Неисправимые

***

Солнечные зайчики бегали по стенам. В открытое окно врывался и будоражил молодые сердца шум весенней улицы. Сидеть в четырех стенах было просто невозможно. Ваня и Лёшка вышли во двор. На дворе кипчаки играли в лапту, и рыжая Элла, примостившись на бревне, читала немецкий роман. На дворе было хорошо, но сламщикам хотелось уйти от шума, где-нибудь полежать на солнышке и поговорить. – Полезем на крышу, – предложил Ванька. По мрачной, с провалами, лестнице они взобрались на крышу полуразрушенного флигеля. После темного чердака резкий свет заставил их зажмурить глаза. – Вот это – лафуза, – прошептал Иван. На крыше только что стаял снег. Лишь местами в тенистых прикрытиях он серел небольшими пятнами… Ржавое железо крыши еще не успело накалиться, но было теплым и приятным, как плюш. Товарищи легли на скате, упершись ногами в края водосточного желоба и заложив руки за голову… Лёшка закурил. Минут пять лежали молча, не шевелясь. Умильно улыбались и, как котята, жмурились на солнце. – Хорошо, – мечтательно прошептал Дипинс. – Хорошо. Так бы и лежал и не вставал. – Ну нет, – ответил Губанов, – я бы не согласился лежать все время. В такой день побузить хочется – руки размять… Он вдруг выпрямился и, нагнувшись к Ваньке, ударил его широкой ладонью по животу. Тот завизжал, завертелся, как вербная тёща, и, схватив за шею Губанова, повалил его на себя. Равные силы сверстников заставили их минут десять бороться за первенство. Наконец Бессмертных победил. Прыгая около лежащего на лопатках Лёши, он кричал: – Здорово! В один хавтайм уложил чемпиона мира. Хесус улыбался широкой калмыцкой улыбкой и хрипел: – Нечестно. На шею надавил, а то бы… Лежать уже не хотелось… Меланхоличность Ваньки сошла на нет, и он уже отплясывал гопака по дряблой крыше флигеля. Под ногу ему подвернулся камень. Ваня схватил его и, размахнувшись, пустил в небо. Острый камень со свистом проделал параболу, скрылся из глаз и упал где-то далеко, на чужом дворе. – Смачно! – воскликнул Лёшка и принялся искать камень, чтобы не ударить лицом в грязь. Камня на крыше не оказалось, и мальчик полез через слуховое окно на чердак. Через минуту он вернулся с полным подолом красного кирпичного щебня. – А ну-ка?! – Черная точка взлетела к небу и погасла. За ней другая… – Так кидаться неинтересно, – сказал Ванька. – Надо цель какую-нибудь найти. Он подошел к краю крыши и заглянул вниз. Внизу узкий проход между двумя стенами занимала помойная яма. Параллельно флигелю вытянулось одноэтажное здание домовой прачечной. Солнце ломало лучи о высокий остов флигеля и золотило верхние рамы окон. Ванька минуту посидел на корточках, как зачарованный глядя на сверкающие стекла, потом протянул руку, взял камень и, не сходя с места, бросил им в стекло. Стекло треснуло, зазвенело и рассыпалось тысячами маленьких брильянтиков. Дипинс поднял голову. Хес стоял возле него и, не сводя глаз, молча смотрел на зияющий оскал свежей пробоины. Потом он взял камень, нацелился и выбил остаток стекла верхней рамы. …Кидали долго, ни на минуту не останавливались, бегали на чердак за свежим запасом щебня, бросали целые кирпичи. Когда в окнах прачечной не осталось ни одного стекла, товарищи переглянулись. – Ну, как? – глупо спросил Лёшка. – Дурак! – буркнул Ванька, заглядывая вниз. Солнце, как и раньше, улыбалось широкой приветливой улыбкой, в воздухе играла весна, но на крыше почему-то стало неуютно; уже не хотелось валяться на скате и прижиматься щекой к плюшу. – Хряем вниз, – сказал Бессмертных. Когда они спускались по мрачной лестнице, Алёша выругался и сказал: – Наплевать… Не узнают… Никто не видел. Ванька ничего не ответил, только вздохнул. Никем не замеченные, они вышли во двор. Малыши все еще играли в лапту, Серый мяч, отлетая от плоской доски, прыгал в воздухе, а Эланлюм сидела на бревнышке и, отложив книгу, мечтательно рассматривала барашковое облачко на синем небе. Лёша и Ваня подошли к ней и, попросив разрешения, уселись рядом на пахучую сосновую поленницу. – Где вы были? – проницательно оглядев питомцев, спросила Элла. Лёшка перекинулся взглядом с другом и ответил: – В классе, Элла Андреевна. – В классе? Что же вы там делали? – Бессмертных пыль стирал. Он дежурный, а я… – Алексей вдруг притворно смутился. – А ты что? – А я… я, Элла Андреевна, сейчас над переводом из Гейне работаю… Эланлюм удивленно вскинула глаза, потом улыбнулась. – Правда? Гейне переводишь? Молодец. Ну что ж, выходит? Губанов заврался. – Очень даже выходит. Я уже сто двадцать строк перевел. Он чувствовал, что Ванька смотрит на него и делает какие-то знаки глазами, но повернуться не мог. – Я вообще немецким языком очень интересуюсь, – продолжал он. – Прямо, вы знаете, как-то… очень люблю немецкий. Вестфальское лицо Эланлюм расцвело. – Я и из Гете переводы делаю, Элла Андреевна. Для Эланлюм этого было достаточно. – Ты должен показать мне все эти переводы. И почему вообще ты раньше не показывал их мне? Пыл разглагольствования внезапно сошел с Лёшки… Он вдруг ни с того ни с сего насторожился и, пробормотав: «Кажется, Максим зовёт» – быстрыми шагами пошел со двора. За ним ринулся и Ванька. Когда они поднимались по лестнице в ИШу, Дипинс спросил: – Зачем ты врал о всяких Гейне и Гете? И откуда ты выкопаешь переводы? Лёшка не знал, зачем он врал, и не знал, откуда выкопает переводы. – Скажу, что сжёг, – успокоил он сламщика. В классе никого не было, кроме Макса и Вадима. Они ходили в Екатерингоф купаться. Пришли мокрые и веселые. Сейчас приятели сидели за партой и о чем-то беседовали. Стинт, по обыкновению, шмыгал носом и размахивал руками, а Эвелон возражал без горячности, но резко и визгливо. – Ты плохо знаешь немецкий язык, поэтому не можешь судить! – кричал Шабанов. – И все-таки повторяю: Гейне непереводим, – визжал Козаков. Дипинс и Хесус прислушались. И тут говорят о Гейне. – Хочешь, докажу, что можно перевести Гейне так, что перевод будет не хуже оригинала? – объявил Макс. Губанов сорвался с места и подскочил к нему. – Слабо, – закричал он, – слабо перевести сто строчек Гейне и немножко Гете! Стинт удивленно посмотрел на него и, шмыгнув носом, ответил: – На подначку не иду. – Ну, милый… Шабанчик… – взмолился «налетчик». Он рассказал товарищу о том, как он заврался перед Эланлюм, и о том, как важно для него выпутаться из этого неприятного положения. Макс забурел. – Ладно, – сказал он, – выпутаемся. Переведу… Для меня это – пара пустяков. Для Губанова снова солнце стало улыбаться, он снова услышал уличный шум и почуял весну. Вместе с ним расцвел и Ванька. После, в компании Лиды и Пятёрки, они ходили в Екатерингоф, купались, смотрели на карусели, толкались в шумной веселой толпе гуляющих и пришли в школу прямо к вечернему чаю. О происшествии на крыше вспомнили, лишь укладываясь спать. Расшнуровывая ботинок, Лёшка нагнулся к Дипинсу и шепнул: – А стекла?.. Ванька ответить не успел. Дежурный халдей Костец громовыми раскатами своего львиного голоса разбудил всю спальню: – Губанов, не мешай спать товарищам! Когда Костец, постукивая палочкой, пошел в другую спальню, Ванька высунулся из-под одеяла и прохрипел: – Ерунда.

***

На другой день погода изменилась. Ночью прошла гроза, утро было радужное, и солнце заволакивали бледно-серые тучи. Но чувствовалась весна. Бессмертных и Губанов встали в прекрасном настроении. За чаем Стинт не на шутку ошарашил сидевшего с ним рядом Хесуса: – А я перевел сто двадцать строк, – шепнул он. – Когда? – позабыв нужную предосторожность, чуть не закричал Хес. – Утром, – ответил Макс. – Встал в семь часов и перевел… И из Гете два стихотворения перевел… После чая Максим передал Лёшке три листа исписанной бумаги и Губанов тотчас же засел за переписку перевода, дабы почерк не дал повода к сомнению в его самодеятельности. Лёшка сидел у окна. Гейне вдохновил его, взбудоражил его творческую жилку. Ему захотелось самому написать что-нибудь. Окончив переписку, он засмотрелся на улицу. На углу улицы рыжеусый полицейский в шлеме хаки улыбался солнцу и стряхивал дождевые капли с непромокаемого плаща. Чирикали воробьи, и под лучами солнца сырость тротуаров стлалась легким туманом. Лёшке захотелось описать эту картину красиво и жизненно. И он написал как мог: Голосят воробьи на мостовой, Смеётся грязная улица... На углу постовой - Мокрая курица. Небо серо, как пепел махры, Из ворот плывёт запах помой. Снявши шлем, на углу постовой Гладит дланью вихры. У кафе - шпана: – Сигарет «Мальборо», «Чапман»! Из дверей идёт запах вина. У дверей - «Шарабан». Лишь одни воробьи голосят, Возвещая о светлой весне. Грязно-серые улицы спят И воняют во сне. Потом он показал это стихотворение товарищам и Сашкецу. Всем стихотворение понравилось, и Дрейк взял его для одного из своих журналов. Дипинс утро провел в музее – составлял таблицу архитектурных стилей. Ионические и коринфские колонны, портики, пилястры и абсиды увлекли его… Ни он, ни Хесус ни разу за все утро не вспомнили о прачечной и о разбитых стеклах. Гроза разразилась в обед. Если говорить точнее, первые раскаты этой грозы прокатились еще за полчаса до обеда. По ИШе прошел слух, что в прачечной неизвестными злоумышленниками уничтожены все стекла. В эту минуту двое сердец тревожно забились, две пары глаз встретились и разошлись. А за обедом, после переклички, когда дежурные разносили по столам дымящиеся миски пшенки, в столовую вошёл Викниксор. Он вошёл быстрыми шагами, оглядел ряды вставших при его появлении учеников, ни на ком не остановил взгляда и сказал: – Сядьте. Потом нервно постучал согнутым пальцем по виску, походил по столовой и, остановившись у стола, по привычной своей манере растягивая слова, произнес: – Какие-то канальи выбили все стекла в прачечной. Глаза всех обедающих оторвались от стынущей пшенной каши и изобразили знак вопроса. – Вышибли стекла в пяти окнах, – повторил Викниксор. – Ребята, это вандализм. Это проявление дегенератизма. Я должен узнать фамилии негодяев, сделавших это. Алёша посмотрел на Ивана, тот покраснел всем лицом и опустил глаза. Викниксор продолжал: – Это вандализм – бить стекла, когда у нас не хватает средств вставить стекла, разрушенные временем. Еле досидев до конца обеда, Ванька позвал Алексея: – Пойдем поговорим. Они прошли в верхнюю уборную. Там никого не было. Иван прислонился к стене и сказал: – Я не могу. Мы действительно были скотами. – Пойдем сознаемся, – предложил Губанов и закусил нижнюю губу. Бессмертных секунду боролся с собой. Он надулся, зачем-то потёр щеку, потом взял Лёшку за руку и сказал: – Пойдём. По лестнице наверх поднимался Викниксор. Когда он прошёл мимо них, Губанов обернулся и окликнул: – Виктор Николаевич. - Викниксор обернулся. – Да? Отвернувшись в сторону, Хесус сказал: – Стекла в прачечной били мы с Бессмертных. Наступила пауза. Викниксор молчал, ошеломленный слишком скорым признанием. – Прекрасно, – произнес он, подумав. – Можете оба отправляться домой, ты – к матери, а ты – к брату. Ударил гром. Дипинс подошёл к окну, закрыл лицо руками и съёжился. – Виктор Николаевич! – визгливо прокричал он. – Я не могу идти. У меня мать больная… Я не могу. Губанов стоял возле Ваньки, стиснув зубы и руки. – Извините, Виктор Николаевич… – начал было он. – Нет, без извинений. Отправляйтесь вон из школы, а через месяц пусть зайдут ваши матери. Скажите спасибо, что я не отправил вас в реформаторий. И, повернувшись, он зашагал в апартаменты Эланлюм. Хес проводил его взглядом и, хлопнув по плечу Ваньку, сказал: – Идём, Недотыкомка.

***

– Домой я идти не могу, – сказал Ванька. – И мне не улыбается, – хмуро пробасил Губанов. Они сидели во дворе, на сосновой поленнице, где накануне разговаривали с Эланлюм. День клонился к концу. Серые тучи бежали по небу, обгоняли одна другую и рассыпались мелкими каплями дождя. Дипинс сидел, как женщина, сомкнув колени и подперев ладонью щеку. На коленях у него лежал маленький серый узелок. В узелке было два носовых платка, книжка афоризмов Козьмы Пруткова и первый том «Капитала». Ванька сжал руками узелок, поднял голову и вздохнул. – Чего вздыхать? – сказал Лёшка. – Вздохами делу не поможешь. Надо кумекать, что и как. Домой ведь не пойдем? – Нет, – вздохнул Ваня. – Ну, так надо искать логова, где бы можно было кимарить. – Да, – согласился Иван. Товарищи задумались. – Есть, – сказал Лёшка. – Эврика! Во флигеле под лестницей есть каморка, хряем туда… Они встали и пошли к флигелю. В лестнице, по которой они вчера поднимались на крышу, несколько ступенек провалилось, и образовалась щель. Товарищи пролезли через нее и очутились в узкой темной каморке. Лёшка зажег спичку… Желтоватый огонек млел и мигал в тумане. Оглядев помещение, товарищи поежились. Кирпичные стены каморки были слизисты от сырости… Коричневый мох свисал с них рваными клочьями… На полу были навалены старые матрацы, рваные и грязные… Ноги вязли в серой, слипшейся от сырости мочале… – Комфорт относительный, – сказал Губанов, и, хотя произнес он это с усмешкой, голос его прозвучал глухо и неприятно. – Противно спать на этой гадости, – поморщился Ванька и ткнул ногой в мочальную груду. – Что же делать? Ничего, брат, привыкай. Алёша, которому приходилось в жизни ночевать и не в таких трущобах, подав пример, подавил отвращение и опустился на мокрое, неуютное ложе. За ним улегся и Ванька. Немного поговорили. Разговоры были грустные и все сводились к безвыходности создавшегося положения. Потом заснули и проспали часов шесть. Разбудили яркий свет и грубый голос, будивший их. Товарищи очнулись и вскочили. В отверстие на потолке просовывалась чья-то голова и рука, державшая фонарь. – Вставай, вставай! Ишь улыглысь… Это был Мефтахудын. Товарищи окончательно проснулись и сидели, уныло позевывая. – Жалко тебе, что ли? – протянул Лёшка. – Ны жалко, а ныльзя… Выктор Николайч сказал: обыщи вэсь дом, если сыпят – витащи. – Сволочь, – пробурчал Ванька. – И ваабще здесь спать нельзя. – Почему нельзя? – спросил Бессмертных. – Сыпчики ходят. – Какие сыпчики? – удивился Ванькп. – Сыпчики… С шпалырами и вынтовками. – Сыщики, наверное, – решил Лёшка. – Он нас запугать хочет. Нет, Мефтахудын, – обратился он к сторожу. – Мы отсюда не уйдем… Идти нам некуда. Мефтахудын немного посопел, потом голова и рука с фонарем скрылись, и сапоги татарина застучали по лестнице вниз. Товарищи снова улеглись. Засыпать было уже труднее. В каморку пробрался холод, мальчишки дрожали, лежа под Ванькиным пальто и под двумя рваными, мокрыми тюфякями. – Разведём огонь, – предложил Лёшка. – Что ты! – испугался Дипинс. – Тут солома и все… Нет, еще пожар натворим. – Глупости. Алёша а вылез из-под груды матрацев и принялся расчищать мочалку, пока не обнажился грязный каменный пол. Тогда он положил на середину образовавшегося круга небольшой пучок мочалы и зажег спичку. Просыревшая насквозь мочала не зажигалась. – У тебя нет бумаги? – спросил Губанов. – Нет, – ответил Ванька, – у меня книги, а книги рвать жалко. Лёшка порылся за пазухой и вытащил бумажный сверток. – Это что? – спросил Ванька. – Генрих Гейне, – протянул Алексей жалким голосом и в темноте грустно улыбнулся. Он скомкал один лист и поджег его. Пламя лизнуло бумагу, погасло, задымилось и снова вспыхнуло. – Двигайся сюда, – сказал Хес. Дипинс подвинулся. Они сожгли почти весь перевод Гейне, когда на лестнице раздались шаги. Лёшка обжег ладони, в мгновение погасив костер. В отверстие снова просунулась рука с фонарем и на этот раз уже две головы. Раздался голос Сашкеца: – Эй вы, гуси лапчатые! Вылезайте! Бессмертных и Губанов прижались к стене и молчали. – Ну, живо! – Лезем, – шепнул Лёшка. По одному они вылезли через отверстие на лестницу. Вылезли заспанные и грязные, облипшие мокрой мочалой и соломой. Ничего не сказали и стали спускаться вниз. Сашкец и Мефтахудын проводили их до ворот. Сашкец стоял, всунув рукав в рукав, и ёжился. – Нехорошо, дядя Саша, – сказал Бессмертных. – Что ж делать, голубчики. – распоряжение Виктора Николаевича, – ответил Алникпоп. И, затворяя калитку, добавил: – Счастливо! На улице было холодно и темно. Фонари уже погасли, луны не было, и звезды неярко мигали в просветах туч. Ванька и Лёшка медленно шли по темному большому проспекту. Прошли мимо залитого огнями ресторана. – Сволочи, – буркнул Иван. Это относилось к придуркам, которые пировали в этот поздний ночной час. Ребята уже чувствовали голод. Дошли до Невского. На Невском ночные таксисты грелись в машинах. – Идём назад, – сказал Лёшка. – Стоит ли? – протянул Вань ка. – Всё равно спать не дадут. – Ни черта, идем. Снова пришли к зданию ИШи. Предусмотрительный Мефтахудын закрыл ворота, пришлось пролезать сквозь сломанную решётку, запутанную колючей проволокой. Никем не замеченные, залезли под лестницу и заснули.

***

Утром по привычке проснулись в восемь часов. Когда вышли во двор, в ИШе звонили к чаю. Нежаркое солнце отогревало землю, роса на траве испарялась легким туманом. За дровами, с веревкой и топором в руках, вышел Мефтахудын. Он вытер ладонями лицо, посмотрел на восток и зевнул. Увидев мальчишек, подошел. – Что, в флыгэли начивали? – Нет, – испугался Ванька. – Нет. Мы не в флигеле… Мефтахудын засмеялся. – Знаем я, сам видел, как лезли. Потом посмотрел на небо и добавил: – А минэ што – жалко, что ли. Я свой дэла сдэлал. Лёшка хлопнул татарина по плечу. – Знаю! Когда Мефтахудын ушел, он предложил: – Пойдем в ИШу… Они поднялись в школу и прошли на кухню… Староста и дежурный напоили их чаем, позвали Дрейка и Стинта. – Ну как? – сочувственно спросил Макс. – Плохо, – ответил Хесус. – Больше гопничать нельзя. Холодно. – Д-да, – протянул Ден. – А вы все-таки поскулите у Викниксора, – может, разжалобится. Напившись чаю, сламщики, по совету товарищей, пошли к заведующему. – Войдите! – крикнул он, когда они постучались к нему. Ребята вошли и остановились у дверей. – Вам что? – Простите, Виктор Николаевич… – Нет… Я сказал: из школы вон. Мне таких мерзавцев не нужно. Повернулись, чтобы уйти. – Впрочем… Если вставите стекла, то… – То? – То… Можете через месяц вернуться в школу. – Спасибо, Виктор Николаевич. Вышли… Сделалось совсем грустно и тяжело. – Это что же значит? – проговорил Лёшка. – Если не вставим стекла, так и совсем можем не являться? Так, что ли? – Видно, так, – вздохнул Бессмертных. – Надо мыслить, где достать денег. Стекла вставлять, как видно, придется. Они снова вышли во двор. – Идем на улицу, – сказал Ванька. Прекрасный весенний день не доставил им обычного удовольствия. Шли медленно – куда глаза глядят. – Что-нибудь надо продать, – сказал Дипинс. – Да, – согласился Хес. – Надо что-нибудь продать… А что? Оба задумались. Шли мимо Юсупова сада. – Зайдём, – предложил Лёшка. Зашли, уселись на скамейку… В саду весна чувствовалась ярче, чем на улице. Набухали почки, и на берегу освободившегося от льда пруда пробивалась первая травка. Ребята сидели и думали. – У меня есть одна вещица, – покраснев, заявил Алексей. – Какая вещица? – Зуб. Он снял кепку и, отогнув подкладку, вытащил оттуда что-то маленькое, завернутое в бумажку. – Золотой зуб, – повторил он. – Я его осенью в Екатерингофе нашел… Думаю, что можно продать. Ванька улыбнулся. – Зачем же ты его столько времени берег? Лёшка покраснел еще больше. – Глупо, конечно, – сказал он, – но говорят, что зуб приносит счастье. – Счастье, – усмехнулся Ванька. – Много он тебе счастья принес. Немного подумав, Губанов всё же решил продать зуб. – А я что продам? – сказал Бессмертных. Он развязал узелок. Вынул марксовский «Капитал». – Дадут что-нибудь? Лёшка взглянул на заглавие. – Думаю, что не дешевле моего зуба стоит. Ванька перелистал страницу и положил книгу обратно в узелок. – Нет, – сказал он, – Маркса продавать не могу… Я лучше сапоги продам. Ботинки у него были новенькие, английские. Брат зимой привез, когда приезжал навещать. – Продам, – решил Ванька. Дипинс тут же снял ботинки и завернул их в узелок. – Идём, – сказал он. Они вышли из сада. Ванька с прошлого лета не ходил босиком и сейчас шел неуверенно, подпрыгивая на острых камнях. Сперва зашли в ювелирный магазин. Толстый еврей-ювелир долго рассматривал зуб, сначала простым, затем вооруженным глазом, потом посмотрел на парней и спросил: – Откуда у вас это? – Нашли, – ответил Хес. Ювелир минуту раздумывал, потом бросил зуб на чашку миниатюрных весов и, не спрашивая о пене, вынул и положил перед товарищами две двухтысячные купюры. – Мало, – сказал Губанов. Ювелир взял бумажки, чтобы спрятать. – Ладно, давай, – проговорил Лёшка и, спрятав дензнаки в карман, вместе с Ванькой вышел из магазина. – Спекулянт чертов! – буркнул он. Из магазина пошли на Александровскую толкучку, где за шесть тысяч продали первому попавшемуся маклаку Ванькины английские ботинки. В ИШу поехали на трамвае: устали за сутки и имели возможность позволить себе такую роскошь. К Викниксору в кабинет вошли без всякой робости. – Опять? – спросил тот. – В чем дело? – Получите за ваши стекла, – сказал Алексей и выложил перед завшколой десять тысяч рублей. Викниксор посмотрел на деньги, присел к столу и написал расписку. – Возьмите, – хмуро сказал он. Потом смягченным тоном добавил: – Через месяц приходите. Товарищи вышли. – Куда идти? – тихо спросил Ванька. – Домой, – ответил Лёшка, – больше идти некуда. Сходили в класс, попрощались с товарищами и разошлись – один на Мещанскую, другой на Васильевский остров.