Неисправимые

***

Уже час ночи. Утомившиеся за день ишцы спят крепким и здоровым сном. В спальне тихо. Слышно только ровное дыхание спящих. В раскрытые окна врывается ночной ветерок и освежает комнату. Все спят, только Мазеллов и Дрейк, мечтательно уставившись в окно, шепотом разговаривают. Товарищам не спится. Их кровати стоят как раз у окна, и прохладный воздух освежает и бодрит разгорячённые тела. – Ну и погодка, – вздыхает Илья. – Да, погодка что надо, – отвечает Денис. Коряков минуту молчит и чешет голову, потом вдруг неожиданно говорит: – Эх, Дениска! Сказать тебе? Задумал я одну штуку!.. – Какую? – Ты только не смейся, тогда скажу. – Чего же смеяться, – возмущается Коломиец. – Что же мы – разве не пара с тобой? – Правда, – говорит Илюха. – Мы с тобой вроде как пара. – Конечно, пара. Ну? – Что ну? – Какую штуку? – Есть у меня, понимаешь, мечта одна, – тихо говорит зеленоглазый, умилённо глядя на кусочек неба, виднеющийся из-за переплета окна. – Хочу я, брат, рэпером стать. Лирику писать буду. Дрейк вздрагивает и быстро поднимает голову над подушкой. – И ты? – Что и ты? – И ты об этом мечтаешь? – А разве и ты? – изумился Маз, и блондин смущенно признается: – И я. Только я хочу диджеем быть. Артист из меня не получится. Не моё это, песни петь, танцевать. А вот чувство ритма у меня есть. – Чувство ритма? Это как? – интересуется Илья, имеющий довольно смутное представление о том, что это такое и с чем его кушают. – Это наша способность улавливать повторяющиеся звуковые паттерны и воспроизводить их. – говорит Ден. – По сути, это внутренний метроном, который помогает нам синхронизироваться с окружающим миром. Даже в темноте видно, как Мазеллов вдумчиво смотрит на парня, переваривая все им сказанное. – Ну вроде понял, – говорит он, придвигаясь к другу, и, помолчав, добавляет: – А давай ты моим диджеем будешь? Это было слишком неожиданно. Коломиец сражен. Минуту он молчит и соображает, потом спрашивает: – Ты правда этого хочешь? – А ты думал я тебя не приглашу? А вообще, ты знаешь, это здорово, что у нас одна мечта с тобой. – Еще бы, – соглашается Денчик. – Вдвоем легче будет. Ведь я, ты знаешь, давно уже думал: как выйдем из ИШи, – так сразу квартиру снимем, будем больше стримить и с твоими концертами по стране ездить. – А выручка с концертов? – Что выручка? – Как делить то будем? – На пополам естественно, а ты как думал? – Думал что будет у нас общий счёт и на нем все деньги. – Ну тоже можно. А псевдоним какой возьмешь? Мазеллов? – Хе! Угадал, только чуть-чуть по другому пишется. Mzlff. Дрейк уже загорелся. – А ты знаешь, ведь это не так сложно все. Выйдем из ИШи, получим выпускное и привет свободная жизнь. Эх, даже подумать приятно!.. Стримы... Известность... Концерты.. Заграницы.. Солнце… пальмы там всякие… виноград… Море… Шиково заживём, Илюшка , а? У Дениса, за всю жизнь не выезжавшего из Питера дальше Лигова и Петергофа, представление о заграницах самое радужное. Умудренный жизненным опытом Коряков несколько охлаждает его пыл. – А деньги? – спрашивает он, иронически усмехаясь. – Какие деньги? – Как какие? А на что жить будем? Да и на дорогу… Ведь зайцами небось не поедем. – А что? Мы же уже стримить начали и донаты неплохие приходят. Заживём! – Надеюсь – говорит мрачным голосом Илья. Денис задумывается, смотрит в одну точку и молчит. Он пристально смотрит в окно, за которым синеет ночное питерское небо, и вдруг радостно вскрикивает: – Эврика! – Ну? – Деньги надо копить. – Спасибо! Весьма вам благодарен. Очень остроумная идея. – А что? Конечно, остроумная. Начнем копить сейчас же, с этой минуты. Глядишь, к выходу на свою квартиру накопим. На свою, не на съёмную! Блондин приподнимается, стаскивает с табуретки свои штаны и деловито роется в карманах. Потом извлекает оттуда телефон, открывает приложение и показывает парню. – Вот. От слов перехожу к делу. Вношу первый вклад. У меня полсотни кусков есть. Если и у тебя есть, – давай в общую кассу. Дрейк открывает сбор и отправляет туда свои пятьдесят тысяч, а Мазеллов в это время вносит ещё шестьдесят. – Начало положено, – торжественно заявляет Денис, закрывая приложение и отправляя телефон обратно в карман. Для пущей торжественности парни закрепляют свой союз крепким рукопожатием. И долго еще шелестят в тишине приглушенные голоса, долго не могут заснуть влюблённые и все говорят, строят планы и мечтают. Изредка в их речь врывается лай собаки, свист полицейского или пьяный шальной выкрик забулдыги, которого хмель завел в неизвестные ему края.

***

Все чаще и чаще замечали ишцы, как уединяются и шепчутся между собой Дрейк и Мазеллов. Сядут в углу в стороне от всех и долго о чем-то говорят, горячо спорят. Сперва не обращали внимания. Ведь они пара все-таки, мало ли у людей общих дел. Но дальше стало хуже – парочка совсем одичала, отдалилась от коллектива, и дошло до того, что ни тот ни другой не являлись на заседание Цека. В Цека было всего пять человек, и отсутствие почти половины цекистов, конечно, было замечено. Ребята возмутились и сделали сламщикам выговор, но те и к этому отнеслись совершенно равнодушно. Все больше и больше отходили Дегис и Иль от Движухи. «Идея» захватила целиком обоих. Уже не раз Максим напоминал Дену: – Пора бы «Движ» выпускать. Две недели газета не выходит. На собрании взгреют. Но блондин выслушивал его рассеянно. Говорил, глядя куда-то в сторону: – Ладно, сделаем как-нибудь. Оба парня стали необычайно рассеянны и сварливы. Уже давно оба перестали ходить на занятия Движухи, и по-прежнему их головы были заняты только одним: набрать денег к выходу, купить квартиру и ездить с концертами. Вечерами сидели в уголке и мечтали. А в Движухе тем временем росло недовольство, глухое, но грозное. – Что же это? Долго будет так продолжаться? – Работу подрывают! – Недисциплинированные члены! – А еще в Цека забрались! Ячейка волновалась. Однажды на общем собрании юнкомцев обсуждался вопрос о новых членах. Среди вновь вступавших было много недозревших, которым необходимо было присмотреться, прежде чем самим работать в Движухе. При обсуждении кандидатур большинство Движения высказалось в этом духе. Другая же сторона – Дрейк, Мазеллов и примкнувший к ним Кашин – яростно отстаивала противоположную линию. – Вы неправы, товарищи, – горячился Ден. – Вы неправы. Наша организация сама по себе несовершенна и не узаконена. Мы еще сами незрелые. – Как сказать. Может быть, Коломиец о себе говорит, – ядовито вставил Стинт. – Нет. Я не только о себе говорю, а говорю о всех. Мы незрелы, но все же развиты более остальных, и наша прямая задача – как можно больше вовлекать новых членов, пусть даже малоподготовленных, но желающих работать. И именно здесь, у нас, в организации, они будут шлифоваться. – Кто же их будет отшлифовывать? – пискнул Козаков ехидно. Дениса передернуло. – Конечно, не Эвелон, социальные взгляды которого в первобытном состоянии, – отпарировал он. – Новых членов будет отшлифовывать среда и общее стремление к одной цели. Пример такой шлифовки у нас уже есть. – Укажи! – крикнул кто-то из сидевших. – И укажу, – разгорячился Ден. Потом он обернулся к Корякову : – Илья, расскажи про Пятёрку. Мазеллов поднялся, шмыгнул носом и проговорил: – Факт. Баранов отшлифовался. От бустеровских похождений до Движухи путь далекий. Однако вы все знаете, что этот путь он прошел хорошо. Взгляните на Пятёрку – вот он сидит. Разве можно теперь поверить, что Кирилл тискал кофе? Нельзя. Кирилл сейчас у нас лучший член. О чем же говорить-то? Вид смущенного Баранова на минуту убедил всех в правоте меньшинства. Однако выступившие вслед за тем Шабанов и Бессмертных с треском разрушили все доводы Корякова и Коломийца. Собрание единодушно постановило: «Прием членов ограничить. Каждый вступающий вновь должен выдержать месяц испытательного срока, затем месяц кандидатуры с рекомендациями трех членов и наконец месяц учебной подготовки». Огорченное провалом меньшинство голосовало против, а потом, взобравшись на подоконник, вытащило из карманов папироски и отказалось принимать дальнейшее участие в собрании. – Это неправильно. Это же обессиливание ячейки, насильственный зажим, – горячился разнервничавшийся Ден, злобно обкусывая кончик стгареты и сплевывая прямо на улицу. Кашин и Коряков поддакивали ему. После этого обсуждался вопрос об Октябрьском спектакле. Когда все высказались, Стинт сделал попытку примирить меньшинство. – Эй вы, на окне! Как ваше мнение о проведении вечера? – Мы воздерживаемся от мнений, – буркнул Илья. – И предпочитаете курить? – Хотя бы так. Максим взволновался, потом притворно равнодушно заявил: – Между прочим, мне кажется, надо обдумать вопрос о курении в Движухе. И вообще стоит ли членам нашей организации курить? – Ишь гусь, – злобно хихикнул Ден. – Сам не куришь, так под нас подкапываешься. Номер не пройдет. Решайте не решайте, а курить будем. – Как решим, – протянул Шабанос. Дальше Дрейк не выдержал и вышел за дверь, за ним последовал и Мазеллов, а ДК, минуту постояв в нерешительности, погасил о подошву окурок и сел за стол. На повестку дня был поставлен вопрос о курении. Большинством голосов постановили: в помещении Движухи не курить.

***

– Не курить, значит! Ну что ж, ладно, не будем курить в Движухе, – посмеивался Мазеллов, читая протокол собрания, вывешенный на стене. – Это нарочно. В пику нам. Максим свое влияние и силу показать хочет. Предостерегает нас, – бормотал Дрейк. Постановление разъярило обоих. Парни настолько разгорелись боевым задором, что даже забыли о своей идее. – Надо бороться. Пусть они знают, что и мы имеем право говорить. Мы им покажем, что они неправы, – горячился Ден. – Правильно, – согласился Илья. – Мы должны говорить. А говорить веско и обдуманно можно только через печатный орган, следовательно… – Ну? – Следовательно… Коломиец насторожился. – Ты хочешь сказать: следовательно, нужно издавать орган, через который мы можем говорить с Движухой? – Да, друг мой, ты прав, – заключил Коряков, снисходительно улыбаясь. Блондин задумался, усиленно почесывая ногтем переносицу, потом попробовал протестовать: – А «Движ» как? Ведь и «Движ» я же издаю. Следовательно… – Да, опять следовательно… Следовательно, нужно либо бросить его, либо совместить с новым изданием. Да чего ты беспокоишься? Совместишь. А новый орган нам необходим. – Да, ты прав. Вечером в углу, в стороне от класса, сидели оба и что-то яростно строчили. Никто не обращал внимания на притихших парней, но Стинт, хорошо знавший характер обоих, уже забеспокоился, чувствуя, что готовится что-то недоброе. Он несколько раз пытался пронюхать, что замышляют оппозиционеры, но ничего не смог выпытать и стал ждать, предварительно уведомив о готовящемся своих сторонников. – В случае если что особенное, – сразу по коммунистической тактике! С корнем вырвем разлагающий элемент. – Ясно, – пискнул Эвелон. – Правильно, – поддакнул Бессмертных, а потом, сморщившись, нерешительно добавил: – Только жалко, Шабанчик, ребята дельные. – Какие бы они ни были, но, если они мешают нам, мы должны их обезвредить, – сурово отрезал Макс, и его маленькая фигурка дышала такой решимостью, что Дипинс, при всей своей симпатии к парочке бузотеров, не в силах был протестовать. А утром вышла в свет новая газета – «День». В передовице сообщалось о том, что газета выходит не регулярно, а по мере накопления материала, но что линия газеты будет строго выдержана. В газете каждый может выступать с обсуждением и критикой всех школьных мероприятий. «Все могут писать и свободно высказываться на страницах нашей газеты. «День» будет следить за всем и все обсуждать», – громко повествовала передовица, а чуть пониже шла статья, содержание коей всколыхнуло весь Движ. Статья содержала ряд резких выпадов против руководства Движухи. Собственно, Движению был посвящен весь номер, за небольшим исключением, и даже карикатура высмеивала манию секретаря Движения писать протоколы. На рисунке был изображен Дипинс, в одной руке держащий сигарету, а в другой кипу протоколов и спрашивающий сам себя: «Что вреднее – курение табака или писание протоколов?» Такой резкий выпад оппозиции возмутил Движение и особенно Ваню – Бебэ, который чрезвычайно обиделся. Больше всего возмутило ячейку то, что под газетой стояло: «Редактор: Коряков, издатель: Коломиец». Это был открытый вызов. Еще не было случая, чтобы члены Движения выступали против своего коллектива, и вдруг такая неожиданность. Решили созвать расширенный пленум. Ввиду важности вопроса пришлось отменить трудовой субботник. Предстояла горячая схватка. – Смотрите, ребята, не сдавай! – волновался Стинт, когда собрались все выделенные делегаты. – Мы идем за движением Первых. Мы должны на них равняться. Либо за, либо против – и никаких гвоздей. Уже пленум был в сборе. Собралось семь человек. Не было только Дениса и Ильи. За ними послали, и минуту спустя оба они, насупившись, вошли в комнату и сели. Стинтик открыл заседание и взял слово. – Сегодня, товарищи, мы вынуждены были неожиданно для всех созвать совещание, поводом к которому послужил выход газеты «День» – газеты, которую вдруг, без согласования с нами, начали издавать наши же товарищи из Цека. Газета «День» выпущена с явной целью подорвать авторитет Движения. Положение создается очень опасное. Мы будем говорить прямо. «День», если не совсем, то наполовину, может разложить нашу организацию, так как, я еще раз говорю, против Движения выступают сами восемьдесят девятые – члены Цека. Мы-то, конечно, знаем, что за члены Цека Коломиец и Коряков, мы-то помним их пьяные выходки с Бустером, но массы этого не знают, и массы будут им верить, так как печать – самое убедительное средство борьбы, а Дрейк и Мазеллов, мы должны признаться, самые талантливые ишские журналисты. Максим на минуту остановился, наблюдая за действием своих слов, но тут же увидел безнадежность положения. Лесть его не подействовала. Парочка, по-видимому, даже и не думала о раскаянии. Оба они сидели и нахально-дерзко оглядывали противников. Тогда Максим перешёл к делу. – Ребята, надо ставить вопрос ребром. Либо Коломиец и Коряков должны будут немедленно прекратить издание своей газеты и выпустить очередной номер «89Движ», в котором публично признают свои ошибки, либо… – Что – либо? – со зловещим хладнокровием спросил Ден. – Либо мы будем принуждены обнародовать прошлое членов Цека, снять их с постов и… если не совсем… то хоть на месяц исключать из Движения. Мы должны держать твердую дисциплину. – Ну и держите себе, братишки! – истерично выкрикнул блондин. – «День» мы не прекратим, наоборот, мы его сделаем ежедневным. Прощайте. Дверь хрястнула за ними и тотчас Движуха поставила вопрос об их исключении. Постановление провели и парочку исключили. Тут же была выбрана новая редколлегия, которой поручили экстренно выпустить номер «Движа» с опровержением. Лиду назначили издателем, Дипинса – редактором. Едва разошелся пленум и опустел Движ, новая редколлегия уже взялась готовить номер, и на другой день с грехом пополам «89Движ» вышел. Две недели исправительная школа жила в лихорадке, наблюдая за борьбой двух течений. На стороне Движени был завоеванный ранее авторитет, на стороне Ильи и Дениса – техника, умелое направление газеты и симпатии тех ребят, которых Стинт и его группа не пускали в Движуху. Дрейк и Мазеллов после выхода нового «Движа» развили бешеные темпы. «День» стал ежедневной газетой, а впоследствии к нему прибавился еще и вечерний выпуск. Новый «Движ» был слишком медлителен и слаб, чтобы бороться с газетой, вдруг сразу получившей такое распространение и популярность. Дела в ячейке шли все хуже. «День» медленно, но верно вдалбливал ишцам, что линия Движения неправильная, а сам Движ мог только на митингах парировать удары оппозиции, так как орган их не в силах был поспеть за органом парочки. Массы отходили от Движения, стали недоверчивы, и только читальня по вечерам помогала Движухе бороться с Дрейком и Мазелловым, но и та висела на волоске. Восемьдесят девятым было хорошо известно, что три четверти всех книг в читальне принадлежит оппозиции и что рано или поздно читальню разорят. И это случилось. Раз вечером в Движуху вошли Денис и Илья. Был самый разгар читального вечера. Десятки ишцев сидели за столами и рассматривали картинки в журналах и книгах. Коломиец остановился у двери, а Коряков подошёл к Максиму и с изысканной корректностью произнес: – Разрешите взять наши книги? Шабанов побледнел. Он ждал этого давно, но теперь вдруг струсил. Разгром читальни отнимал последнюю возможность привлечь и удержать массы. Однако надо было отдать. – Берите, – равнодушно бросил он, но Бессмертных, стоявший рядом, услышал в голосе Макса необычайную для него дрожь. – Берите, – повторил Стинт. Под хихиканье и насмешки над обанкротившимся руководством парни отбирали свои книги, но теперь их уже не интересовало падение и гибель Движения и брали они свое только потому, что для пополнения своего «квартирного фонда» решили загнать книги на барахолке. Воевать товарищам надоело. Они снова вспомнили свою идею и отвели в газете целую полосу под отдел «Музыка», где помещали рецензии о песнях и портреты известных музыкантов. Движение получило передышку и стало выправляться.