Ночь, которую не вернуть

«Мы не выбираем, кого любим. Но мы выбираем, что с этим делать.»

― Грегори Хаус

Не здесь и не сейчас Он снова смотрел в окно. Одной рукой вертел трость, другой держал пластиковый стакан с остывшим кофе. В кабинете было так тихо, что даже тиканье настенных часов раздражало. Щёлкнула дверь. Но он даже не обернулся — по стуку каблуков уже знал, кто вошёл. — Всё ещё пьёшь этот машинный отстой? — голос Стейси был знаком до боли. — Мне нравится вкус пустоты, — отозвался Хаус. — Особенно с нотками сожаления и перегретого пластика. Он медленно повернулся. Их взгляды встретились — и в ту же секунду между ними снова натянулась та самая ниточка, хрупкая, электрическая, слишком знакомая. Стейси сделала шаг. Потом ещё один. Он не шевелился. Она приблизилась вплотную, потянулась, вцепилась в лацканы его пиджака и впилась в его губы. Слишком резко, слишком жадно. Словно это был вопрос жизни и смерти. Он ответил, не задумываясь. Губы Хауса были сухими, но в этом поцелуе было что-то первобытное — словно оба вдруг вспомнили, какими были до всего. Его руки скользнули ей под футболку, грубовато, но жадно, будто он снова имел на это право. — Хаус... — сорвалось с её губ, сбито, почти на стон похоже. Но в следующий момент она остановилась. Резко отпрянула, будто в голове щёлкнул выключатель. — Не здесь и не сейчас, — выдохнула она, пытаясь унять дыхание. Он застыл, не отрываясь смотрел на неё — как будто пытался прочитать мысли. В глазах у него не было злости, но и понимания тоже. Только напряжённое молчание. Она провела пальцами по его щеке. Поцеловала — мягко, почти с сожалением. И ушла, не сказав ни слова. Дверь закрылась. А в воздухе остался только запах её духов и ощущение, что что-то снова ушло — насовсем или почти. Не лезь Баночка с надписью Vicodin лежала на столе, как улика. Кэмерон смотрела на неё, не говоря ни слова, а потом, не выдержав, взяла в руки и потрясла. Внутри громко перекатились две таблетки. Утром она была полной. Сейчас — почти пуста. Хаус сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, с видом человека, которому абсолютно наплевать, кто и что думает. Но пальцы всё же нервно постукивали по ручке трости. — Сколько Викодина вы приняли за последние сутки, доктор Хаус? — тихо спросила Кэмерон, не отрывая взгляда от оранжевой бутылочки. — Беспокоишься, что я прямо на глазах начну пускать пену изо рта? — хмыкнул он. — Милое, но излишне драматичное. — Нет, — сказала она спокойно. — Я беспокоюсь, что вы просто не рассчитаете дозу. Вы последнее время... слишком напряжены. Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то хищное — как у животного, которого разбудили во сне и сунули в лицо фонарик. — У тебя нет медицинской лицензии на мою личную жизнь, — резко бросил он. — Я врач. Я знаю свою норму. У меня болит нога. Этим всё объясняется. — Но вы его пьёте не только из-за ноги. Её голос был тихим, но твёрдым. Слишком твёрдым. Его терпение лопнуло. Хаус резко вскочил, и трость с глухим стуком упала на пол. В глазах — ярость, в груди — давление, в голове — звон. Он смотрел на неё, как будто сейчас сорвётся. Но вместо слов вырвался только рваный, тяжёлый выдох. Он осел обратно в кресло, упёрся локтями в стол и сжал виски. Боль в затылке давила, тупая, глухая — как последствия неудачного наркоза. Всё тело словно гудело. Семь таблеток. В два приёма. За два часа. Уилсон бы сейчас закатил глаза. «Две таблетки каждые четыре часа, Грег. Не больше. Не шути с этим». Он знал. Но всё равно переборщил. — Уйди, — пробормотал он глухо, не открывая глаз. Кэмерон молчала. Несколько долгих секунд. Потом мягко поставила баночку обратно на стол. Повернулась. И ушла, закрыв за собой дверь. В кабинете снова стало тихо. Только боль осталась — тянущая, подлая, и вовсе не только в ноге. Крыша Принстон засыпал. Огни окон гасли один за другим, улицы пустели, и лишь далёкий шум проезжавших машин напоминал, что где-то там жизнь всё ещё двигалась. А здесь, на крыше Принстон-Плейнсборо, всё замерло. Хаус сидел на краю бетонного парапета, ноги свесив вниз. В одной руке он держал трость, в другой — оранжевую баночку. Он не смотрел на неё, просто крутил в пальцах, прислушиваясь к стуку таблеток внутри. Стук был мерный, как метроном. Как отсчёт. Он ушёл сюда сразу после разговора с Кэмерон. Спрятался. Как всегда. Ночь была тёплой, звёзды яркими. Но он не смотрел на небо. Он смотрел в темноту, где город растворялся в себе самом. Она знала, где его искать. Маленькие ладони легли на его плечи — неожиданно, но совсем не пугающе. Он знал эти руки. Узнал бы их даже во сне. — Стейси, — выдохнул он. Накрыл одну из её ладоней своей. Тёплой, тяжёлой, с сухой кожей. Пальцы чуть дрожали. — Ты не изменился, — сказала она, тихо. — Как прятался здесь в молодости, так и прячешься до сих пор. Он не ответил. Стейси обошла его и села рядом. На пару секунд наступила тишина. Потом её взгляд упал на знакомую баночку, наполовину торчащую из кармана его пиджака. — Ты мне тогда отказала, — тихо сказал Хаус. — Хотя сама же поцеловала. Она слабо улыбнулась, будто самой себе. — Потому что нас могли увидеть. Внизу был Марк. Он до сих пор под наблюдением твоих врачей. Я не могла... — она опустила глаза. — Ты этого хотел? Он посмотрел на неё. И не ответил. Вместо слов — короткое движение. Он приблизился, медленно, будто бы спрашивал взглядом: можно? И в следующую секунду она уже тонула в его дыхании, а он — в её губах. Поцелуй был не мягкий, не нежный. Он был голодный. Безжалостный. Как у тех, кто слишком долго притворялся, что всё давно в прошлом. Одежда падала на бетон, шурша и путаясь. Сначала её. Потом — его. Он целовал каждый сантиметр её кожи, как будто пытался выучить заново. Его руки были везде — нежные и грубые одновременно, будто в них жила вся тоска по ней, накопленная за годы. Она стонала, просила не останавливаться. Он отвечал телом, губами, дыханием. Одна из его ладоней дрожала — не от страха, от боли в ноге — но он не остановился. Презерватив защёлкнул, как последний замок перед тем, как они полностью забыли, где находятся. Он вошёл резко, и вместе с этим они оба задохнулись. Двигались в унисон, будто ничего другого в этом мире не существовало. Как будто не было больницы, не было прошлого, не было Марка. Только двое. И ночь. И их общая, такая знакомая боль. — Грег... Имя, прошептанное еле слышно, сорвало с него последний сдерживающий барьер. Он застонал — хрипло, глубоко, почти зверино. И она тоже — тише, нежнее, с закрытыми глазами. Они кончили почти одновременно. И замерли. На какое-то время оба просто лежали, прижавшись друг к другу, глядя в ночное небо, где между звёздами зияли такие же пустоты, как в них самих. — Ты прекрасна, как всегда, — прошептал он, прикрыв глаза. — А ты... — начала она, но не договорила. Пальцы зарылись в его волосы. Губы снова нашли его. Поцелуй был настойчивый, будто она не позволяла ему снова отдалиться. — Ты просто сволочь, Грег. Он усмехнулся. — Надеюсь, это значит «ты тоже». За свою наглую ухмылку он тут же получил лёгкий толчок в плечо. Но не возражал. Он всё понял правильно