He Always Listens

1974 год. Это было десятилетие, когда мир шатался на зыбкой грани перемен. Вьетнам всё ещё отбрасывал тени на психику молодых мужчин, вернувшихся с войны — уставших, сломленных, потерянных. Американские города погружались в тревожную полутьму: грязные улицы, уличные протесты, бензиновый кризис, упадок индустрии. Нью-Йорк стал синонимом разрухи и преступности, а Лос-Анджелес — глянцевой витриной, за которой прятались бездны.  Люди не доверяли ни правительству, ни полиции, ни друг другу. Пальцы перебирали клавиши большого рояля в скромном, крохотном кабинете. Казалось, что всё пространство занимает этот старый музыкальный аппарат.  Солнечные лучи заката пробивались через небольшое стекло, озаряя милейшего на вид парня, что так усердно отдавался потоку мелодии исходящей из.. инструмента? Нет. Это был проводник его боли.  С малых лет он учился оживлять клавиши, превращая музыку в свой голос.  Родители вечно твердили: «Жизнь — это не подарок, а испытание. И иногда кажется, что силы на него уже не хватает». Но с юных лет, он верил лишь в счастье и доброту, надеясь хоть немного прославить своё имя. Семья среднего достатка, хоть лучше, чем быть в нищите. Но юному парню казалось, словно только его жизнь обречена. Вопреки всему, улыбка всегда была с ним, куда бы он не пошёл. Дотронувшись до последней ноты, вздох выскользнул из его рта. Урок окончен. И хоть занимался он без учителя, график соблюдал без пропусков и ровно по времени. Подойдя к небольшому кирпичному дому, он открыл дверь и вошёл, будто по привычке — не в дом, а в тень себя самого. Тишина внутри встретила его, как всегда, безразлично. Ни звука, ни движения. Обувь соскользнула с ног сама, пальто повисло на крючке — всё это было слишком знакомо, слишком пусто. Привычные ковры в цветочек, шторы с кисточками, лакированная мебель.  Встретил его лишь аромат табака, что ещё не развеялся. Отец молодого парня часто курил, в доме, возле дома, это было не так уж важно.  В своей комнате порядок, в отличии от всего здания. Комната была небольшой, почти квадратной — как будто сама архитектура подсказывала: не мечтай о лишнем.  Стены, окрашенные в выцветший серо-оливковый цвет, казались вечно угрюмыми. Ни обоев, ни лишних украшений — только гладкая, строго вычищенная поверхность, на которой висели две аккуратно прибитые полки. На одной — стопка учебников, ноты, два карандаша, выложенные ровно, как линейка. На другой — ни пылинки. Пустота была выверена. Односпальная кровать же была застелена как в армии, строго по правильным углом без единой складки.  Опустив свою сумку на пол справа от рабочего стола, как он это делал и всегда, сел на стул и открыл тетрадь с нотными записями.  Спокойствие его прервал стук в дверь, мать тихо шагнула в комнату, мило улыбнувшись.  — Тэхён, — Именно так его и звали, — я ненадолго зашла к тебе. В ответ лишь короткий кивок, даже не взглянув, на что миссис Ким шагнула ближе.  — Милый, мы с папой тебя сильно любим. — Вздох был краток, будто слова сами шли за собой.  — Я знаю, со мной всё в порядке, я просто устал. — Юноша опередил вопрос своей матери, что она часто задавала. Дав понять, что не стоит отвлекать его и нарушать личное пространство.  Без лишних слов, дама медленно отошла к двери, в последний раз взглянув на его спину.  На прикроватной тумбе стоят часы. Стукнуло девять вечера, а значит он уже в кровати.  Каждый день встроенный до мелочей. Любое отклонение казалось грехом.  Ранее утро, что встретило уже привычным, но всё так же противным, встроенным будильником. На кухне уже играло радио и запах кофе развивался по дому. Отец сидел с газетой, изучая последние новости. Привлекло внимание лишь одно, монотонный голос из радио гласил:  «Полиция Нью-Йорка продолжает расследование серии жестоких убийств, потрясших Бруклин и Квинс. Тела жертв — преимущественно молодых парней — были обнаружены в различных районах города…».  Времени слушать больше не было, время поджимало. Он выходил из дома чуть после семи — улицы ещё были сонными, будто задерживали дыхание. В рюкзаке — нотная тетрадь, в голове — мелодия, которую он не успел закончить ночью. Школьный автобус появлялся ровно в 7:15, ржавый и запотевший. Питтсбург 1974-го — это не город мечты. Это город гудков и копоти. Где утро начинается с шума стали, а вечер — с приглушённого радио на кухне. Где дома стоят плотно, окна тёмные, и мальчишки в худи спешат в школу по мокрым тротуарам.  Здесь каждый знает цену молчанию — и никто не удивляется новостям о чьей-то внезапной смерти.  Пока соседи шептались у подъездов, а радио вяло бормотало о жертвах в соседнем штате — Тэхён лишь молча кивал. В его голове Нью-Йорк всегда казался куда опаснее. Там — настоящий хаос, дымящиеся улицы и люди, у которых на лицах не осталось страха. Здесь, в Питтсбурге, всё было тише. Слишком тише, чтобы бояться. Школа встретила новыми знакомствами, мужчина появился в школе внезапно. Говорили, прежний преподаватель литературы внезапно уехал, а господин Намджун пришёл на замену — без объяснений, без биографии, почти без улыбки. Глаза у него были уставшие, как будто он не спал неделю. Одежда — простая, иногда как будто не по размеру.  Тёмные пальто, свитера с высоким горлом, старый потёртый портфель. Господин Намджун прибыл из Нью-Йорка. Об этом вскользь упомянули в учительской, как будто между делом — без лишних деталей. Кто-то шептал, что он раньше преподавал там в престижной школе, а кто-то — что уехал поспешно, после какой-то неприятной истории. Никто толком не знал, что именно случилось, но в его взгляде было что-то от человека, который многое оставил за спиной — и предпочёл бы, чтобы оно осталось там. Дверь открылась без стука. Новый учитель вошёл тихо, не глядя ни на кого. Высокий, бледный, в тёмном пальто, с портфелем, потертым и странно тяжёлым, будто внутри лежали вовсе не тетради. Он не поздоровался. Не представился. Просто подошёл к доске и написал мелом, медленно, не оглядываясь: «Люди говорят, что истина освобождает. Но иногда она делает из человека чудовище». Повернувшись к классу, посмотрел на каждого, будто искал кого-то конкретного. Его голос прозвучал глухо, почти шепотом: — Мы будем изучать не книги. Мы будем изучать — людей. С того самого дня что-то изменилось. Впервые уроки проходили в кромешной тишине, а дети слушали речи учителя без вопросов, будто боясь озвучить что-либо. Тэхён же записывал всё до деталей, казалось вовсе не смущенный ничем. Продолжая свою рутину.  На уроках музыки он расслаблялся. Господин Чон преподавал её.  Он всегда улыбался, говорил тихо и внимательно слушал учеников. Помогал с домашними заданиями, оставался после уроков, если кто-то просил. К его классу тянулись и младшие, и старшие — он умел найти подход к каждому.  Возможно благодаря этому доброму и отзывчивому мужчине, юноша и держался на плаву. Вечно увлекаясь мелодиями, что слетали с его пальцев касающихся клавиш фортепиано.  — Я слышал, ты играешь на рояли. — Вдруг откуда не возьмись явился господин Чон в коридоре.  Юноша в ответ коротко кивнул, слегка удивившись появлению учителя. — Верно, учусь в музыкальной школе, но практикую всё самостоятельно.  Молчание озарилось на несколько секунд. — У меня свободны вечера по средам и пятницам. Если хочешь — заходи. В старый кабинет, за хоровым классом. Там стоит рояль получше, чем в зале. Тэхён прищурился, чуть настороженно. — Это как… дополнительные занятия? — Не называй это так, — усмехнулся учитель. — Просто музыка не терпит спешки. А ты, похоже, не из тех, кто боится тишины. — Едва коснувшись плеча ученика, кивнул напоследок и удалился из виду. „что ж, теперь с занятиями должно быть полегче”.  Сознание утопающее в мыслях, текло своим чередом, как в любой другой день. „до — фа — соль…“. Ноги идут сами по себе, зная путь к дому наизусть. Он мысленно водил пальцами по воображаемым клавишам, прикидывая, как лучше взять аккорд, чтобы не глушить соседние ноты. Переход с ля минор на ре мажор всё ещё звучал как-то сухо. Нужно смягчить, связать.  „почему у нот нет запаха?“. Вспыхнувшая мысль тут же исчезла, как крошечная искра.  „до — до — соль — си…“. Он думал, что лучше бы сыграть через паузу. Лишняя доля тишины могла бы усилить эффект, а может и разрушить всё.  „если записать чью-то смерть в партитуре, она зазвучит?“. Сердце стало колыхаться, он поморщился. Где-то в голове промелькнула эта мысль странно непривычным голосом, будто кто-то прошептал на ухо, прямо за спиной.  Обернулся. Пустая улица.  „нет, вернёмся. Музыка — структура и порядок. Фа–диез — ми — до…“. Снова обернулся, снова пустота. Впереди дом, он уже на крыльце. Всего лишь тяжелый день, отбой будет раньше, стоит выспаться.  Во сне кошмары. Он стоит перед роялем.  Черный, как ночь без звёзд. Клавиши — слишком узкие, слишком острые, будто зубы. Он тянет руку, но пальцы дрожат, как будто не слушаются. Нота, одна, вырвавшаяся из-под пальца. Она звенит, но звук не музыкальный. Будто кто-то вскрикнул. Смотрит вниз — и видит, что кровь просочилась между клавиш. Красные капли падают на пол, и вдруг клавиши начинают проваливаться, одна за другой, как старые стены дома, дышащие тьмой. Свет мерцает. Где-то позади — шаги. Ровные, медленные. Кто-то идёт. Он не может обернуться. Мышцы сжаты. Он не может дышать. Музыка начинает звучать сама. Не он играет — рояль сам поёт. Мелодия знакома. Его собственная, искаженная, как будто её кто-то извратил, добавив чужие ноты. — Это не твоё. — говорит голос. Тихо. В самое ухо. Он оборачивается — видит себя. Точно себя, но… с чёрными глазами. Пустыми, без зрачков. Улыбка неестественно растянута. — Ты просто повторяешь. — говорит он. — Всё это уже звучало. Ты — не первый. Рояль трескается. Изнутри лезут руки — обугленные, тонкие, вцепляются в его ноги, тянут вниз. Пол раздвигается. Пустота. Он кричит, звука нет. Только аккорд. Один, дрожащий, фальшивый. Холодный пот стекает по телу, конечности дрожат.  Тяжко вздохнув, парень сел. 2:58, поздняя ночь. Свет звёзд и луны пробивается маленькими, скромными лучиками из окна.  „ну и приснится же такое“.