Белый шум

— Как давно ты начал их видеть? — Не помню. С самого детства, кажется, — отвечает мальчишка лет двенадцати, стуча пальцами друг об друга, и в очередной раз дёргает головой, откидывая назад длинную чёрную чёлку, — и не их, а его. Это всегда один и тот же ангел, — он переводит взгляд со своих рук на окно позади психиатра, имя которого ещё не запомнил, так как тот всегда снимал бейджик, заходя в кабинет, и наблюдает как листья, поднятые в воздух сильным ветром, с тихим шелестом бьются об оконное стекло. С момента, как мальчик оказался в больнице он успел подуспокиться, хотя так и не понял почему его сюда привезли и что вообще произошло. — Хорошо, — врач что-то помечает в своих бумагах. Мальчишка не видит что именно — слишком непонятный почерк. Он может расшифровать только свои имя и фамилию вверху листа — Кёртис Бакенклёц. — Когда он последний раз к тебе приходил? — Несколько дней назад. Он говорил, что скоро произойдёт что-то необычное и что я должен к этому подготовиться. — Получается приезд полиции не был для тебя удивлением? — Был. Серафим не сказал что именно должно произойти. — Серафим, — с усмешкой повторяет врач, — высший ангельский чин, кажется? — Да, но я не думаю, что это именно он ко мне прилетает, — начинает объяснять Кёртис, заметно оживившись, — людям они очень редко являются, не думаю, что я настолько особенный. Просто я сам начал его так называть из-за того, что раньше он появлялся передо мной в образе светящегося горящего шара, типа шаровой молнии, и однажды я обжёгся об него, — он кладёт руки на стол ладоням вверх, демонстрируя грубую, шероховатую кожу — затянувшиеся следы от ожогов, — а слово «серафим» как раз в переводе с иврита обозначает «горящий», «огненный», — впервые за всё время он слабо улыбается, усмехнувшись, — мне тогда было лет шесть и мне показалось это логичным. Психиатр хмурится, разглядывая ладони мальчишки. Конечно, в его рассказы об ангелах он не верит — всё-таки мальчик всю жизнь — двенадцать лет — прожил в секте, очевидно, что ему настолько промыли там мозги, что он и сам всякую нечисть начал видеть. К тому же в их доме полиция нашла наркотики, возможно Кёртиса тоже ими пичкали. А ожоги могут быть результатом каких-то их ритуалов или вроде того. — Врачи предполагают, что у тебя эпилепсия. Дома тебе давали какие-нибудь таблетки? — переводит тему психиатр. — Что? — Таблетки от эпилепсии. Ты пил их дома? — Я не знаю что это, — безэмоционально отвечает Кёртис. Рассказывать про ангелов ему было куда интереснее чем отвечать на странные и непонятные вопросы врача. Взгляд мальчишки вновь становится пустым и отстранённым и он вновь принимается перебирать собственные пальцы. — Тебя ни разу не водили к врачу из-за твоих припадков? — Серафим говорил, что это из-за слишком близкого контакта с высшими существами. Разум не выдерживает такой сильной энергетики и на физическом теле это проявляется в виде таких припадков. — Так а к врачу тебя водили? — Нет, — немного раздражённо вздыхает мальчик. Непонимания психиатра утомили его ещё при их первой встрече утром, а сейчас было ещё тяжелее. Особенно учитывая то, что Кёртис ничего не ел со вчерашнего дня. — Твоё состояние никого не волновало? — Я передал им слова Серафима и у них не возникало вопросов. Да и отец это подтвердил. — Отец? На сколько мне известно ты почти не общался с родителями. — Господин Фишберг сказал мне так его называть когда я переехал к нему. — Господин Фишберг — это, насколько я помню, главарь вашей общины? — Кёртис вяло кивает в ответ, — В каких вы были отношениях? Ты ведь пользовался там неким авторитетом. — Как раз из-за того, что я общаюсь с Серафимом. Они считали меня особенным, как и отца и приближённых к нему людей, поэтому я начал жить с ними, — мальчишка хмурится — воспоминания о главе секты у него не самые приятные, — он не разрешал мне ходить в школу с другими детьми и сам меня всему обучал. Он в целом много чего запрещал. Даже видеться с родителями, потому что я не могу иметь близкие отношения с теми, кто ниже меня по статусу. Поэтому я общался только с отцом. Он всегда пытался сблизиться со мной и очень злился, когда я проявлял интерес к другим людям. А ещё он позволял прихожанам бить меня и в целом делать всё, что им вздумается, если им, например, не нравилась моя проповедь. — Звучит ужасно, почему ты так спокойно к этому относишься? — Не спокойно. Это же грех. Он считал себя максимально приближенным к Богу, но нарушал его законы: «Но если же кто введет в грех одного из этих малых, верующих в Меня, то для него было бы лучше, если бы ему повесили на шею мельничный жернов и утопили в море». Как говорится: псевдо-святость хуже… Ну вы знаете, наверно. — Вас там заставляли учить Библию наизусть? — спрашивает врач скорее из личного интереса. — Только читать. Но мне это тяжело давалось, — Кёртис пристыженно опускает глаза, — но я много что помню, — он впервые поднимает взгляд на психиатра, — какой ваш любимый стих из Библии? — Э-э… Я её не читал, — теперь уже врач чувствует себя пристыженным. Особенно видя на лице мальчишки искреннее удивление: — Тогда чем вы вообще занимаетесь в свободное время? — его обычно монотонный голос звучит возмущённо, словно он на полном серьёзе собирается отчитывать врача за не увлечённость религией. Но через мгновение Кёртис возвращается в своё привычное состояние: смотрит сквозь психиатра и уже более спокойно, но с лёгким возбуждением, продолжает: — прочитайте. Почему-то некоторые думают, что надо начинать с Ветхого Завета потому что там действия происходят раньше и в целом это начало истории человечества, но будет проще начать с Нового Завета. Вы будете понимать гораздо больше. Или можно… — Хорошо, почитаю при случае, — он прерывает проповедь Кёртиса. Видимо мальчику действительно нехило промыли мозги раз он ни о чём кроме религии не может думать. — Давай лучше о твоих взаимоотношениях с Фишбергом. Это правда важно для понимания твоего состояния. Как ты чувствовал себя после общения с ним? Кёртис, расстроенный тем, что ему не дали подробнее рассказать про Бога, пару секунд молчит перед тем, как ответить. — Иногда он… делал со мной что-то странное. — Можно поподробнее? — Не помню… Помню только, что это было очень больно. Обычно после этого у меня случался припадок, а потом я плохо себя чувствовал. Врач коротко хмыкает. Забавно, что мальчишка не помнит такие важные моменты его жизни, но при этом может с точностью процитировать стих из Библии. В целом это не удивительно — глава секты очень травмировал его психику. Разуму Кёртиса легче заблокировать эти воспоминания чтобы не сойти с ума окончательно. Но прежде чем врач успевает что-то сказать, Кёртис опасливо и тихо, даже тише чем обычно, произносит: — Я могу идти? Мы уже долго с вами общаемся. Я устал. Психиатр тяжело вздыхает. Хотелось бы побольше узнать о прошлом мальчика, но так они рискуют пропустить обед. Это было бы не очень хорошо потому что они уже пропустили завтрак, а сосем не кормить мальчишку было бы жестоко. — Да. Ближе к вечеру ещё встретимся. Кёртис коротко кивает, как бы прощаясь, быстро но аккуратно встаёт из-за стола и задвигает стул. Все его движения выглядят уверенными, несмотря на то, что место для него абсолютно незнакомое. Он идёт к двери абсолютно бесшумно, наступая с носка на пятку, как будто летит. Выйдя в коридор, Кёртис наконец наслаждается тишиной. Слишком много общения за полдня. При чём весьма хаотичного, шумного и неясного: все что-то от него хотели, сначала их волновало только его физическое состояние, потом они внезапно заинтересовались ментальным, а закончили вообще происходящим в церкви. Врачи задавали кучу вопросов, но сами на них не отвечали и не объясняли что вообще происходит. Кёртису удалось понять только то, что он находится в больнице. Но почему? Он ведь чувствует себя абсолютно здоровым. Если не считать припадки, конечно. Но ведь в церкви были и другие дети с проблемами со здоровьем, почему их куда-то увезли, а Кёртис всё ещё здесь? Неужто из-за Серафима? Кстати он мог бы объяснить всё происходящее. Но уже несколько дней его не видно и не слышно. Кёртис подходит к окну, надеясь увидеть там знакомую парящую фигуру. Но там никого нет. Только лес, шоссе, ведущее в город, по которому время от времени с шумом проносятся машины, и серое небо, плотно затянутое облаками. Бакенклёц с грустью утыкается лбом в холодное стекло. Хочется домой. Не сказать, что его дом сильно отличался от здания больницы: такие же решётки на окнах, осыпающаяся с потолка штукатурка, совсем не защищающие от холодного ветра деревянные окна и запах пыли и сырости. Тем не менее там Кёртис чувствовал себя гораздо спокойнее — знакомое место как никак. Он, наверно, мог бы простоять у окна весь день, ожидая увидеть ангела и разглядывая машины. Это всяко лучше чем сидеть в комнате с ещё кучей незнакомых детей. В церкви у Кёртиса не было друзей. Конечно, он общался со многими людьми и у него было много знакомых (по большей части из-за того, что он мог дать людям ответы на интересующие их вопросы благодаря своей возможности общаться с высшими силами). Но близких друзей среди людей у мальчика не было. Во-первых отец не разрешал сближаться с кем-то. Во-вторых ему было вполне достаточно дружбы с Серафимом. Возможно в данном случае «дружба» — это очень громкое слово и странно называть так контакт человека с ангелом, но Кёртис искренне любил Серафима и наслаждался каждой секундой, проведённой с ним. Пытаться заводить друзей в больнице Кёртису не особо хочется. Всю жизнь Бакенклёц провёл в религиозной среде, а потому очень сильно отличается от других пациентов. До этого у мальчика не было опыта в общении с кем-то не из церкви. Неизвестность очень пугает. Кёртис простоял у окна ещё около получаса, затем из кабинета в конце коридора вышел врач, и мальчишка, осознавший, что его могут отчитать за то, что он до сих пор не вернулся в палату, поспешил уйти. Уже проходя мимо палат Бакенклёц пытается вспомнить в какую из них его поселили, у него ведь даже не было времени толком там обустроиться — его сразу отправили по врачам. Кажется, она была ближе к концу коридора, хотя Кёртису тяжело сконцентрироваться, когда вокруг куча шумных детей. У них в церкви всегда было относительно тихо: за любой слишком громкий звук могли поставить в угол на горох или отправить к господину Фишбергу, а он уже сам выбирал подходящее наказание. Кёртис редко с этим сталкивался, так как был весьма тихим и замкнутым ребёнком и сам не любил шум и шугался от громких звуков. К тому же большую часть жизни он находился в доме главы общины, там всегда было не особо много людей поэтому было тихо. Бакенклёц подходит ко второй с конца двери и на пару секунд останавливается, пытаясь вспомнить точно ли это его комната. Вроде да. Он неуверенно открывает дверь, вздрагивает от её неприятного громкого скрипа и входит в палату. Внутри находятся шесть кроватей, на одной из них сидят три парня, на вид ровесники Кёртиса, возможно чуть старше, они громко над чем-то смеются и не сразу замечают нового соседа. Мальчишка съёжившись направляется к кровати около окна. Атмосфера здесь неприятная и тревожная, как и в коридоре пахнет плесенью и сыростью, со стен и потолка сыпется штукатурка, на полу около кровати тех парней оторван кусок линолеума. Кёртис садится на самый край кровати, боясь привлечь ненужное внимание, и поворачивается к окну, всё ещё надеюсь увидеть там Серафима. Но ребята всё же обращают на него внимание. — Подъём, это моя кровать, — агрессивно и громко бросает один из них. — Мне нужна кровать у окна. Мы можем поменяться? Я должен видеть его, — тихо, но уверено отвечает Бакенклёц, даже не глядя на соседа. — Кого ты там должен видеть? Шизик что ли? — злобно усмехается он и встаёт с кровати своего друга, подходя к мальчишке. — А это не тот новенький сектант с эпилепсией? — интересуется другой парень. — Реально, — подтверждает владелец кровати. — Так мне нужно просто с выключателем побаловаться чтобы тебе отсюда согнать? — хмыкает парень, стоящий над Кёртисом и поворачивается к своим друзьям. Они, поняв намёк, вскакивают с кровати и все втроём подходят к выключателю. Кёртис выглядит совершенно спокойным, но в его глазах виднеется напряжение и страх неизвестности. В церкви над ним никогда не издевались. Или издевались? Его часто жестоко наказывали, но это ведь воспитательные меры, это другое. В любом случае когда с ним происходило что-то неприятное он знал, что Серафим рядом и сможет его защитить. Но сейчас Кёртис даже не ощущает его присутствие и от этого чувства полного одиночества и брошенности становится ещё более некомфортно. Прежде, чем Бакенклёц успевает понять, что мальчишки собираются делать, они начинают быстро включать и выключать свет и со злорадством хохочут. Кёртису больно. Он падает с кровати, от чего его мучители заливаются смехом ещё сильнее. Бакенклёц тихо шикает и жмурится, но от этого становится только хуже — перед глазами появляются цветные фейерверки, настолько яркие, что глаза начинают слезится. Кёртис пытается принять сидячее положение и облокотиться спиной о кровать. Он с силой зажимает глаза шершавыми ладонями, да с такой силой, что кажется он вот-вот вдавит их в череп, подтягивает колени к себе и упирается в них локтями. Голова кружится, к горлу подступает тошнота, мальчишка судорожно шепчет что-то не членораздельное, похожее на молитву. Он чувствует, что скоро потеряет сознание, а это может закончится очередным припадком. Уши закладывает и Кёртис, как из-под воды слышит голоса тех парней, которые смеются и шутят, глядя на дрожащего мучающегося мальчишку. Из последних сил Кёртис судорожно стягивает с себя кроссовок и наугад бросает в сторону парней: — Прекращайте! — на удивление грозно кричит он, а его голос слегка хрипит, не привыкший говорить так громко. — Ого! Даже так можешь, — отзывается мальчишка, в которого Кёртис попал кроссовком, но всё ещё держит руку на выключателе. — Дай я теперь! — толкает его друг и припадает к выключателю, намереваясь продолжить своеобразную пытку. — Эй! Вы чем тут занимаетесь? — прерывает их внезапно появившийся голос. Кёртис всё ещё опасается открывать глаза, но слышит, что голос принадлежит не врачу, а кому-то более юному, но постарше самого Кёртиса. Его голос раскатистый, хриплый — видимо, его обладатель не отказывает себе в курении — и властный, этот человек определённо чувствует и знает своё превосходство и величие над всеми, кто находится в палате. — Да вот, у нас тут новенький, — бросает один из мальчишек, чуть растеряв всю свою наглость и дерзость (вошедший явно тут пользовался большим авторитетом), и кивает в сторону Кёртиса. — Эпилептик и шизик, — хмыкает второй, — мы его тут… встречаем. — Шизик в дурдоме, — с иронией усмехается вошедший, — действительно необычно. Кто ж так новеньких встречает. Ещё и без меня. Поняв, что всё прекратилось, Кёртис решается открыть глаза и посмотреть на своего спасителя. Оказывается, тот даже не вошёл в палату: он стоит в дверном проёме, вальяжно облокотившись о косяк и скрестив руки на груди. Парень слегка наклоняет голову, с интересом разглядывая Кёртиса, от чего его прямые огненно-рыжие волосы ложатся на плечо. Он не выглядит опасно или угрожающе поэтому Бакенклёц не понимает почему мальчишки так шуганулись. Хоть парень и выше ребят из палаты примерно на голову, но по комплекции похож на Кёртиса. Его чёрная водолазка, надетая под широкую жёлтую майку, которая небрежно заправлена в такие же широкие зелёные штаны из какого-то шуршащего материала, особенно ярко подчёркивает тонкие изящные руки. Взгляд хитрых зелёных глаз скользит по Кёртису ещё пару секунд, затем парень поднимет с пола его кроссовок и подходит к мальчику. — Эй, Золушка, не твоя туфелька? — ласково спрашивает он, садясь на колени рядом с Кёртисом. Последний наблюдает за ним, но упорно не поддерживает зрительный контакт, смотрит словно сквозь парня. Бакенклёц не особо понимает о чём речь и что от него хотят, но незнакомца это не смущает и он, не дожидаясь ответа, бережно надевает кроссовок на ногу мальчишки, при этом пристально глядя ему в лицо. Кёртис замечает лёгкую дрожь в руках парня. — А они ведь наверно даже твоё имя не узнали. Как тебя зовут? — продолжает тот. Его голос по прежнему звучит мягко и дружелюбно, но Бакенклёц находит очень некомфортным и странным то, что парень уже по-свойски устраивается между его ног и неприлично близко наклоняется к лицу. Теперь Кёртис убеждается, что незнакомец действительно курит. Возможно даже делал это незадолго до того, как войти в комнату. — Кёртис, — отвечает мальчишка и брезгливо отворачивается, — ты слишком близко ко мне сидишь. — Да неужели? — неприятно шепчет рыжеволосый, наклоняясь ещё ближе, и кладёт руки на бёдра Бакенклёца. Мальчик с отвращение дёргается, чувствуя как горячие ладони скользят под штанины шорт. Его недавние мучители ехидно хихикают, наблюдая за этим. Кёртис упирается руками в плечи парня, намереваясь оттолкнуть, но в палату опять кто-то входит. Да когда это уже закончится! — Лука! — негромко зовёт вошедшая девочка, и рыжеволосый парень раздражённо цокает, выпрямляется, но не оборачивается, — врач просил тебя подойти. — Да что ему опять надо, — шипит себе под нос Лука и резко встаёт, широкими тяжёлыми шагами выходя из палаты. Кёртис, которого наконец оставили в покое, обнимет себя за колени и кладёт на них голову. Мальчишки раздосадовано вздыхают, понимая, что ничего интересного не будет и возвращаются на кровать. Девочка всё так же растерянно стоит у двери, неловко перебирая край белой майки в цветочек, и смотрит на Кёртиса. В ней тоже нет ничего опасного и угрожающего, но Бакенклёц уже ничему не верит. Ему просто хочется побыть одному. — Ты ведь новенький, да? — осторожно спрашивает она. Кёртис, утомлённый общением, лишь кивает. Дома он общался только с Серафимом, отцом и изредка прихожанами. Но большую часть времени всё равно проводил в тишине. А здесь ему целый день не дают покоя. — Ты не туда пришёл. Давай я покажу тебе твою палату, — осторожно предлагает девочка, видя, что Кёртису общение не приносит особого удовольствия. Однако он довольно резво поднимается и следует за ней. Они выходят из комнаты и чтобы как-то разбавить обстановку новая знакомая говорит: — Извини пожалуйста Луку. У него есть некоторые… проблемы. Он так показывает свою значимость. Ты не первый к кому он так пристаёт. — Лука, — протягивает Бакенклёц то ли чтобы запомнить, то ли потому что понравилось имя, — в Библии тоже есть Лука, — хмыкает он. — Не думаю, что он знает. Он еврей, — отвечает девочка, слегка смутившись такому повороту разговора, — ты вроде Кёртис, если не ошибаюсь? — Да. — Я Каролина. Если будет нужна какая-то помощь — обращайся. Я тут что-то вроде старосты, врачи просят помогать с детьми. Бакенклёц, непривыкший знакомится с кем-то, лишь кивает. Каролина приводит его в новую палату и указывает на кровати. — Перед тобой выписали парня отсюда, так что даже есть выбор где спать. Кёртис, как и хотел изначально, занимает кровать у окна. Садится на самый край, кладёт руки на колени и смотрит куда-то в пол. Дома в свободное время он мог читать, общаться с Серафимом, гулять по лесу или проповедовать. Чем заниматься в больнице Бакенклёц пока не понимает. Но Каролина приходит на помощь: — Будешь сидеть в палате? Сейчас здесь особо нечего делать. Могу провести мини экскурсию по больнице. Мальчишка неосознанно перестаёт дышать, будто пытаясь спрятаться, и перебирает пальцы. Новой подруге от его реакции становится ещё более неловко. — Новая обстановка может быть сложной, я понимаю. Когда мне тревожно или плохо я складываю журавлей из бумаги. Хочешь попробовать? — Давай, — немного потупив отвечает Кёртис. Здесь всё равно больше нечем заняться.