В шоколаднице каждую ночь горит свет

Сизый туман брел по песку. Осязаемый, соленый, он рвался руками на крупные лоскуты, но тут же смешивался с остальными дымными каплями, ползущими по поверхности желтого-белого морского песка. Шторм резался о каменные барьеры волнорезов, плескался в своей клетке, рвался на берег, рычал, стонал, как дикое озлобленное животное, ветер шумел, заглушая любое песнопение сирен в сердечной глубине своего черного вихря, небо, казалось, вот-вот упадет на землю, молнии разбивали разряженный воздух, заполняя заложенный нос свежим запахом озона. Как будто ты стоишь в самом сердце всей неподвластной тебе природы, как будто ты в одном из предсердий, как будто ты — не самокоронованный венец природы, а просто пылинка, такая же, как аэрозоль горького белого моря, как песчинка рыхлого пляжа, как фотон заточенного за тучами рассвета, как миллионы сельдей, рассыпавшихся из своего косяка из-за шторма. Как ничто. Отпечатки ботинок с песка быстро стирали всплески зубастых волн и цепкого дождя. Ветер трепал светлые недлинные волосы, свитер уже был насквозь промокшим, а руки, сжимавшие воротник свитера, старого, потертого и с зеленым рисунком, побелели от холода. Песок пляжа резко обрывался у полукруглых волнорезов, начинались сваленные горой акульи зубы, никогда не пригодившиеся в военных нуждах для охраны берега, бетонные балки, оставшиеся после строительства моста через вмешивающуюся в море реку Эрн, снятые геологами образцы старых пустых горных пород с близлежащих гор, и все это человек использовал для того, чтобы пытаться обуздать всегда грозную на окраинах континента стихию. Ботинки скользили по влажным мшистым камням, но светловолосый человек упорно поднимался на утес, выстеленный перед давно потухшим маяком. Шторм здесь был необъятно громким, в пору было бы зажать уши, лишь бы перепонку не рвали громогласные удары тонн воды о каменные ваяния, но человек — шел, слабея с каждым шагом, шел, пока не добрел до самого края. Длинные языки неукротимых черно-голубых волн танцевали вокруг него, как ритуальное кострище, жарящее, но не обжигающее, ведь наверняка именно так ощущались бритвенные свистящие капли на исцарапанных ветром щеках. Ветер гудел, трепал то волосы, то корпус, грозясь бросить в море с отвесной скалы, но в последний момент придерживал и ласково похлопывал по спине, извиняясь за причиненный страх. Падающее небо мазалось на линии горизонта с бесконечным объемом воды, объемные мазки дикого шторма полезли далеко за обрамленное полотно настолько далеко, насколько могли раскинуться ветви этого дерева, но над головой человека как будто сохранялся купол, в котором прямые волосы, впитывая эссенцию многобалльного шторма, пружинились природной волной, руки разжимались и тянулись к спрятанному зареву восходящего солнца, а глаза — искали в месиве разбитого на слои воздуха, вспушенной воды и смазанного песка что-то конкретное. Или хотя бы хоть что-то. Шторм всхлипывал еще минут сорок. Здесь, в Абердиншире, в небольшом рыболовецком поселении Джонсхэвене, разбросанном на нескольких километрах каменистого плоского прибрежья в пятидесяти километрах от Абердина вверх по Северному морю, непогода была частым гостем. Регулярно на городок обрушивались дожди или град, частенько — ураганный ветер, гонимый с моря, прохлада и влага царили в этих краях, поэтому когда в пределы городка врывалось солнце — перед его розово-золотистыми лучами меркло все. Рассеивались тучные низкие облака, поднимая за собой осевший на землю туман, успокаивалось море, причесывая свою зеркальную гладь частым гребнем все тех же искусственных заводей, а солнце, выглядывая румяным боком из-за горизонта, на целый день погружало городок во влажную курортную духоту, вальяжную безветренность, мерцающую тишину, гарцующую меж колосьев непривередливых культур и путающуюся в подножиях невысоких каменистых гор внутрь материка. Минута за минутой — и солнце ознаменовало своим присутствием новый день. Лучи впились в мокрые скалы и камни, жадно выпаривая воду. Маяк склонившейся плакучей ивой белел над еще мутным морем, чайки уже собирали дань в виде выброшенной на берег штормом мелкой морской рыбы. Пустой утес сохранил на себе отпечатки ботинок неизвестного человека со светлыми волосами и в аляповатом свитере, забравшегося в самый эпицентр стихии. Шаг за шагом ребристые подошвы оставляли после себя серую влагу на выточенных многими такими непогодами скалами. Солнце мягко скользило по ним, не иссушая поверхность. После бури всегда будет штиль. После заморозков — оттепель. После войны — мир. После дождя — солнце. После слез — улыбка. После крика — тишина. После горячего — холодное. После ночи — день. Самый-самый отвес скалы был награжден небольшим рогом, который почти срывался в морскую пропасть, смотрел вниз, выточенный натурой желоб спускал по себе воду обратно в море. Упругие капли одна за одной падали обратно в свой дом. Можно было услышать легкий всплеск каждый раз, когда капля срывалась вниз, словно слеза с носа после громкого плача. Толкаемые вниз капли словно противились силе притяжения, хотели побыть еще немного здесь, на скале, пока у них была такая возможность — ведь никогда не поздно сорваться вниз и смешаться с бесконечным вечным, откуда ты не знаешь, кем ты выйдешь — высоким сильным штормом, целебной каплей дождя для умирающего растения, ссыхающейся лужей на камнях или навечно застрявшей в песочной тюрьме влагой посреди пустыни. Человека со светлыми волосами нигде не было видно. *** — Думаешь, мне это поможет? — спросил Джон. Но с переднего сидения машины никто не ответил. Можно было подумать, что Джон ехал на беспилотном такси, но здесь, вдали от Эдинбурга и Глазго, где были розетки для электромобилей, в глухих прибрежных деревушках, до которых только в этом веке полноценно добралось электричество, итак бесконечно обрываемое то падением деревьев, то порывами ветра — здесь не было долбанных беспилотных такси, и Джона вез его сослуживец Дуги. Очевидно, Дугласу был приказано молчать, иначе он проболтал бы с Джоном всю дорогу, но рядовой часто заговаривался и переставал контролировать себя, рассказывая собеседнику все подряд — никто не хотел такого происшествия вблизи с Джоном. МакТавиш сильно не расстраивался — в пути его развлекала аудиокнига, беспокойный прерывистый сон, рассматривание красот трассы «эй-девяносто-два» и радио, которое время от времени разбавляло скучную болтовню двух ведущих неплохой тяжелой музыкой. Дуги, на самом деле, был последним человеком, в компетенции которого было ответить на вопрос Джона как есть. Дуги в день переломных событий с Джоном не было, он находился на другом конце планеты и едва ли понимал, о чем идет речь, он не был тем человеком, кто возьмет руль одной рукой, хлопнет себя по колену и, задрав подбородок так, чтобы голова соскальзывала с подголовника водительского кресла, будет смотреть затылком на заднее сидение, начав свое заунывное, но душевное «эй, приятель, послушай, тут такое дело, что…» С Джоном все разговаривали так, словно из сержанта SAS его разжаловали до первого года детского сада; но Джона это не раздражало, ведь когда ты заполнен изнутри чем-то иным, места для раздражения уже не оставалось. — Думаю, что поможет, — дежурно ответил Дуглас, и Джон впервые почувствовал, что его тело помнит повороты на протоптанных старых дорожках здешней местности. Джонсхэвен был местом, где маленький Соуп проводил каждые свои каникулы до четырнадцати лет, останавливаясь у родителей своей матери — бабушки Линды и дедушки Арни. «Ди-хэвен», как его называл отец, когда несколько часов коптился за рулем их семейной древней Skoda, пока вез сюда Джона — было крошечным старинным городком посреди великого шотландского ничего. Джон отлично знал каждый закоулок городка, наизусть знал пляж, мелкий солнечный песок которого вечно был усыпан ракушками и реликтами после шторма, знал, во сколько можно прийти на причал, чтобы застать отплыв цветастых рыболовецких суден, которые здесь промышляли добычей сельди, знал, во сколько колокольной трелью выходного дня прольется церквушка в центре города, знал, где чаще всего ходят пастухи через федеральную трассу на чистые гористые луга в долине речки Эрн, знал, с какого холма открывается самый красивый вид на каменную набережную города, знал, во сколько открываются все магазинчики, где делают самые вкусные леденцы из жженого сахара, где выпекают воздушный пшеничный хлеб, где шумит станками мануфактура льняных мешков и рубашек, где рыбные рынки и где можно поглазеть на здоровенных морских рыбин в больших заляпанных аквариумах. Как бы там не шло — Джон был рад сюда вернуться. Последний раз он был здесь тринадцать лет назад, и он был уверен, что с того момента в городке ничего не изменилось, потому что такие места — они чаще всего умирали вместе со своими последними жителями, нежели расцветали. Хлеб давно пекли на масштабных фабриках в цехах, похожих на доменные печи, лен давно плели бездушные машины, а рыбу по морям гоняли промысловые суда, сети которых вычищали океаны. Здесь — люди делали для людей, хлеб месили и формовали руками, пекли в старинных глиняных печах, лен изящными узорами собирался морщинистыми руками в плотные грубые полотна, а рыбу — ловили на удочку. Здесь на дорогах частенько не было асфальта, и после дождя грязь тянулась по дороге от забора дома до забора дома напротив, не оставляя никаких вариантов, кроме как провалиться в нее по щиколотку резиновых сапог. Здесь овцы и телята частенько разбредались по городку, цокая копытцами по мостовым асфальтированных улиц — и каждый сосед мог сказать наверняка, чья овчарка упустила копытное из виду, зазевавшись при виде толстой чайки на ослабленных провисающих проводах. Здесь домики девятнадцатого века, собранные из неровных камней, соседствовали с домами из белого и красного кирпича с современными пластиковыми окнами. Здесь, блять, была одна палка интернета, и та — при въезде в город. И какого же было удивление Джона, когда на том же самом въезде он увидел несколько черных минивэнов, наполненных туристами в типичных туристических разноцветных шмотках, с фотоаппаратами и сувенирными пакетами. Они фотографировались под приветственной рамкой на въезде в город, наверняка кричали что-то дурацкое типа «скажи сыр» или «сейчас вылетит птичка». Сюда местные-то с неохотой возвращались, когда были вынуждены съездить по делам в графство, о каких туристах могла идти речь? У Дуги в навигаторе был адрес, рядовой обеими руками держался за руль, словно держал его впервые в жизни, не отклонялся от маршрута ни на метр — кажется, если бы система GPS дала небольшой сбой и проложила бы маршрут по скошенным шиферным крышам, то Дуглас, не задумываясь, поехал бы по ним. Поздняя весна в Джонсхэвене была холодной, но приветливой. Центральная площадь, на которой находилась старая церквушка-колокольня, располагалась в нескольких минутах ходьбы от промышленных рыболовецких доков, вокруг нее кружили нетуристически худые чайки, тут и там на островах зелени сиреневыми всполохами цвел вереск. Воздух расправлял легкие, холодный и соленый, трава проклевывалась среди брусьев мостовой и устремлялась мятно-изумрудными колосками в серое, изрешеченное подглядывающим солнцем небо. Джон смотрел по сторонам — за многие-многие годы, что его здесь не было — ничего не изменилось. Все такие же проселочные дороги, в которым можно было крупно застрять на неподходящей машине, все такие же бегающие по городку собаки, гуси и овцы — и наверняка каждый житель мог отличить своего гуся от десятка таких же гусей, все такие же низкие одноэтажные домики, отделанные белой песочной глинистой галькой, увенчанные небольшими окошками, наряженным в красные рамы, все такие же дети, бегающие в черных и желтых резиновых сапогах по лужам, все такой же запах полной изоляции от городской пыли и копоти. Дом бабушки и дедушки Джона находился в середине продолговатой прибрежной улицы, дом был старым, но крепко сложенным. Дедушка Джона — Арнольд, каждое утро просыпался ни свет ни заря и закуривал сухую махорку в продолговатой изогнутой матросской трубке, а затем спускался к докам и загружался на свой траулер и выходил в море, где мог возиться до позднего обеда, возвращался чаще всего с сельдью, с котором делал наивкуснейшие вещи — солил, коптил, мариновал, запекал, сушил. Бабушка Джона — Линда, всю жизнь была пастушкой, и когда закрылась ферма, на которой она работала, она на небольшие сбережения купила несколько коров, десяток барашек и занималась уходом за ними и производством молока, продавая его на местном рынке и иногда передавая остатки в небольшой госпиталь на отшибе городка или детскому саду в соседнем Бишопе. В целом, так Джон и проводил все свои каникулы — то с дедушкой на постоянно качающемся на беспокойных волнах траулере, прячась от солнца в капитанской каюте и иногда получая разрешение на то, чтобы взять в свои руки штурвал, таскал и распутывал рыболовные сетки, накрывал контейнеры с рыбой крышками и оттаскивал их от борта, чтобы, если лодка накренится, рыба не канула в лету; то с бабушкой, накрываясь меховой накидкой и уходя на несколько километров вглубь материка за каменистые крутые холмы, в долине которых растекалась река Эрн, питая низкие осоковые и вересковые луга, в которых по самую шею скрывались бараны и овцы — Джон собирал овец, смотря, чтобы они не разбредались далеко, предлагал сладкий клевер коровам, которые щекотали его ладони большими губами, пытаясь выклянчить дикие яблоки с низких деревьев. Бесконечная безмятежность и последовательный тяжелый труд заложили в Джоне любовь к поездкам сюда. Да, Линда и Арни местами могли быть строгими, отругать Джона или за поздние прогулки, или за грязную куртку, или за мокрые ботинки, или за несъеденный ужин — но в этих прикрикиваниях чувствовалась любовь к Джону. Жаль, что такие мелочи он начал понимать, только когда повзрослел. Дуглас курил, стоя у багажника, пока Джон проверял, все ли он забрал из машины. У него была одна черная спортивная сумка, рюкзак и нагрудная сумка с айди и наличкой. Собирался он медленно и невнимательно, поэтому наверняка подходящую под местную погоду одежду придется брать у дедушки. Взвизгнула молния, и Соуп, похлопав себя по груди, проверяя наличие сумки на ней, закрыл багажник машины. Дуглас смотрел куда-то в землю, не решаясь поднять глаза. — Звони, если тебе что-то нужно будет, парни из двадцать первой всегда на подлете, тем более, им недалеко, — сказал Дуглас, бросая сигарету себе под ноги и втаптывая ее в грязь. — Да и просто звони. С новостями о самочувствии, с рассказами о рыбалке, а мы тебе тоже что-нибудь расскажем. Ладно? Они крепко обнялись. Много несказанного уже размякло между ними, теперь никогда не будет сказано. Джон относился к этому философски и не задавал лишних вопросов. В конце концов, не ему одному пришлось это пережить. Джип страдальчески развернулся и спустился вниз по улице, сворачивая на площади туда, откуда приехал. Джон на мгновение замер, прислушиваясь к окружению. За его спиной была деревянная высокая калитка дома, в котором он провел много времени, будучи ребенком, а перед ним — спускающийся лестницей город, заваленный низкими яблонями, ровными зелеными квадратами огородов, каменными домиками, вересковыми островками, бетонной набережной, доками с крышами из разноцветной жести, пришвартованными лодками, небольшими рыночками, которые не сдвинулись ни на сантиметр с того момента, как Джон последний раз стоял здесь вот так вот — только тогда он был в резиновых сапогах, дождевике и с футбольным мячом. Сейчас — в армейской куртке, черных карго и лениво зашнурованных берцах, на тринадцать лет старше своей предыдущей версии. Skoda отца повторяла такой же маршрут, что и джип Дугласа — спускалась по улице и поворачивала на площади на трассу, и Джон всегда провожал его с уколом легкой грусти, которая очень быстро забывалась. Не только он надеялся, что это ему поможет. *** А лет в десять все это казалось немного проще. Немецкая овчарка Ора, высунув язык после рабочей беготни от овцы к овце, смотрела на Джона с неким сомнением — во-первых, с какого перепоя незнакомый кожаный пытается отнять у нее работу в попытке собрать всех овец и загнать их в стойло, а во-вторых, почему у него это так плохо получается. Хоть и не самые свежие, но «слишком модные» по мнению дедушки Арни берцы пришлось сменить на резиновые сапоги с утепленной подкладкой, тонкую курточку — на черный в серую полоску ватник с разноцветными неодинаковыми пуговицами, ведь утро, несмотря на весну, оставалось промозгло-холодным, заставляя Джона стучать зубами и топтаться на месте, как на морозе. Баран с завитками мощных рогов стукнул копытом о землю — Джон помнил только то, что это было совершенно не к добру. Овечки относились к МакТавишу со снисхождением, одаривая его скромными взглядами наискосок, в то время как бараны, двое несносных негодяя по кличке Шемрак и Шегал — бабушка называла своих питомцев в честь растений и цветов, одарив баранов именами, переводящимися на чопорный английский как «клевер» и «рожь». Так вот ни на клевер, ни на рожь два этих бараньих лба не были похожи — скорее на два мини габаритных танка, то и дело пытающихся сыграть с Джоном в «царя горы». Шемрак издал боевое «бэ-э-э!» и бросился на Джона, заставляя Соупа дернуться и споткнуться о корягу, растянувшись на ковре молодого вереска. Ора шуганула недружелюбного барана и быстро справилась с тем, что Джон не смог выполнить и за добрые двадцать минут — овцы были собраны в закрытом стойле, оставалось только запереть дверь до следующего дня, но Джон так и продолжал смотреть в голубое небо. Жизнь здесь текла в совершенно другом ритме. Она была гораздо более медленной чем та, к которой привык Джон, которую потерял, когда вступил в армию. Здесь было принято брать одно дело и посвящать ему целый день; если на пастбище — то ранним утром нужно было приготовить себе завтрак, завернуть его в сумку, тепло одеться, провожая испарину от тягучих зевков, выпустить овец и отправиться вместе с ними за холмы, где можно было целый день лежать на камнях, смотря на полный цикл тусклого солнца, пощипывание травы барашками и коровами, читать приятную книгу или просто наслаждаться тем, как северный ветер гоняет траву и листву то в одну сторону, то в другую, пока жизнь — идет своим чередом; если в море — то утром нужно было тепло одеться, перехватить сваренный в турке на огне кофе, выйти с серым рассветом вниз по узким проулкам на каменную набережную, здороваясь с такими же жаворонками, разгоняя медленным шагом непуганых чаек, загружать канаты, сети и ящики на траулер, где после небольшого путешествия на носу лодки со свежим ветром прямо в лицо, можно было засесть далеко от берега и качаться на убаюкивающих волнах, раз в период проверяя сети и запуская лебедку, которая затянет их обратно на траулер, а пока — дышать нефильтрованным морем, бесконечной гладью чистейшей воды, касаясь руками низкого мрачного неба, пока минуты и часы скакали по редким отблескам не то солнца, не то сельди в игривых волнах. — Да, подруга, пастух из меня бесполезный, — вздохнул Джон, когда Ора, виляя хвостом, подбежала к нему. — Еще есть чему поучиться у тебя, — овчарка сочувствующе посмотрела на него, спрятав язык в пасть, а затем высунула его и бросилась на Соупа, чтобы облизать его. — Эй, ха-ха-ха, Ора, фу, хватит! — смеялся МакТавиш, пытаясь поймать немку за морду и заставить ее перестать играть с ним. — Ора! — громкий голос Линды разнесся по заднему двору. — На место! — ее шуршащие шаги путались в траве. — Джон, чего разлегся? Ты простудишься, — проворчала она, наклоняясь над внуком и качая серебристыми короткими волосами. — Да так, немного проиграл бой в партере Шемраку, — Джон поднялся на ноги — когда бабушка разговаривала таким тоном, то она ни черта не шутила. — Я тебе еще чем-то могу помочь? — Ты вроде приехал сюда отдохнуть, — Линда закрыла овечье стойло деревянной заслонкой. — А уже несколько дней даже в город не выходил. Там столько всего нового на Форрест-стрит, наши открыли много магазинчиков со всякими сувенирами, тетя Фрея теперь продает свои льняные изделия всем приезжим. Может, присмотришь что-то для тех, с кем работаешь в Англии. — Вот, кстати, у меня вопрос, — Джон отряхнул мокрые от росы ноги, — а с какой стати здесь вообще что-то делают туристы? — Это болезнь началась лет восемь-девять назад, когда закрыли маяк и построили новый в шести километрах к утесу Берлоу на север, — Линда взяла в руки вилы, чтобы сходить в коровье стойло и накидать им свежего сена на деревянный настил. — Теперь маяк — место туристического притяжения, какие-то коммерсанты устроили по побережью что-то типа семейных туров и постоянно возят сюда тех, кому смогли продать этот мусор в Глазго или в Эдинбурге, вот уж не знаю, откуда они возят этих бедолаг. Но наши быстро смекнули, что на этом можно подзаработать, поэтому после того, как туристы, голодные и замерзшие, начали бродить по городу уж слишком часто — понаделали сувенирных лавочек да небольших кафе. Так что если ты пойдешь по Форрест-стрит в сторону маяка — то ты увидишь много чего нового. Лавку льняных и глиняных изделий тети Фреи, паб открыл Джереми, когда сломал ногу на траулере и больше не смог регулярно выходить в море, шоколадная лавка у мистера Райли — кстати, он частенько покупает у меня молоко, не приходится возить его в Бишоп, — беззаботно перечисляла Линда. — Твой дедушка таким не занимается, но некоторые рыбаки возят туристов в море за отдельную плату. Карла подглядела у Райли и теперь тоже устраивает мастер-классы в своей хлебопекарной лавке. — Ха, а здесь теперь весело, — подметил Джон. — Городок ожил, — бабушка пожала плечами. — Поток туристов нужен нашим сколько не для денег, столько для общения. А лавки и пабы — скорее как инструмент для того, чтобы удержать их здесь немного подольше. — Неужели старый маяк — это то, что им действительно интересно? — Соуп отправился за Линдой, загребая мокрыми руками охапку сена, чтобы ей не нужно было идти в коровник снова. — Нет конечно, — Линда шумно разравнивала солому по скрипучему полу коровника, пока бурые пушистые коровы хайлендской породы — Фрух и Дара, скромно стояли в углу, дожидаясь, пока Линда закончит. — Говорят, в маяке обитают призраки, — она улыбнулась Джону. — Ну конечно, городские падкие на таинственные истории из деревушек, — Джон невольно заразился ее улыбкой. — А ты сам-то не городской, а, Джонни? — Линда ловко орудовала вилами, с насмешкой смотря на внука. — Может и городской, — МакТавиш пожал плечами. — Но не падкий на старинные дурацкие легенды о призраках. — А очень зря, джентльмен, — несмотря на возраст, с обязанностями по двору Линда справлялась просто отлично. — Говорят, парень и девушка, приехавшие из Эдинбурга восемь лет назад за несколько недель до того, как маяк закрылся, приехали сюда для того, чтобы пожениться на маяке. Свои клятвы они говорили на смотровом мостике под фонарем башни, и невеста подошла очень близко к перилам, чтобы ее жемчужно-белое платье красиво смотрелось на рассвете, однако ветер качнул ее тонкие ножки на высоких каблуках, и она перевалилась через перила, упав в море. Жених прыгнул за ней, чтобы попытаться спасти ее, и с тех пор их никто не видел. Говорят, ее жениха до сих пор можно встретить на рассвете в штормовую погоду на пляже, смотрящего с утеса вниз в поисках своей невесты, а их духи так пугали смотрителей маяка, что маяк не закрыли на реконструкцию, как и планировали, а закрыли окончательно. Вокруг этих маяков, отвесных скал и таинственных пустых пляжей всегда скапливались какие-то небылицы — и это в том числе Джон воспринял с насмешкой. Людям нравилось объяснять такие просторные серые места с неописуемой энергетикой чем-то сверхъестественным и необыкновенным — например, приведениями. — С тех пор жених не только частенько появляется на маяке, но и ходит по окрестностям в поисках тех, кто поможет ему найти его невесту, — продолжала Линда. — И поэтому здесь регулярно пропадают люди? — Ну да, ну да, конечно, — усмехнулся Соуп. — Я серьезно, Джонни, — Линда вдруг поставила вилы перпендикулярно полу и посмотрела на внука через плечо. — Можешь спросить у патрульного. Только за последние полгода здесь пропало четыре человека — без вести. Так что советую не ходить в позднее время суток по окраинам, устью Эрна и пляжу, на котором стоит маяк. Это заставило Джона слегка напрячься. Джон для Арни и Линды уже не был маленьким несмышленым ребенком, на которого нужно было прикрикивать, чтобы тот не лез в неприятности — Джонни вырос, неприятности — тоже, кричать уже не было смысла. Их внук вырос, возмужал, уже не бил высокую лучистую осоку березовой палкой, а носил под курткой кобуру с наградным оружием и мог похвастаться званием не просто «сержанта», а «сержанта SAS». Маленькая мечта маленького когда-то Джона сбылась — он стал тем, на кого смотрел с восхищением, разинув рот. И Линда, и Арни — были горды им, для них это был знак того, что Джон — нуждается в другом отношении. Вот уже несколько дней с момента своего приезда Джонни то и дело занимал себя разными активностями — то вставал в четыре утра для того, чтобы успеть с дедушкой на его траулер, где мог провести целый день, тягая сети вручную, уперевшись ногой в бортик лодки, то нагонял бабушку по дороге в долину, кутаясь в шерстяную накидку, где играл с Орой или читал Линде книги вслух; вечерами драил полы в доме и помогал с ужином, много возился во дворе и спал жадно, но недолго, открывая глаза с первыми лучами солнца. В глазах и бабушки, и дедушки прослеживалось некое понимание, что Джон здесь совсем не для того, чтобы навестить их и отдохнуть. Вернее — как раз именно для этого, но причины тому не банальная скука совершенно занятого внука, которому внезапно дали отпуск, причины этому гораздо более ужасные, от того — о них никто не говорил вслух. Тем более, Джон выглядел относительно счастливым, его забавляла тяжелая работа, с которой он, выносливый и сильный, справлялся на «пять с плюсом», ему нравились долгие вечера без информационного шума с дедушкой перед камином или в небольшой библиотеке бабушки. Арни задумчиво приглаживал усы, Линда вздыхала — но Джон был в порядке, а это было самым главным. И сейчас, выражая свои опасения, Линда говорила с Джоном ровно так, как говорила с малышом Джонни — строгим холодным тоном, в котором отчетливо прощупывалось волнение, никогда не улавливаемое маленьким Соупом. А если Линда что-то говорила — то она имела это ввиду; значит, все истории с маяком — это действительно городская легенда, возможно, придуманная именно теми, кто продавал эти туры развесившим уши туристам, а вот пропажи людей — действительно серьезно. — И что, никто не расследует эти дела? Сюда не приезжало агентство нацбезопасности? Полиция? — вскинул брови Джонни. — Пару раз приезжали, пытались оцепить маяк, шарились по лугам и пляжу, но никогда ничего не находили. Кто-то говорил, что здесь гастролирует какой-то психопат, потому что пропавшие есть и в Бишопе, и в Барлоу, и в Хэмпе — но люди пропадают везде и в ужасных количествах. Может, унесло штормом, может, кто-то в этом замешан — мы никогда не узнаем, — Линда пожала плечами. — Странно — вот так вот наплевательски к этому относиться, — МакТавиш шмыгнул носом. — Ты и дедушка здесь тоже живете — получается, вы не в безопасности. — Думаю, даже если таинственный убийца — это кто-то из наших, то это означает, что мы здороваемся с ним за руку каждый божий день, — Линда улыбнулась, стряхивая с плеч встряхнутое ею же напряжением предыдущих слов. — Не думаю, что мы интересны ему, как жертвы. — Нужно будет купить тебе и дедушке AirTag, а еще — установить системы отслеживания на телефоны, — засуетился Джон. — Джонни, милый, — Линда остановилась и посмотрела на проделанную работу. — Послушай. Что бы не происходило у нас в городке — это дело полиции. Думаю, если здесь есть что расследовать — они обязательно этим займутся. А пока — раз уж ты переполнен энтузиазмом заняться сегодня еще чем-то, то я отправлю тебя за выпечкой и овощами. Помнишь, где находится лавка Карлы? С момента твоего предыдущего посещения она так и не переехала. — Да, мэм, — покорно кивнул МакТавиш, понимая, что никто не будет его слушать. — Тогда переодевайся, джентльмен, — она указала на него черенком вил. — В таком виде можно показываться только баранам и коровам, никак не людям. *** Слова Линды никак не покидали голову Джона — ведь он, как никто другой, прекрасно знал, как жесток может быть этот мир. Ее все еще стоило воспринимать с толикой соли, но давящее ощущение потерянного контроля все никак не покидало смятую грудь — а ведь Джон только смог вырваться из этого порочного круга. Терять контроль было плохим свойством для любой профессии — более рискованной, менее стрессовой. Но Джон, как военный, как солдат SAS, должен был держать под контролем все — от частоты собственного пульса до каждой перемещающейся по принадлежащему его вниманию периметру фигуры. Потеря контроля равнялась смерти. И Джон практически видел ее в упор. Но теперь он был здесь. Улочки кутал холодный май, серое небо упиралось в серое море — но у серости Шотландии было столько разных оттенков, что самые красочные места планеты не могли сравниться с яркостью здешних пейзажей. Джону было жарковато, он был одет не по погоде — расстегнутая куртка обнажала черную простенькую футболку в облипку, под которой был спрятан дог-таг на длинной цепочке. Берцы дедушкой были отданы обратно в распоряжении Джона, потому что по скользким камням мостовой МакТавиш в резиновых сапогах мог улететь дальше, чем видел. Растрепанный ирокез трепал ветер, который мелкой шустрой птицей набрасывался на Джона, но также быстро улетал восвояси. Ощущение собственного тела было нереальным — словно Джон выпил достаточно, чтобы порвать связь с реальностью, но недостаточно, чтобы повалиться с ног. Голова гудела, хотя была совершенно пустой. Здесь не было ни машин, ни голосов, ни информационного шума — здесь царила глубина морского прибоя, отдаваясь зеленоватой пеной в раскрасневшихся ушах, из-за отсутствия билбордов и цветастых вывесок городок казался умершим, хотя Джон наверняка знал, что каждый дом, мимо которого он проходил — не пустовал. Прямая улицы вывела его на большую площадь, здания вокруг которой по большей части были нежилыми — здесь было почтовое отделение, полицейский участок, пустующий три из семи дней в неделю, потому что у Джонсхэвена и Бишопа был один патрульный на два города, аптека, магазин строительных материалов и лавка со всяким мелким хламом для рыбаков и охотников. Площадь вокруг церкви заполнял цветущий вереск, над которым роились пчелы, делающие, наверное, самый вкусный и до терпкого сладкий мед, который Джон помнил еще с глубокого детства. Форрест-стрит начиналась от церкви и тянулась до старых корабельных доков по югу побережья. Доки давно были заброшены, полезный металл был с них снят или разрушен соленой коррозией, и поэтому небольшая заводь, сиротливо обнесенная частоколом бывших балок алюминиевого шатра для отдыхающих в тени маяка лодок, теперь покоилась между старой набережной городка и самим маяком, который все также возвышался над городом, но теперь был отключен навсегда. Понятное дело — никаких мощностей небольшому порту Ди-хэвена не хватило бы для того, чтобы встретить у себя хоть сколько-то большой корабль, когда выше по берегу был город с нормальным портом, и поэтому в маяке отпала необходимость. На маяк Джонни ходил еще маленьким, всегда поражаясь тому, сколько сил нужно было для того, чтобы построить эту махину здесь, на самой кромке буйного моря, не боясь, что он вместе с почвой обвалится в воду. Чередующиеся с серыми красные кольца навсегда отпечатались где-то в глубине сознания Джона — непонятно только в ассоциации с чем. По Форрест вниз шла свежая асфальтированная дорога. Несколько уличных фонарей приковали внимание Джона — они были украшены флагами Абердиншира и Шотландии. Разноцветные флажки и гирлянды висели на многих домах, на приподнятых тротуарами обочинах стояли машины на номерах Евросоюза — настолько старые, что их хозяева даже не потревожили себя сменой металлической платы номера. В целом, в Ди-хэвене не нужны были другие — нужны были проходимые и экономные, частично с обоими задачами справлялся старенький Land Rover Арни, на котором он ездил за город. Многие местечки действительно преобразились — обновили или перекрасили фасады зданий, поменяли окна, установили вывески. У миссис Фреи Крейчи, например, была одна из многочисленных льняных мануфактур в городе. Когда-то Джонни частенько играл с ее племянником Бобби в футбол, когда приезжал сюда. Интересно, как у него были дела? Он всегда говорил, что хочет стать астронавтом. Паб «Олд Роуд», кажется, был открыт хромым рыбаком Джереми, который всегда завлекал своих коллег тем, что готовил уху прямо на берегу моря после трудового дня. У миссис Эллис была небольшая лавка с магнитиками, открытками, фотокарточками и мелочевкой, посвященной как в целом Шотландии и красотам Абердиншира, так и конкретно Ди-хэвену — небольшие стеклянные рыбки, узнаваемый маяк или рыболовецкий порт, вылепленные на магнитиках из полимерной глины, собранные в душистые мешочки вересковые букетики, связанные из бисера. Что же, бабушка была права — ему и правда хотелось набрать этого барахла побольше. Может, разложить в красивые пакетики, каждому бросить дурацкую записку. Да и нести в Херефорде придется в одно место. Осознание в такие моменты накрывало лавиной, и уже под ней не было времени подумать над тем, что сейчас произошло — базовые потребности падали до критического уровня, когда телу нужно было только воды и дышать, ведь голову намертво стискивала железная рука, грозящаяся раскрошить каждую черепную косточку. Передозировка чистым кислородом била по полумертвым прокуренным альвеолам Джона, заставляя его дышать все чаще и чаще, чем разгоняла тяжесть в груди сильнее и сильнее. Носа коснулся запах. Пересечение Энкер-стрит с той улицей, по которой шел Джон, было полностью переделано и пока что тотально отличалось от последнего воспоминания Джона о ней. Это немного отвлекло Джона от панической атаки, позволило его паучьему чутью нырнуть в другой омут — тщательного исследования новой, непривычной местности. Запах был приятным, сладковатым, чуть горчил глубоко в носу, но оставался мягким, в нем пробегали ноты ванили и фруктов — пахло шоколадом, хорошими какао-бобами, богатым какао-порошком. По диагонали от Джона находился магазинчик, который МакТавиш никак не мог припомнить — кажется, когда он видел это место последний раз, то здесь была небольшая таверна или семейное заведение, в котором часто обедали рыбаки, но сейчас — это была шоколадница. Шоколадное кафе? Шоколадная фабрика? Джон не мог угадать, потому что все, что у него было — это запах и фасад. Скромные белые стены украшали не переделанные после предыдущего заведения стеклянные неширокие окна в зеленых свежих рамах, такая же двойная дверь, выполненная из витражного стекла. Подсушенный вереск стоял в больших горшках по обе стороны от входа в заведение, пластиковые кашпо ломились от объема колосистых цветов. Вывеска не выбивалась из общего экстерьера улицы, была украшена такими же однотипными желтыми гирляндами, гласила лаконичными «шоколад, выпечка, кофе» белым курсивом на выкрашенными в зеленый досках. Джонни перешел дорогу, смотря сначала направо, потом налево по старой городской привычке, и остановился около стеклянных дверей. Вниз по Энкер-стрит капотами к морю стояли те же самые минивэны, которые Джон видел несколькими днями ранее на выезде в Ди-хэвен, разве что в этот раз единственный, кто был около автомобиля — это темноволосый парень в спортивном костюме и с сигаретой в руках, совершенно не похожий на туриста. Так где остальные? Джон вытянул руку и толкнул дверь перед собой. Внутренности магазинчика были вымазаны коричным уютом и шармом скромных, но чистеньких мест, о которых в большом городе никто и ни за что не рассказал бы туристам, чтобы не испортить таинственность и романтичность этого места. Полы были обычной серой зернистой плиткой, стены — обычными ореховыми досками, местами и они были залеплены пластиковыми панелями, чтобы отгородить небольшую чистую зону; но свет и полотна ткани, воздушно застилающие потолки, делали это место магическим. Джон не мог поверить, что что-то настолько уютное не было открыто в центре Глазго на модных широких авеню. Несколько круглых столов с деревянными стульями стояли в углу магазина, на них, застеленных клетчатыми бело-зелеными салфетками, стояли идентичные вересковые букеты, под которыми ютились стеклянные баночки меда и корицы. Детский уголок с лавандовым пластиковым столиком тоже был бережно застелен такой же льняной, наверняка купленной у тети Фреи, салфеткой, карандаши и раскраски были аккуратно убраны в стаканчик и стопку соответственно. Но это было не главное — главным здесь были витрины в стандартных стеклянных шкафчиках со скошенной передней панелью, которая позволяла ставить разные товары так, чтобы видно было и нижнюю, и верхнюю полку. Они были переполнены конфетами. Джонни видел темный шоколад, молочный, белый, видел плитки, цельные конфеты, крафтовые пакетики с шоколадными чипсами и фруктами в шоколаде, видел нарисованные откровенно детской рукой иллюстрации к разным сортам шоколада — где-то, где лежали молочные плитки, на пластиковой подставке с ценой и предложением была нарисована мохнатая хайлендская корова, где-то, где лежали фигурные конфеты из горького шоколада с орехами, на такой же подставке были неумело нарисованы какао-бобы, человечек с конфетой в руке. На каждом блюде лежало по пять-десять симпатичных конфет, а само блюдо — стояло на картонных коробках, в которых было больше шоколада. Теплый сливочный свет разукрашивал магазинчик в тона лесной эльфийской лавки, спрятанной от чужих глаз под корнями дерева. В холодильнике была десерты — брауни, чизкейки, пана-кота, фруктовые пироги; в углу холодильника стояла корзинка с уже упакованными в бумагу кусочками десертов, рядом с которой стояла табличка, на которой хозяева магазина писали о важности разумного потребления и недопустимости выбрасывать пищу — поэтому предлагали бесплатно забрать домой испеченные несколькими днями ранее десерты, у которых истекал срок годности. Повсюду на полках были собранные корзинки, сплетенные из необработанной березовой коры, которую издавна в рощах за долиной собирала мануфактура, открывшаяся в Джонсхэвене в годы основания городка — в корзинках, помимо упакованных в картон и зеленые атласные ленты конфет, был вереск и небольшие записки. Магически пахло шоколадом, разными его оттенками — от сладкого настолько, что сводило зубы еще до того, как кончик языка коснулся бы лакомого кусочка, до жжено-прогорклого, чем обычно пах необработанный какао-порошок или горький кофе. Яркие цвета и видимое разнообразие привлекали глаз к мягко освещенным витринам, заставляя глазеть на конфеты всех форм и размеров. Это заставило Джона не заметить, как над его головой переливчатой трелью всплакнула музыка ветра, заставляя стеклянного павлина, побившего крылышками полые стальные трубки, призвать кассира, запутаться в шелковых нитях и замолчать. За невысокими витринами была рабочая зона, но ее было плохо видно из-за наставленных на стекло ваз с сухоцветами и корзинками с конфетами, и когда Джонни увидел кого-то, кто вынырнул из подсобного помещения, то это заставило его вернуться в реальный мир, где он понял, что в магазине было довольно прохладно и шумно — но голоса и смех раздавались откуда-то из-за приоткрытой белой двери рядом с той, из которой вышел высокий мужчина с гнездом небрежно уложенных пшеничных волн на голове, в черной футболке и штанах. Джон видел его со спины и поспешил к кассе, чтобы за ней — встретиться с продавцом взглядами. Высокому мужчине столешница кассы была по тазовые косточки, он стоял около нее одновременно лениво, но с офицерской выправкой, словно хотел бы расслабиться, но вколоченный вдоль позвоночника штифт не давал ему этого сделать. Сильные руки футболка из плотного хлопка только подчеркивала, однако, под ней были или волейбольные рукава, или лонгслив, потому что руки мужчины были скрыты по запястья. Ладонь с чистыми ногтями лежала на столешнице кассы, вторая мягко накрывала ее, показывая терпеливость и покорность мужчины. Джон быстро пробежался взглядом по выдающимся физическим данным и вернулся к лицу. Мужчине было больше тридцати, ближе к сорока, чем обратно — выдавали мимически морщинки на лбу, переносице и вокруг глаз. Сильная переносица выдавала гордый тонкий английский нос — но светловолосый и не был похож на шотландца. Из примечательного — на мужчине была черная хлопковая медицинская маска, такие не носили в мерах предосторожности или в кондитерских цехах, это была декоративная штука; однако, теорию о «декорациях» Джон быстро откинул — на обоих глазах мужчины были длинные, нанесенные совершенно точно не в драке, шрамы. Один, на левом глазу, тянулся почти прямой линии от середины лба, вторая точка его отрезка утопала где-то под маской. Второй и третий, его маленький придаток, сходились крестиком прямо на брови. Порезы точно были нанесены острым ножом и уверенной твердой рукой. Кислое знакомое чувство затопило рот, когда Джон столкнулся с мыслями, пришедшими в голову в первую очередь при виде этих шрамов. Терапевт не один раз говорил ему не забывать смеяться над тем, что почти убило его. И Джон сохранил и пронес через года с собой этот идиотский защитный механизм — улыбаться своему страху в лицо. Мужчина даже без шрамов, просто проходящий мимо по улице, заставил бы МакТавиша напрячься и возможно одарить прохожего боковым взглядом, но шрамы, не так отчетливо бросающиеся в глаза обычному человеку, но совершенно точно заметные глазу Джона — делали его устрашающим. Однако, карие глаза были спокойными, как гладь океана редкими днями, когда шквалистый ветер не добегал до моря и засыпал где-то под холмами, складывая руки под головой. Брови ровно лежали на чуть нависших веках, ровная линия длинных хрустальных ресниц была присыпана серебристой сединой. Глаза выдавали его — как умиротворенного, сытого и тихого человека, что совершенно не вязалось с тем, как он выглядел. Для Джона — такие как он бесконечно цепляли взгляд и вынуждали не отводить его до тех пор, пока он не поймет, опасность ли это или что-то иное. Ведь чувство взлетающих в животе бабочек с тонкими целлофановыми крылышками так похоже на глубокое ножевое прямо меж нижних ребер. — Ковид, вроде, давно прошел, — вместо цельного приветствия ляпнул Джон, тут же прикусывая нижнюю губу. Глаза напротив на мгновение остекленели, расслабленный зрачок, все это время смотревший куда-то сквозь Джона, в мозаику стекла — ту же минуту сосредоточился на лице МакТавиша. Сетка зеленого футуристичного сканнера проползла от лба до подбородка Джона, на мгновение нырнув меж торчащих из-под футболки ключиц — взгляд точкой от снайперской винтовки сосредоточился на его переносице. Мужчина не повел ни плечом, ни бровью в ответ на идиотскую шутку Джона — однако покадрово Джон смог увидеть, как черная маска приподнялась в области высоких щек в легкой улыбке. — Смел предположить, что ты заблудший турист, сэр, — низкий вязкий голос раздался из-под маски, грубый шероховатый баритон захлестнул обожженные низким северным солнцем уши также, как нос — аромат свежего шоколада в кондитерской. — Но по уверенности во взгляде и хамству сразу понял, что ты истинный шотландец, сразу не признал, извини, — Джон на мгновение проглотил язык. — Разговариваешь как владелец этого места, — МакТавиш оглядел потолок по кругу, на мгновение теряясь в изучающем взгляде напротив. — Я и есть, — мужчина склонил голову. — Ознакомить с ассортиментом? «Разговариваешь как владелец», но не «выглядишь как владелец». Мужчина походил на охранника или на чьего-то племянника, которого поставили за прилавок, когда он приехал к дальним родственникам в глубинку. Джон приглядывался к тем чертам лица, что он мог разглядеть — и не мог узнать в мужчине никого, чьи черты лица он мог видеть раньше. В голове всплыли слова Линды, когда она перечисляла новые туристические местечки Ди-хэвена — она упоминала «шоколадную лавку мистера Райли». В деревне никогда не было никаких Райли, да и мужчина — высокий и светловолосый, с высокими чертами лица и англосакским разрезом глаз, скорее всего, был не отсюда. — Ты не местный? — Джон отвел взгляд, рассматривая разноцветные витрины, заваленные шоколадными конфетами — фейерверки ягод, сахарной посыпки и невесомой сахарной пудры с каплями стылой карамели и меда расползались по отблескам синеватого стекла витрин. — Приехал сюда восемь лет назад, — фигура стала чуть более расслабленной, вес переместился на одну ногу, и теперь столешница впивалась лишь под одну бедренную косточку, клепки на кармане штанов сияли в желтоватом свете. — Из Манчестера? — Джон поднял глаза с витрины и мелком посмотрел на мужчину — мягкие всполохи искорок карих глаз стелили звездный путь за каждым движением МакТавиша. — Именно, сэр, — улыбка стала чуть шире. — Так и не перенял местный акцент? А местные делали мне комплименты. — Значит, шоколадные конфеты? — МакТавиш не мог не заражаться улыбкой мужчины; но ему все еще нужно было органично выяснить, что это был за перец. — Не только, — ловкие пальцы мужчины загребли резную деревянную указку. — Изготавливаем вручную шоколадные плитки из разных сортов какао-бобов, — он начал показывать Соупу содержимое витрин — с разными начинками, есть постоянные, есть сезонные, можем сделать на заказ, — о своем деле совершенно не подходящий под роль владельца шоколадного магазина рассказывал с должной страстью, не забывал улыбаться, хотя английский сервис был далек от вежливости по отношении к клиентам. — В наличии очень много форм, наши талантливые мастера отливают фигурный шоколад и делают статуэтки и портреты из него. Также мы собираем кастомные наборы для праздников, — рука с длинными бледными пальцами скользнула по березовому плетению ручек одной из корзинок, и Джон заметил в незагорелых фалангах тонкие темные точки нестираемых пятен — у него у самого было много таких на предплечьях и плечах, потому что эти точки были осколочной пылью, впивающейся в кожу после попыток закрыться от взрыва. — Печем брауни и торты, делаем мороженное, стараемся использовать как можно больше продукции местных производителей. У нас около тридцати видов начинок — от фруктов до смеси фисташковой пасты и жаренного теста катаифи, есть опции без сахара или с низком содержанием подобного, — мужчина не рассказывал об этом как по методичке, словно работал здесь и должен был каждый день рассказывать покупателям одно и тоже, чтобы не вылететь с работы. Он говорил о своих конфетах и пирожных так, словно самостоятельно приготовил каждое. Вымыл каждую ягодку, сварил каждый крем, бережно посыпал пудрой, топил шоколад для металлических форм. Его речь, несмотря на тяжелый британский акцент, который за так называемые «восемь лет» жизни здесь, в Джонсхэвене, не преобразовался ни на ноту в медовую хрипловатую гаэльскую трель с круглыми влажными согласными в четких словах. Это и был тот самый Райли — или, может, его сын, племянник? — Три раза в неделю проводим экскурсии по производству, — мужчина вынырнул из-за витрины и сложил руки на витрине, — отличная идея для свидания со второй половинкой. Чистенькая черная футболка, аккуратные выглаженные брючки, еще и эта маска — откуда он такой взялся? Что относительно молодому парнишке, у которого предостаточно денег для того, чтобы открыть симпатичный шоколадный магазинчик — делать здесь, в ебанной шотландской глуши, без единого клуба, парка, ресторана? Что за маска и откуда эти шрамы на лице, которые так похожи на мстительную подпись каких-то английских банд? Почему именно шоколадный магазинчик среди всех возможных мануфактур? Вопросов было много, а главное — он здесь совершенно не подходил, очевидно был здесь чужаком. Джон посмотрел за спину мужчины. Белая плитка кухонной поверхности была чистой, все требуемое для кухни было спрятано, чтобы не нагнетать на симпатичные незахламленные стены лишнего визуального шума кроме стилизованной рекламы, меню и многочисленных детских рисунков, связанных единой тематикой — производство шоколада, гигантские торты или счастливые семьи с конфетами в руках-палочках. Профессиональная кофе-машина пряталась рядом с планетарным миксеров, и Джон почувствовал, как по глотке потекли слюнки. Ему нравился сваренный дедушкой кофе — аутентичный, сожженный в медной турке, горький, терпкий, бодрящий мгновенно, но Джонни скучал по дешевому кофе из автоматов, где от кофе был только запах пережаренной арабики, а горячая вода так сильно обжигала рот, что кожа кусками сходила со внутренней стороны щек потом еще несколько дней. Еще больше скучал — по такому-вот однообразному скучному кофе из кофемашины, которое всегда бодрило и разгоняло кровь. Джон мог пить его чашками. — Американо делаешь? — МакТавиш уставился на кофемашину. — А как же, — пожал плечами хозяин магазина. — Если наливаешь коньяк — то я стану вашим постоянным покупателем, — рот Джона пересох — от внезапной хотелки, которую он почти позабыл, целыми днями пропадая на свежем воздухе, закусывая бессилие от ежедневного труда жирным мясом и вареной репой, чтобы потом без задних ног провалиться в глубокий сон на несколько спокойных часов на своей старой кровати. — Что же, — мужчина наклонился к холодильнику с десертами, а когда открыл его — потянулся к морозильной камере. — Мы заведение лояльное и клиентоориентированное, — карие глаза взыграли легкой озорной искоркой, когда светловолосый мужчина поставил на стойку бутылку «Хенни». — Всегда можем что-то придумать. — Охренеть, — удивился Джон. — Неужели американский сервис добрался и до дома? — он взял в руки бутылку коньяка и внимательно посмотрел на нее — хорошего алкоголя, он не видел уже несколько месяцев, руки все никак не доходили до того, чтобы выбраться куда-то с базы и взять себе хотя бы бутылочку пива. — Определенно оставил отпечаток на мне во время поездок в штаты, — мужчина внимательно наблюдал за каждым движением Джона — но пристальность во взгляде сильно отличалась от подозрения или недоверия, мужчина скорее изучал МакТавиша. — Вообще, вынужденная мера. Знаешь, какой это популярный запрос среди отцов семейств, которых в это путешествие без особого согласия вытащили их жены и дети? — Я тут без жены и детей, — усмехнулся Джон. — Мне полагается шот коньяка? — Конечно, сэр, — было в этом глубоко британском «сэр» что-то слишком близкое и знакомое. — Тогда сделай мне большой американо с двойным «Хенни», — МакТавиш посмотрел на кофейную карту над кофемашиной и решил сразу взять джек-пот. — А я пока выберу чего-нибудь сладкого. Пока владелец магазина колдовал над его кофе, Джон, как маленький ребенок, разглядывал витрины, понимая, что последний раз ел сладкое основательно, а не перехватывая по половине сухого батончика мюсли с отвратительным сиропом топинамбура вместо полноценного белого сахара. Безумно пригляделись конфеты с кокосовой мякотью, малина в шоколаде, черном и белом, конфеты из горького шоколада с шапочкой колотого фундука и цельным — внутри, толстая фигурная плитка с вкраплениями морской соли. — А ты, я так понимаю, отсюда? — когда затих звук вскипающей воды, тяжелый голос мужчины раздался снова, отвлекая Джона. — Мой отец отсюда, — МакТавиш положил глаза обратно на витрину — интересно, сколько работы занимало изготовление этих конфет каждый день. — А мои бабушка и дедушка до сих пор живут здесь. — Ты из Греев? — взгляд карих глаз осторожно заключил с ним зрительный контакт, когда он поставил картонный стаканчик на прилавок и взял металлическую рюмку для того, чтобы отмерить шот карамельного «Хеннеси» — Джон покачал головой, с удовольствием смотря в обрамленные светлыми ресницами спокойные глаза. — Из Уоллесов? — снова предположил мужчина. — У тебя последняя попытка, — Соупу пришлось проглотить слюну, когда он увидел, как в ореховую кофейную пенку вливался тягучий холодный коньяк с испариной на бутылке. — МакТавиш? — почти не раздумывая, спросил мужчина. — Неплохо, детектив, — Джон умел сохранять вид абсолютной невозмутимости на лице, в то время как по обороне внутри ударили со всех орудий — или этот парень действительно неплохо здесь освоился и отлично знал остальных жителей городка, или на лице у Джона было написано что-то, что он не видел сам — и поэтому не мог стереть. — Арни упоминал, что его внук — военный, — беззаботно сказал мужчина, ударяя по коленям Джона очередной волной совершенно неожиданных фактов — для такого городка было совершенно нормально знать каждого проходящего мимо тебя по улице, но для МакТавиша это все равно было немного непривычно. — А у тебя как раз на шее болтается цепочка от дог-тага, — мужчина натянул пластиковую крышку на стаканчик и протянул его Джону — никаких изысков в упаковке, только очаровательный аромат черного кофе, перемешанный с цитрусом и жженым сахаром коньяка. — Ловкость рук и никакой магии. — А ты внимательный, умник, — Джон поднес стаканчик к губам и нежной кожей оценил пары напитка, просчитывая, насколько сильно он обожжется, если сделает глоток прямо сейчас. — Такова моя работа, — мужчина пожал плечами. — Я думал, что твоя работа — это клепать шоколадные конфеты, — МакТавиш склонил голову, прикрыв глаза и снова окунулся в успокаивающий запах сладостей и пряностей. — И она тоже, — голос мужчины в этот несуществующий образ вписывался просто отлично. — Уже определился с выбором? *** О том, что владельца шоколадного магазинчика зовут Саймон, Джонни узнал через несколько дней. И с этого момента он начал по небольшим кусочкам складывать его портрет, обратная сторона которого совершенно не нравилась Джону — но вместе с тем и очень нравилась. Тяжело было объяснить свои чувства кроме как словом «зацепил внимание» — и МакТавиш пока не понимал, пыталось ли таким образом ему что-то подсказать его нутро или он просто маялся от скуки и искал себе приключения, но раз уж это чувство было — игнорировать его Джон не хотел. Конфеты оказались наивкуснейшими. Джон не был сладкоежкой, особенно изысканным сладкоежкой, его вполне устраивала «Милка» или любая другая жирная шоколадка с зубодробительным вкусом, чтобы съесть пару плиток с чаем или кофе в перерывах между работой и не возвращаться к вопросу потребляемых калорий еще несколько дней на работе в отдалении от цивилизации. Однако, в шоколаде из лавки Саймона Райли чувствовалось то, что ничего общего он не имел с шоколадом в знакомых обертках, которые валялись коробками на прилавках за пару евро. В шоколаде Саймона чувствовались кусочки какао-бобов, чувствовалась кремовая, тающая текстура нежной массы, чувствовалась свежесть фруктов, чувствовались отборные орехи, чувствовался сваренный вручную крем, виделись несовершенства, например, где-то в формочку залилось чуть больше шоколада, чем планировалось — и от этого у конфеты было чуть более толстое и хрупкое дно. Карамель хрустела и не прилипала к зубам, кокосовая стружка не оставалась похороненной в деснах, а растворялась на языке, даже когда конфета таяла на пальцах — она не оставалась на шершавых подушечках массой их какао-порошка и пальмового масла, она текла прямо до самых костяшек, расползаясь по коже разводами. Джон сначала думал, что пожадничал, когда набрал несколько картонных коробочек на пробу, но потом, когда обнаружил себя доедающим остатки с дедушкой за ранним завтраком, понял, что обязательно наведается в лавку еще разочек. Все это, так или иначе, казалось Джону странным. Саймон не был родственником ни одного человека в городке, и когда он приехал — он был смотрителем маяка, но никак не коммерсантом, которому зачем-то понадобился клок копеечной земли вдали от своего родного дома. Маяк быстро закрылся, но Саймон не уехал, остался жить здесь, со временем открыл магазинчик — и это все Джон узнал даже не от самого Райли, а от бабушки, которая раз в несколько дней привозила ему прямо в шоколадницу свежее молоко и сливки. Линда не могла много рассказать про Райли — не потому что не знала, а потому что Джон выглядел бы придурком, если бы начал расспрашивать ее о нем. Так что довольно молодому мужчине понадобилось здесь, в самой заднице Абердиншира? Бежал ли он от городской суеты, от себя — или от кого-то? Нравилось ли ему жить в деревушке около моря, вести простенький незамысловатый быт и размеренный неконкурентный бизнес в крошечном городке — или у его приезда были еще какие-то цели? Джон не заметил, как он полез не в свое дело. Выяснил в первую очередь, что Саймон водит симпатичную немецкую «Джетта» на больших колесах, чтобы не страдать от непроходимости некоторых местечек городка. Затем выяснил, что Саймон живет на Мэйн-стрит в одноэтажном скромном каменном домике в двухстах метрах от рыболовецких доков — оттуда, откуда Джон с дедушкой утром отчаливали на траулере в море; домик купил у бывшего церковного настоятеля, который из-за болезни был вынужден уехать в Абердин. Саймон жил один, на воротах его дома частенько лежал одноглазый черный кот, а за забором — бегала овчарка по кличке Партизан. Саймон никогда не снимал маску ни в магазине, ни на улице, ни за рулем — она словно была частью его лица, мазком на готовой картине, которая давно прижилась к знакомому образу. Жителям города Саймон, кажется, нравился. У него работали четыре человека — одна уборщица и трое поваров-заготовщиков, все эти ребята были детьми-подростками кого-то из местных, и Джон видел их проводящими на работе буквально три-четыре часа перед тем, как они расходились по домам, а в магазине оставался только Саймон. Наверное, им хватало этого времени для того, чтобы приготовить конфет на день. Хотя, главной фишкой магазинчика Саймона было не это — раз в два-три дня, когда Ди-хэвен попадал как флажок на туристическую тропу проезжающих зевак, в магазине Райли для них устраивали мастер-классы по изготовлению конфет, декорированию десертов, рисованию пеной на кофе. Затем дети и их родители получали свои творения, как подарок, конечно же, вместе со скидкой на продукцию магазина — поэтому в те дни, когда у Саймона были мастер-классы, лавку приходилось закрывать раньше по причине того, что на полках ничего не оставалось. Саймон приносил свои сладости в полицейский участок, когда приезжал патрульный — они здоровались крепким объятием. Со своими коробками Саймон таскался на почту, откуда посылки потом увозил небольшой фургончик DPD — кажется, у него был магазинчик на Etsy. Пшенично-вересковые березовые фирменные корзинки Джон видел и на подоконниках домов, мимо которых проходил по Мэйн-стрит. То ли след Райли был на каждом шагу небольшого городка, то ли Джон хотел везде видеть Саймона — и видел. Бывали же такие истории — состоятельный подданый короны, по разным причинам уставший от суеты большого индустриального Манчестера, просто собрал все свои вещи и уехал в первое попавшееся место на карте, решив, что построит свою новую жизнь здесь. Не Джону было его осуждать — в Джонсхэвене он оказался именно по этой причине, потому что ему нужно было попытаться собрать себя заново. Но все равно что-то как будто не клеилось. И МакТавиш, видимо, растеряв все свое красноречие за диалог, случившийся в их первую встречу, теперь даже и не знал, как он может завести с Саймоном разговор, только если не попрется к нему в магазин и не будет докучать ему. Джон за все время нахождения в Ди-хэвене повстречался с большим количеством людей, которых он знал, когда был мелким. С некоторыми он играл, живя на одной улице, с некоторыми — бегал на море, с некоторыми — дружили его бабушка и дедушка. Многие за эти годы уехали в большие города, построили свои жизни где-то подальше от этого места, некоторые — никогда не вернулись из моря; но вместо того, чтобы притормозить и поговорить с теми, с кем Джон провел очень много времени в детстве, он искал пути подхода к этому долбанному Райли, к которому было очень много неординарных вопросов, которые в приличном обществе было не принято просто брать и задавать в лоб. Саймон выглядел дружелюбным, но Джон чувствовал, что что-то было не так, что он, как человек с большим опытом поимки плохих дядь — может видеть чуть больше других жителей городка. Патрульного Джонсхэвена — офицера Байрона — Джон помнил просто отлично. Подтянутый мужчина, уже перешагнувший свои шестьдесят, отлично запомнился еще маленькому Джону — всегда в форме и фуражке, с завораживающе красивой кожаной кобурой на поясе, он улыбался малышне, проезжая по городу несколько раз в неделю. Уже много лет он был патрульным полицейским в нескольких городках этого района, задерживаясь в отделении Ди-хэвена лишь на несколько дней, и почти всегда — оставаясь без работы. Комьюнити Джонсхэвена было слишком тесным, чтобы кто-то мог убить кого-то или украсть что-то, о драках и насилии заявляли редко, лишь изредка — здесь кто-то пропадал, не вызывая у полиции никакого желания расследовать происходящее. И Джону казалось все это очень странным. Когда офицер Байрон увидел Джона на центральной площади городка, прогуливающегося в послеобеденном безделии по городу, то присвистнул — Джона МакТавиша он помнил совсем крошкой, худеньким, чуть смугловатым парнишкой с гнездом растрепанных волос на голове и необыкновенно яркими глазами. По мнению Байрона, Джон вымахал не по годам — в целом, патрульный был рад видеть его столько лет спустя. Они немного поболтали обо всем, Джон рассказал о своей службе в SAS, чем вызвал огромный восторг у патрульного, Байрон взамен рассказал, что в городе, как обычно — ничего не происходит. — А, ну да, эти пропажи, — почесал патрульный голову, когда Джон задал ему вопрос. — Случается время от времени. Понимаешь, местность здесь такая. Глухая, тихая. Красивая, — Байрон посмотрел на возвышающуюся колокольню, окруженную кудрявыми березами и цветущим лиловым вереском. — Романтичная. Даже CIA, когда были здесь, отметили это. В любом случае, я пропажами не занимаюсь — теперь этим занимается агентство. А их я уже давно не видел. — Но ведь есть что-то общее между всеми пропажами, — Джон смотрел на него внимательно, словно пытался считать какую-то ложь, но пока что чувствовал только недосказанность. — У тебя есть эти дела? Хотя бы репорт с места пропажи или заявление от родственников? Просто интересно. Байрон раздумывал несколько минут — но все-таки дал Джону коробку с тонкими картонными папками с содержащимися в них делами, рассчитывая, что Джон почитает их сегодня-завтра и вернет ему к следующему его приезду. Линда занималась делами на скотном дворе, а Арни — уехал, чтобы отвезти излишки пойманной рыбы в деревушку за холмами и продать ее там, чем он занимался раз в неделю. На скромной кухне небольшого дома под неярким желтоватым светом Джон точил подгоревший белый тост с брусничным джемом, пока перебирал бумажки, написанные незнакомым ему языком — репорт с места преступления, опросы очевидцев, переквалификация дела в «пропажу без вести» и активный поиск в первые несколько недель после пропажи. Рыбак Бойд МакМелброк пропал около семи лет назад — по словам жены, видевшего его последний раз утром, когда он выходил из дома, Бойд показался ей параноидальным и напуганным, хотя успокоился после стопки водки. Бойд собрал свои принадлежности для рыбалки и после этого его больше никто и никогда не видел. Местные обычно рыбачили на каменном пляже около маяка — в наиболее спокойные дни в лабиринте волнорезов вода путалась и образовывала тихие, довольно глубокие заводи, куда можно было закинуть удочку и дождаться неплохого улова мелкой морской рыбешки. Его не хватились до вечера, а в ночь, когда на берег набросился шторм, выходить было опасно — и ни на следующий день, ни через день, ни через неделю — в водах на берегу уже ничего не было. Все следы смыл шторм, чемоданчика и удочек Бойда не нашли. Фергус Свенсон, пропавший несколькими годами позже, в тот день, по словам смотрителя сторожки охотничьих угодий за холмами, ехал на мотоцикле в Бишоп, чтобы выпить со своими друзьями — и спустя несколько дней в устье Эрна, гораздо выше моста на автостраде, нашли мотоцикл Фергуса с проколотым передним колесом, в то время как самого Свенсона нигде не было — ни живого, ни мертвого. Но Бойд и Фергус были местными, жили в этой местности всю жизнь и могли знать маньяка лично, что могло усыпить их бдительность и заставить их спокойно пойти за ним, куда бы он их не потащил. «Если маньяк вообще был, МакТавиш» Но Джона уже ничего не могло остановить от игры в детектива. Это все могло быть простым совпадением, которое просто бросало тень на других жителей тесного дружного комьюнити вдали от цивилизации — но вместе с этим оставляло во рту легкий привкус горелого, словно не сходились какие-то детали в происходящем. Как живущий в Ди-хэвене всю свою жизнь рыбак Бойд не мог знать, что рыбачить на каменном утесе довольно опасно — если он, например, соскользнул? Как катающийся на мотоцикле всю свою жизнь Фергус мог свернуть с дороги, которых здесь было не больше двух на весь район, и провалиться в реку — если он, например, заблудился? Конечно, Джон не мог на все сто заявлять о том, что эти люди были в трезвом сознании, когда с ними могла приключиться эта трагедия, ведь и жена Бойда говорила о том, что он выходил из дома выпившим, и смотритель охотничьих угодий говорил, что видел Фергуса нетрезвым за рулем мотоцикла — но куда тогда делись тела? А остальные «пропавшие без вести» люди не были даже местными. Чарли Эдкинс, тридцать два года, приехал сюда, потому что это было единственное место, куда он мог докатить свою машину с лопнувшим на трассе колесом. По словам очевидцев, Чарли выглядел нервным, расстроенным, устроил дебош в баре, затем отогнал свою машину к маяку и заночевал там — а утром рыбаки наши пустую машину и никакого присутствия Чарли в ней. В машине Эдкинса были все его вещи, немаленькая сумма денег, нелегальное оружие, но факт оставался фактом — Чарли пропал и ни одна живая душа не была схвачена за руку по делу о его пропаже. Алекс Мертонс, сорокаоднолетний лаборант фармацевтической компании, пропал здесь около трех лет назад, не сильно разминувшись с Чарли Эдкинсом. Он приехал сюда, потому что перепутал Ди-хэвен и Бишоп, когда искал кузнечную лавку, хотел что-то приобрести, остановился в гостевом домике у миссис Рози, которая жила через несколько домов от МакТавишей — вроде как вышел на прогулку в сторону набережной и бесследно пропал. Инна Кристофф, двадцатичетырехлетняя студентка Оксфорда, занималась фотографией и пробыла в Джонсхэвене несколько дней, прежде чем сказать в местном пабе бармену о том, что она собирается пофотографировать маяк — и пропала также бесследно, как и все остальные. Дела забрала CIA, оставив после себя только контактный номер для связи по определенным делам. Пыльные худые папки месяцами лежали нетронутые. Никто не искал этих людей и не интересовался их пропажей — не официальные органы власти так уж точно. Пропали они, были убиты, уехали отсюда восвояси — и их дела уже по хорошему давно надо закрыть — Джон не знал и не мог даже догадываться. Ему казалось, что правда, как обычно, чуть более суровая и жестокая, чем скупые надежды. Скрипнула входная дверь, в коридоре, озаряя дом тяжелыми шагами, возился Арни. Джон впервые за долгое время оторвал глаза от читаемых им дел — он сидел на кухне с остывшей чашкой чая и горсткой конфет из магазина Райли, одну ногу подтянул к себе, сгибая в колене, уютно расположился под неяркой лампой. Дедушка сначала мельком заглянул в кухню, устало смотря на него, прошел мимо — но вернулся уже спустя минуту. — Ты собираешься спать? — Арни ругал Джона за то, что тот мало спал. — Да, планирую, — Джон доверчиво опустил глаза обратно в бумаги, протягивая руку и касаясь уже холодной ручки керамической чашки с чаем. — Еще немного почитаю только. — Что это у тебя? — обычно из-под усов деда всегда проклевывалась улыбка, но сейчас — лицо Арни было бесконечно серьезным; может, усталость накладывала свой отпечаток. — Ничего особенного, взял почитать у патрульного Байрона, — Соуп кивнул на ящик, маркированный пожелтевшим стикером полиции Великобритании. Дедушка разгреб разбросанные по столу листья, превращая контролируемый хаос Джона в полный беспорядок. В воздухе отчетливо чувствовалось напряжение, которое не проскальзывало между ними с того момента, как Джон приехал сюда — дедушка и бабушка были рады его видеть, а все детские обиды прошлого словно никогда и не случались. — Что ты задумал? — содержимое бумаг было очевидным, и Джон не совсем понял по недовольному тону голоса Арни, в чем проблема — неужели в том, что он слегка воспользовался дружбой с патрульным и полез читать то, что ему не было положено читать по закону? — Просто решил посмотреть, что полиция думает о том, что здесь пропадают люди, — спокойно ответил Джон — детского унизительного трепета перед озлобленным басом дедушки в нем уже не было и никогда не появится снова. — Странно, что департамент не проводит дополнительные проверки — попахивает дохлятиной, не в прямом смысле этого слова. Сколько еще людей должно пропасть, чтобы CIA начали полноценную проверку? А если это будете вы с бабушкой? — Выброси это, — ворох бумаг полетел в коробку. — Что? — Джон поднял глаза на дедушку. — Я сказал — выброси эту хрень из моего дома и из своей головы! — повысил голос Арни, с силой пиная стул, на которой стояла коробка — она подлетела в воздух, ударившись о край стола и неловко приземлившись на пол. — И чтоб я больше не видел этого здесь! — Лорд всемогущий, чего вы так раскричались? Вас на улице слышно, — проворчала Линда, зашедшая под шумок домой и все еще стоящая на порогу кухни в рабочей одежде. — Я не шучу, Джон, если я еще хотя раз увижу, что ты интересуешься этой чертовщиной — я тебя лично задушу, — но Арни было уже не остановить — рассвирепевший мужчина нервно курсировал по кухне, понимая, что он сорвался на совершенно пустом и необоснованном месте, чем не напугал Джона, а скорее застал его врасплох. — Это ты все со своими дурацкими рассказами об этих маяках, — он вдруг ткнул пальцев в Линду, оставляя Джона ошеломленным — она-то здесь при чем? Мирного решения конфликта, возникшего на пустом месте, достичь не удалось. Арни собрал бумаги и убрал их в багажник своей машины, сокрушаясь, что завтра же отвезет их в полицейский участок и что Джон «делает огромную глупость» раз лезет не в свое дело. Джону, в целом, не нужно было говорить об этом дважды — он и без Арни знал это, просто не мог поверить, что до законопослушности внука есть дело именно дедушке. Вечер сухой руганью был уже испорчен, и Джон отправился на скотный двор, чтобы немного освежиться перед сном — Линда была занята приготовление ужина и отчитывала Арни, судя по тону голоса — но Джон находился от окна кухни довольно далеко и не мог расслышать, что говорила бабушка. Ора вилась под его ногами так, словно кто-то дал ей команду «защищать» — странно, Джон не нуждался в защите. Солнце давно нырнуло за горизонт, и землистую заводь Джонсхэвена затопила синяя парчовая ночь, под покровами которой скрывались какие-то очередные тайны, до загадки которых Джону никогда не докопаться. Влажная трава шуршала под высокими сапогами, когда Джон и Ора вышли за пределы заднего двора и оказались в загороди для овец из березовых неотесанных стволов, и на одном из них Джон нашел свое пристанище, садясь на поваленное дерево и запрокидывая голову вверх, чтобы попытаться разглядеть в мути темного неба точки тусклых звезд. Тяжело было терять контроль над ситуацией, тяжело было плыть по течению и не иметь возможности схватиться хоть за один скользкий камень в лоне бурной реки. Тяжело осознавать, что руки, которыми тебя учили грести — вырваны с корнем, а сюда, подальше от информационного шума и любого напоминания — тебя отправили для того, чтобы ты нашел себе хоть какие-то весла, которые сможешь воткнуть в голые плечи и начать учиться грести заново. Жизнь — постоянное хаотичное движение. Глазго — быстрое, неумолимо дикое и бездушное, как заранее распланированные скачки натренированных лошадей, сделанные с целью никому не отдавать букмекерский банк. Джонсхэвен — медленное, как капля меда, бесконечно долго падающая в банку с остальной пчелиной смоле. Когда эти два мира сталкивались — они отскакивали друг от друга с разной силой, передавая друг другу непропорциональное количество энергии. Именно поэтому живущие в Глазго родители были счастливы по-своему, живущие в глуши бабушка с дедушкой — счастливы по-своему; и только Джон, житель совершенно другого, рукотворного крошечного мира, сейчас сидел здесь, словно ему предстоял паспортный контроль на границе с Штатами — безжалостный и придирчивый. У родителей он уже попробовал найти себя — у него не получилось, тесная квартирка и быт родителей не дал им помочь Джону именно в том смысле, в котором Джону нужна была это помощь. Здесь, у бабушки с дедушкой — кажется, он портил все сам. Ему не стоило находиться здесь и все портить. Ему вообще не стоило находиться здесь. Джон положил руки на карманы своих спортивных штанов, и его предположение оказалось верным — в одном из них лежала продолговатая пачка сигарет, зажигалка была вложена в пустое пространство из вынутых ранее белых палочек. Экстренная пачка, предназначенная только для того, чтобы успокоить голову тогда, когда не справлялся кипящий кислород. После возвращения домой Джонни в целом очень много курил, но только тогда, когда у него была возможность перехватить сигарету — целенаправленно он никогда их не искал, ведь там, вдали от дома, сигаретка была роскошью. На протяжении долгих и долгих месяцев там было роскошью все. Еда, вода, отсутствие боли, хоть какие-то чувства, кроме опустошения — были праздником. Он еще легко отделался. Он сегодня сидел здесь, ведь ведомство дало ему время на «поиск себя» и «отдых», позволило ему воротить нос от родительской помощи и требовать другой, позволило ему наслаждаться чистейшим воздухом, свежим молоком и мясом, сочными мелкими фруктами, позволило ему слоняться по городку в поисках занятия — выбирать из того, что заткнет его скуку сегодня; позволило ему искать возможности улыбаться и смеяться, рассматривать красивые покатые укрытые сочной растительностью и вересковыми соцветиями холмы, рассматривать далекую гладь волнующегося моря, пить дедушкин кофе по утрам и есть бабушкины тосты в море. Однако, сладко от этих привилегий не становилось, наоборот — горестно. На месте Джона должен был быть кто-то другой — и он знал это. — И давно ты куришь? — раздался за спиной голос дедушки — Ора высунула мордашку между ног Джона, смотря куда-то над его плечом. — Ровно с того момента, как ты меня поймал лет в двенадцать, — соврал Джон, поднимая руку над своим плечом так, чтобы дедушка смог дотянуться до пачки и взять из нее все необходимое, если хотел закурить с ним. — Негодяй, — фыркнул дедушка, и березовое бревно прогнулось еще сильнее под весом их обоих. — Я хотел извиниться. Джонни слишком ревностно хотел вернуть контроль в свои руки. Он показал себя самым бесполезным человеком на свете; и если для кого-то вернуться оттуда, откуда вернулся Джон, живым — это считалось достижением, то МакТавиш не воспринимал это никак, кроме показателя собственной слабости. Он не хотел добиться справедливости там, где никто не искал ее, он не хотел защитить бабушку с дедушкой — он просто хотел снова чувствовать себя полезным, и из-за этого желания он лез по обрывающейся виноградной лозе вверх. Не более чем городская легенда и глупое стечение обстоятельств, к которым Джон может относиться только с должным уважением — как минимум, к именам жертв. — Да не за что, дедуль, — покачал головой Джон, выпуская дым через нос. — Джон, ты наш единственный внук, единственный ребенок своих родителей, — Арни говорил сухо, потому что никогда не умел быть эмоциональным даже в самые трогательные моменты. — Ты понимаешь, что я хочу, чтобы у тебя просто все было хорошо? — Я понимаю, — Джон моргнул. — И я прошу прощения за свое поведение, если оно показалось вам с бабушкой неприемлемым. Спасибо, что приютили меня. Никто их них не говорил о причинах вслух, но у каждого была своя истина. У Арни и Линды — был сломанный телефон из обрывков сообщений от врачей Херефорда, отца Джона, от самого Соупа — никаких слов, кроме упоминаний произошедшего вслух. Арни мог думать одно, Джон — совсем другое, но главное — ни один из них не стал бы разговаривать об этом вслух; Джон — потому что ему было стыдно говорить об этом, Арни — потому что слишком боялся надавить туда, где все еще было больно. — Оставайся здесь столько, сколько хочешь, Джонни, — на выдохе сказал дедушка. — Жизнь продолжается. Медленная, быстрая, привычная, новая, сладкая, горькая — она продолжается вне зависимости от того, как ты на нее посмотришь. Ты многое перенес, слишком многое для своего возраста. Для нас с бабушкой, каким бы ты не вырос, ты всегда будешь малышом-Джонни. Тебе просто нужно перезагрузиться. Хорошо, что ты не остался у своих предков в Глазго. Мы с бабушкой поможем тебе. Главное не делай никаких глупостей, ладно? Это было сказано не для того, чтобы успокоить Джона — скорее для того, чтобы убаюкать самого Арнольда. Ведь Арнольд, в отличие от Джона, прекрасно знал, где шла черта между дурацкой городской легендой и переполненной несчастьем правдой. Арни знал, что Бойд МакМелброк несколькими неделями ранее потерял единственную дочку и пил с того момента, не просыхая ни на один день — и наверняка просто голой горячей ногой соскользнул с пирса, захлебнувшись в море, что начавшимся штормом унесло его глубоко в колыбель Северного моря. Знал, что Фергус Свенсон уже давно напрашивался на аварию тем, что употреблял продолжительное время — и бог весть какие голоса и с какой целью завели его по реке вверх, где он и его байк провалились по эрозийной почве на каменистое дно устья. Знал, что прежде чем полиция искала и Чарли, и Инну, и Алекса — сначала здесь были их беспокойные родственники, указывающие пальцем на проклятый маяк и рыдающие в голос, вспоминая, что именно о нем говорили их любимые перед смертью; а помимо маяка — мама Чарли говорила о том, как глубоко в яму ее сына завели плохие связи с уличной бандой, что теперь требовали с ее ребенка неподъемную сумму денег; сестра Алекса говорила о том, что его лишили должность в компании, в которой он проработал несколько десятков лет, что оставило его практически ни с чем на улице; жених Инны говорил, что учеба в самом престижном университете Англии была для нее кабалой, из которой она не видела никакого выхода из-за того, что учеба там — была не ее мечтой. Залезть в голову к внуку и узнать, о чем думал он — Арни не мог. *** В шоколаднице Саймона Райли свет горел почти каждую ночь. Джон выяснил это просто — слежкой. Несмотря на видимое расстройство бабушки и дедушки на интерес Джона, направленный на все эти мистические пропажи людей в округе, Джон ничего не мог с собой поделать — ему нужно было выяснить природу Райли и понять, имеет ли эта дылда что-то общее с тем, что себе о нем надумал Джон. Это накатывало обострениями. В один день Джон просто заходил в его магазинчик и брал кофе, покупая в прикуску пару коробочек с конфетами или пирожные, в другой — пристально следил за тем, как входят и выходят туристы с мастер-класса в его заведении, прячась за углом, как дешевый дублер знаменитого шпиона. В один день — они обменивались парой бездумных словечек о погоде, новостями в городке или общими впечатлениями о том, что понравилось или не понравилось Джону из того, что он приобрел у Саймона, в другой — Джон и вовсе не заставал Саймона за прилавком, вместо него за ним стояла скромная девушка, практически всегда зависающая в телефоне и не обращающая никакого внимания на МакТавиша до тех пор, пока он не начал бы говорить свой заказ напрямую. Кофе у нее, кстати, получался отстойным. Но больше Джона волновало то, что каждую божью ночь на углу улиц, где располагалась шоколадница Саймона — горел свет. Он не зажигался ярко среди ночи — он оставался светлячком после падения солнца в море и равномерно вплетался в окрашиваемое первыми лучами солнца небо на рассвете. Круглый фонарь, выросший непокоримым крепким ростком среди ночной заводи, светил, не потухая, небольшие сахарные окошки белого экстерьера сияли масляно-желтым светом, пока не таяли в золотистых очертаниях утра. Джон видел свет в них и когда выбирался на прогулку поздней ночью, и когда гулял около церкви в полночь, и когда спускался на набережную часа в четыре утра — «Джетта» Саймона все время стояла на парковке вниз по крутой улочке, а свет — никогда не погасал. Какими бы небольшими были счета за электричество здесь — Джон не думал, что Саймону настолько наплевать на эти счета. Может, он занимался подготовкой кухни каждую ночь перед приходом своих кондитеров? Ну, не делал же он это каждую ночь без единого исключения. Среди спрятанных в темноте домиков светились только одни окна, напоминая Полярную звезду на пустом космическом полотне. Джон иногда невольно засматривался на них, понимая, что ему хочется просто узнать — зачем, ведь это подарит ему легкое чувство самоудовлетворения или наоборот, зажжет в нем еще больше недоверия по отношении к Саймону Райли. И Соуп уже не понимал, чего именно он хочет добиться от себя. Наверное, стоило начать с чего-то попроще — втереться в доверие. Будучи простым покупателем — вряд ли получилось бы это сделать, хотя Саймон всегда вежливо разговаривал с ним ровно столько времени, сколько Джон проводил в его магазинчике. И тогда МакТавиш решил попробовать зайти с другой стороны — записаться на мастер-класс Райли. Местные в магазинчик ходили лишь за определенными сладостями — например, за шоколадом с соленой карамелью или модным дубайским шоколадом, ведь перечисленное сильно отличалось по вкусу от всего, что продавалось в обычных продуктовых магазинах. На завтрак брали фирменные брауни с почти сырой сердцевиной, набитой растопленным шоколадом до сахарной комы; брали ванильное мороженное и покупали капли шоколадной крошки для своего хлеба. Для местных у Райли были свои цены — конфеты жителям городка он продавал по гораздо более низкой стоимости, и за несколько дней, что в его шоколаднице было относительно тихо, он и его небольшая, но явно трудолюбивая команда, успевала приготовить достаточно товара для того, чтобы приехавшие на мастер-класс туристы с тропы скупили практически все. И, конечно, на эти мастер-классы не ходили местные. Чего такого удивительного в кондитерском цеху не видел трудящийся на мануфактуре человек? Да и магия на этих мастер-классах создавалась в основном для детей или для парочек — в зависимости от того, кого привезли на этот раз. Джон выучил примерное расписание таких мастер-классов, и сегодня — был именно такой день. У него был шанс затесаться в толпу туристов и понаблюдать за Райли чуточку дольше, чем ему доводилось обычно, посмотреть на него, занятого своим делом, может, пошляться по производственному помещению в поисках ответов на свои вопросы. В городе Джон старался не выделяться — что было глупо, ведь его дедушку с бабушкой знали все, а значит знали и его, поэтому не было никакого смысла скрываться. Из одежды — всегда что-то черное и скромное, но так как время шло и наступающее лето наконец брало свое, объемная куртка-бомбер уже была слишком душной для такой погодки. Джон все никак не мог с ней расстаться, потому что чувствовал себя защищенным в одежде, но когда он вышел на улицу сегодня, то понял, что надел ее совершенно не зря — с юга дул сильный ветер, предвещающий ужасный шторм на море уже этой ночью. Мелкие капли воды били по лицу и куртке, берцы уже несколько раз увязались в тонком слое грязи. Затянутое тучами небо падало на землю, в зареве второй половины для было темно, как поздним вечером. Однако, шоколадница встретила своими привычными согревающими запахами — ароматным кофе, липкой сладостью и шоколадом, который стыл в глотке и тек патокой в желудок. В заведении было пусто, а дверь, обычно закрытая во время мастер-классов, комната для которых была расположена именно там, откуда выходил персонал, встречающий покупателей, была открыта настежь. Даже на трель музыки ветра Саймон отреагировал не сразу, вылезая из комнаты так, словно кто-то потревожил его глубокой ночью после закрытия. — Как обычно, американо с «Хенни»? — после улыбчивого приветствия спросил Саймон — невидимая из-за маски улыбка что-то переворачивала внутри Джона. — А как же мастер-класс? — МакТавиш подошел к прилавку. — А, — на лице Райли впервые Джон увидел что-то типа смущения. — В Беркли уже непогода, а нас завалит ливнем буквально минут через сорок. Гид туристической группы позвонил и сказал, что они приедут на следующей неделе, но сегодня — мы его не проводим. — Какая досада, — ненатурально расстроился Джон, с интересом рассматривая яркую малину, лежащую в ящике за прилавком. — А так хотелось попробовать себя в роли кондитера. — Тебе? — удивился Саймон — аж развернулся, отворачиваясь от кофемашины. — Да, мне, — уверенно кивнул Джон. — Вчера спрашивал у Эми, найдется ли для меня свободное местечко, если к вам приедет полная группа. Она сказала, что всегда найдется. Шум кофемашины для Джона всегда казался драматичным — разве нужно столько скрежета и шипения, чтобы приготовить немного эспрессо. Ангельский свежий запах разносился далеко за прилавок, и МакТавиш прикрыл глаза, чтобы насладиться созданной в этом месте сказкой сполна — тотальная дофаминовая яма, стенки которой были выстелены белым сахаром и кофеином, погружала в себя с головой. Саймон вылил два шота эспрессо в стаканчик, потянулся за горячей водой, а затем так и замер с протянутой в воздухе рукой, поднимая глаза на Джона. — Эми не соврала — местечко всегда найдется, — Райли пожал плечами. — Все еще хочешь поучаствовать? — Один? — прищурился Джон. — Не один, — капли горячей воды забились о стенки стаканчика. — Со мной. Производство магазинчика Саймона было довольно маленьким — небольшая кухня, небольшой горячий цех, кладовка. Светлая плитка была начищена до блеска, поверхности промышленных серебристых столов были тщательно вытерты. Саймон дал Джону халат, бахилы и шапочку, чтобы он не заляпал улицей чистый цех и не вымазался ни в чем сам, и Джон выглядел во всем этом смешно, но из плюсов — Саймон выглядел также. На кухне было жарковато, от больших печей веяло раскаленным воздухом, но прежде чем Джонни успел оглядеться, Райли уже завладел его вниманием. На пустой кухне были только они вдвоем. Вблизи Саймон казался еще более высоким, его идеальная осанка не подвела его еще ни разу. — Давай для начала определимся с материалом для твоего будущего шедевра, — он стоял близко, но не притирался плечом, он четко двигал руками, словно что-то в его работе подразумевало особый уровень ловкости с чем-то тонким и чувствительным. — Шоколад можно сделать из цельных какао-бобов, которые мы сразу сушенными заказываем из Венесуэлы, можно сделать из какао-порошка, можно сделать из шоколадного масла. Если ты возьмешь бобы или порошок — то шоколад получится чуть более жестким на вкус. Конечно, можно вмешать немного кокосового или сливочного масла, но это будет уже немного не то. Так что определяйся, каким ты хочешь увидеть свой десерт, а я пока подготовлю миксер. Для сурового парня с призрачным прошлым и совершенно чужими этому сладкому миру манерами — Саймон совершенно точно много чего знал о шоколаде. Пока они перемалывали сухие какао-бобы, на вкус оказавшимися обычными орешками со вкусом голого пыльного шоколада, Райли рассказывал Джону не только об истории шоколада, но и всякие забавные факты о нем, отношение к диковинке на европейском материке и попытках использовать шоколад то в качестве отравы, то в качестве лекарства. О том, зачем Джон вообще сюда пришел, МакТавиш забыл примерно четыре минуты после начала мастер-класса. С Саймоном, как с практическим незнакомым человеком, на удивление было спокойно — было нестрашно поворачиваться к нему спиной, тревога испарялась, когда он перехватывал попытки Джона коснуться чего-либо во избежание допуска ошибки, и руки Саймона на коже ощущались ровно также, как Джон представлял себе эти касания — у Райли были шершавые подушечки пальцев и грубые швы кожи на складках фаланг, однако руки были горячими и аккуратными. Наверняка Саймон отлично мог держать рукой тончайшую иглу и даже шить ей, наверняка мог застегивать даже самые мелкие пуговицы, наверняка мог одним движением перелистывать страницы. Джон наблюдал за тем, как искусно Саймон обращается со всем, что находилось в его кухне. В руках Райли танцевала и лопатка, которой он вручную перемешивал растопленный шоколад, смешанный с разогретым кокосовым маслом, и венчик, работу с которым он демонстрировал неуклюжему в этом плане Джону, и с ножом, которым он на идеальные крошечные кубики нарезал голубику и клубнику для украшения конфет МакТавиша. Джон остановился на толстых квадратиках молочного шоколада с начинкой из фруктов и сливочного крема. Под руководством Райли он сначала топил шоколад на водяной бане, затем выбирал формочки и подготавливал их, разливал и разравнивал по ним горячий шоколад, выкладывал начинку, которую предварительно самостоятельно варил в небольшом стальном ковшике, заливал форму шоколадом до краем, все-таки умудрившись перепачкаться горячей тянущейся массой и слизывая шоколад с пальцев прямо на глазах Саймона. — Обычно это занимает много времени, — Саймон открыл Джону холодильник, чтобы поставить внутрь форму с конфетами. — В это время гости гуляют, читают книжки, фотографируются, спускаются на набережную, — Райли стянул жаропрочную варежку с руки — он проверял, готова ли печь для того, чтобы поставить в нее брауни. — А вот какую активность предложить тебе — даже не знаю. Шоколад будет застывать минут сорок в морозилке. — Твой «Хеннеси» учетный? — шмыгнул носом Джон, стоя за столешницей в необыкновенно смешном поварском белом колпаке. Саймон усмехнулся — однако, дважды повторять ему не нужно было. Через несколько минут перед Джоном уже стояла начатая бутылка коньяка и несколько коробок конфет, картонные коробки которых от продолжительного нахождения в холодильнике уже начали покрываться испариной. Рюмок в обиходе заведения не было, как и роксов, поэтому пить оставалось только их металлических барных шотов для сиропов. И ничего не было лучше этого — ледяной сладкий коньяк с текстурой меда, куча хрустящих замороженных конфет, шум печи — и приятная моральная и физическая усталость. Саймон показался Джону ровно таким же спокойным и невозмутимым парнем, каким он увидел его в первую их встречу. Карие глаза мягко скользили за закрепленной точкой, словно выслеживали цель, ведомую одному только Саймону — например, когда он следил за руками Джона; иногда бегали от точки к точке, всегда мгновенно фокусируясь на нужном — между таймерами и термометрами, часами и окнами, словно все всегда должно было быть под его контролем, неважно, относилось оно к работе или было его внутренним желанием. Именно поэтому Джон позволил остаткам защиты быть сброшенными рядом с Саймоном — и предложил разобраться с так соблазнительно стоящим в его холодильнике коньяком. — Почему именно конфетная лавка? — спросил Джон после того, как они выпили по стопке — за окном действительно начинался шторм. — Не знаю, — Саймон пожал плечами. — Готовка успокаивает меня, — он развернул пергаментную бумагу, в ровный лоскут которой была завернула конфета в посыпке из кокосовой стружки. — Такие вещи, как мясо и выпечка — у них уникальный рецепт в каждой семье, и своим рецептом их удивить сложно — скорее можно расстроить. А десерты и шоколад — универсальные вещи, которые по всему миру готовятся одинаково. Качество которого продукта зависит только от сырья, которое ты используешь, — у Райли было достаточно сноровки для того, чтобы приподнять маску и просунуть шот или конфету под ней в рот так, чтобы не показывать нижнюю часть лица Джону. — Плюс, нет ни одного нервного этапа в приготовлении шоколада — никогда ничего не горит, конечный результат всегда можно расплавить и переделать по новой. Работа на кухне с шоколадом — одно удовольствие. — Похоже, ты творческий человек, — МакТавиш потянулся за конфетой. — Никогда не был таким, — металлическая рюмка кликала о промышленный кухонный стол. — Но в отливании шоколада, выпечке и приготовления мороженного — я нахожу успокоение. Дождь забарабанил по покатой крыше. В этих северных районах дождь всегда был проливным и кусачим, падал на город плотной завесой, укутывая в целлофановый пакет солнце и удушая его до тех пор, пока оно не падало в море. Темнело стремительно, запечатывая небольшие окна твердеющей смолой, пространства становилось меньше и меньше с каждой минутой, однако теплый, пронизанный плотным запахом жженого сахара, молочного крема и горького какао-порошка — укутывал в теплый шерстяной тартан, накидывая кисточки на плечи. Рядом с Саймоном было спокойно. Джон повторялся, потому что выпил довольно прилично. Последний раз зажившие лишь несколько недель назад губы касались алкоголя очень давно, особенно такого хорошего, как выдержанного «Хеннеси». В кровь он попадал почти мгновенно, натягивая на картинку перед глазами пыльно-радужный расплывчатый тинт беззаботности и безмятежности. У Саймона, несмотря на грубые черточки шрамов по лицу, были красивые глаза — глубокие карие, еще более аппетитные, чем продаваемый им шоколад, наверняка с привкусом миндаля и фундука, тающие от теплоты подушечек пальцев. В сладком запахе от его одежды где-то внутри него терялся свежий льдистый парфюм. — Говорят, ты работал смотрителем маяка до того, как открыл этот магазинчик? — Джонни уже привалился к столу, опираясь на свою руку. — А что еще про меня говорят? — усмехнулся Саймон. — Больше ничего не слышал, — Джон выдавил скромную улыбку, пытаясь скрыть смущение. — Что очень удивительно, обычно такие места, как Джонсхэвен, быстро выплевывают чужаков, особенно не шотландцев. — Дело не в том, горец я или нет, — Райли катал в руках металлических шот. — А в том, что мы с этим местом отлично резонируем, — он мечтательно посмотрел в завешанное дождем окно. — И что это значит? — мысли до МакТавиша доходили уже с трудом. — Что иногда стоит остановиться, неважно, что ты делаешь — и открыть милый магазинчик с конфетами, даже если в декорациях этого магазинчика ты выглядишь, как придурок, — очередная порция коньяка кленовым тягучим сиропом разлилась по барным шотам — было что-то романтичное в приглушенном свете кондитерского цеха, почти полевых душевных посиделках на деревянных табуретах за совсем неэстетичным столом с бутылкой алкоголя и горсткой конфет в качестве закуски. — Я все еще не понимаю, — крючок, держащий самоконтроль Джона, оторвался от щеколды и пустил его в свободное плавание, позволяя ему закидывать в себя стопку каждый раз, когда Саймон наполнял ее — а Райли пил с ним на равных, не пропуская и не морщась. — Знаешь, — в горле англичанина послышались хрипы после очередного глотка алкоголя, — я приехал сюда примерно восемь лет назад и поработал на маяке несколько недель, прежде чем его закрыли. Ди-хэвен, наверное, тогда был наиболее близок к тому, чтобы стать очередным городом призраком на карте. Вместе с этим это было, пожалуй, самое тихое время для городка — когда каждое утро ты выходишь из дома и понимаешь, что единственное занятие, которое ждет тебя на протяжении дня — это смотреть на морской прибой и бросать в волны камешки. И это было прекрасное чувство — не думать ни о чем без единого раздражителя вокруг. Джон понимал только одно — Саймон оказался здесь не от хорошей жизни. Каким был его путь — не мог даже предугадать, просто надеялся, что узнает о нем хоть что-то интересное. Алкоголь притуплял острое желание забыть все, что тревожило его на протяжении нескольких месяцев, притуплял желание наконец взять на себя ответственность за случившееся, притуплял боль, на открытую рану которой нельзя было наложить швы и вколоть обезболивающее; алкоголь давал возможность на короткий промежуток забыть обо всех глупостях, что лезли в его голову и не давали ему покоя. — Люди из Великобритании перестают ездить в страны с пляжами и ленивым отдыхом, перестают летать на горнолыжные курорты, потому что несмотря на близость к природе в этих местах — там все равно слишком шумно. Люди хотят ходить в тихие походы, жить в тихих кемпингах, не слышать круглосуточную езду машин и клубную музыку. Люди хотят к холодному дикому морю без шезлонгов, загара и барный коктейлей у кромки воды. Люди хотят посмотреть на то, как к морю и горам относятся те, кто получил возможность жить здесь, по их скромному мнению, обменяв какие-то городские призрачные возможности, — голос Саймона утопал в шуме дождя — шторм и буря разыгрались так, словно над головой Джона не было крыши, и капли барабанили прямо по его голове. — Быть ближе к чему-то спокойному и тихому — освежает. — Вау, — опешил Джонни — мимо его ушей не проскочило ни единого слова, однако, ему показалось забавным, что с первого взгляда беззаботный Саймон — вот такой вот. — Ты действительно пытаешься придать этому какой-то смысл. — А разве ты здесь не за этим? — Райли снова плеснул алкоголя по их шотам, и Джонни уже не чувствовал жжения в носоглотке, когда выпивал его. — У тебя определенно была другая жизнь — и ты просто без какой-либо цели торчишь здесь, променяв ее. Я не поверю, что тебя сослали к бабушке с дедушкой за плохое поведение. — Мне просто нужно было сменить обстановку, — ком в горле проглотить было сложнее, чем сделать тоже самое с вязким коньяком. — Это не тоже самое, что сказал я? — Саймон словно становился ближе — в шоколадно-ореховых глазах танцевали пьяные искры. — Ты описал это таким невыносимо огромным количеством слов, — даже если Саймон не становился ближе, то вот Джон — определенно. — Я чуть не уснул. — Мне кажется, ты внимательно слушал меня, — Райли смягчил расслабленный взгляд и склонил голову к плечу — в ровных линиях сильного корпуса появилось какое-то природное кокетство. — Тебе показалось, — МакТавиш покраснел бы, будь он трезв, но сейчас — он мог только смотреть на Райли. Ведь именно за этим он сюда пришел, нет? Собрать оперативный материал и выяснить, что не так с этим парнем? Узнать, почему в его магазине круглыми сутками горит свет, выделяя небольшие окна среди рядов темных улиц с высокими заборами и редкими проблесками алых пятен сигнализационных сирен — словно маяк на черном пустом берегу? Узнать, есть ли в чужеземных мотивах по переселению сюда, безрассудную даль от яркой цивилизации, что-то нехорошее, что сможет натолкнуть Джона на мысль о том, что Саймон или причастен к пропаже людей в этом районе, или невиновен? Да почему он вообще к нему прицепился, а? Зачем имя и образ всплывали в голове каждый раз, когда Джон думал об этом? Зачем всплывали каждый раз, когда не думал? Зачем следил за сияющими в ночи окнами шоколадницы? Зачем узнавал, где Саймон живет и что водит? Зачем? Чтобы чувствовать свое превосходство над потенциальным врагом и знать, что в его подрагивающих ладонях есть хоть частичка пресловутого контроля, которую он наконец захватил заранее? Своей чуйке Джон не верил, как минимум потому, что она уже один раз проиграла джек-пот, стоивший слишком больших потерь. — Я согласился бы с этим, если бы последний час ты не торчал на моей кухне, сияя, как начищенный куид, носясь с шоколадом, — Саймон снова опрокинул стопку, мастерски пряча ее под маску, но Соуп был уверен — чертов англичанин улыбался. — Я давно не был здесь, — даже у пьяного Джона было много джокеров в рукаве, чтобы ни у кого не было возможности переговорить его. — Мне интересно, чем сейчас занимаются те, с кем я рос, когда проводил здесь много времени, будучи ребенком. — Полагаю, я еще не жил здесь, когда ты приезжал сюда, — Саймон смотрел на него, не отрываясь, но это не был неуютный взгляд. — Последний раз я был здесь лет тринадцать назад, — сказал Джонни, чувствуя, как от неловкого движения его руки его шот неловко ударился о пальцы Саймона, лежащие на столешнице. — А на маяк ты устроился лишь восемь лет назад. Кстати, это такой странный выбор работы, что заставило тебя сделать именно этот выбор? — выгнул бровь МакТавиш — выглядело, наверняка, забавно. — Я не искал эту работу, — Саймон покачал головой, впервые за продолжительное время опуская взгляд. — «Валор» нашли мне ее. — Погоди, «Валор»? — МакТавиш на мгновение протрезвел. — Программа поддержки ветеранов? Ты военный? — Бывший, — Райли барабанил пальцами по столу около своей пустой стопки — гулкий звук пустых ударов подушечек пальцев о металлический стул попадало в такт беспорядку падающего на крышу дождя. — Что же, это объясняет… — Джон вовремя поймал себя за язык, но между ним и Саймоном словно стерлась последняя граница, которая хоть как-то придерживала приличия — и теперь Саймон, ловя уставшие веки последним напряжением всего лица, не скрывал от него ничего, как и Джон — от него. — Объясняет это? — Саймон вдруг взял край маски, натянутый над носом, и опустил его вниз. Рот Джона наполнился слюной, но она мгновенно высохла, впитавшись в обожженные алкоголем внутренности. Изуродованное лицо Саймона когда-то было красивым — высокие британские скулы, узкий подбородок, сильная челюсть делали его лицо выдающимся, мощным, светлый пух короткой серебристой щетины местами был полностью стерт о ткань, о которую терся целыми днями; однако, проведенные поперек светлых тонких бровей шрамы не останавливались бугристыми концами где-то под глазами — они шли ниже, огибали скулы, они останавливались где-то на линии нижней челюсти, пересекаясь светлыми чертами с другой полосой шрама — кровожадной улыбкой Глазго, которая тянулась от левого уха, пересекала губы и тянулась к правому уху, не добираясь до него каких-то считанных сантиметров. Черточки, исполосовавшие вырезанную улыбку, имитировали грозный оскал, и Джонни хорошо учил свои уроки — прекрасно знал, кому принадлежали эти небольшие мелочи, поставленные на лице бравого солдата, как инициалы на документе. — Похоже на то, — Джон взялся за край своей футболки и приподнял ее до линии груди — с нижних неприкрепленных ребер только недавно сняли повязку, и все, что теперь красовалось там — огромные, покрывшиеся темной кровяной коркой, буквы на кириллице — «В.М.» отвратительным русским курсивом — ужасающий подарок, все, что Джонни смог утащить из плена, не считая своих ног. — А это дело рук европейских выходцев в картеле «Эль Годро»? — предположил Джон, опуская футболку после того, как разглядев шрамы МакТавиша, Саймон отвел глаза. — Именно, любители нахватались устрашающих фишек и отправились воевать за картель, так и не поняв, что играют не они, а играют ими, — натуральной реакцией на отсутствие ткани на лице Саймона был оскал — и тонкие губы тянулись гораздо шире, чем у обычного человека; шрамы были старыми, давно зажившими, края соединительной ткани вплелись в структуру обычной светлой кожи, которая покоилась в разлинованных квадратах его лица. — Метка русских ультранационалистов? — Саймон кивнул на живот Джона — маска все еще лежала на его подбородке. — Ты никак не можешь этого знать, — повержено сказал Джон — не мог обычный морпех или пилот знать столько о внутренних операциях SAS, которые велись огромным количеством спецназовцев годами. — Я воевал против «Красного спецназа» очень много лет назад, — рука Саймона дрогнула, когда он наливал еще коньяка, несколько капель упали на столешницу, и Райли подобрал их пальцами, отпечатывая испарину алкоголя на своих израненных губах. — Эти ребята никогда не ограничивались человечностью, — он вытер влажные пальцы о края фартука и поднял глаза на Джона, сталкиваясь с совершенно шокированным взглядом. — Если хочешь скрыть тот факт, что ты из SAS — для начала, спрячь свою идиотскую татуировку, — фыркнул Саймон. — Так вот, откуда такое внимание к мелочам, — Джон совсем забыл, что отпечаток верности своему батальону он навсегда оставил в слоях своей кленовой кожи на руке. — Мы коллеги, — МакТавиш не переставал рассматривать лицо Саймона, чувствуя, что вот-вот минута слабости кончится, и Райли спрячет от него свой небольшой секрет — а еще не переставал понимать, что сначала посчитал его лицо «красивым», а только потом — разглядел все его увечья. — Я уже много лет не состою даже в запасе, — Саймон настойчиво поднял рюмку. — Джонсхэвен странноватое местечко для подобной встречи, — Джон поднял свою. — Лучше бы это все, чем был Джонсхэвен, — Райли не дождался ни теплых слов, ни тоста, ничего — просто по привычке коснулся пальцами маски, которая теперь лежала на его линии нижней челюсти, на мгновение завис, потому что в теплых глазах проскользнула паника — неужели он лишился своей единственной защиты? — а затем и сухое смирение, после чего губы бережно обняли кромку металлического шота, Джон наконец увидел путь нескольких десятков грамм коньяка по горлу Саймона — отвлекся настолько, что забыл выпить свое. — Скорее всего, конфеты уже застыли. Попробуем? Он поднялся на ноги, и Джон впервые увидел пьяную слабость в его сильном корпусе, но Саймон быстро справился с ней и выровнялся, медленно подбираясь к холодильнику. МакТавиш смотрел на него с вспыхнувшим уважением — хоть они и опустили этот разговор в ледяную прорубь, он еще когда-то обязательно им предстоит, и Джон будет готов к нему. Ведь, кажется, перед ним, вытаскивая силиконовую зеленую формочку с самодельными конфетами, горечью спирта в блестящих пьяных глазах и неаккуратной улыбке, вырезанной на его лице, как у бумажной куклы — такой странной, но такой искренней — был единственный человек, который мог понять его. — У нас столько всего общего, о чем мы можем поговорить, а ты хочешь продолжить заниматься дурацкими конфетами? — Джон не смог сдержать улыбку, когда Саймон, превозмогая гравитацию, дотащил формочки до стола и рухнул с ними за него так, словно теперь на него действовали законы физики Юпитера. — Я всегда предпочту заниматься какими-то глупостями, — улыбка Райли начала казаться Джону очаровательной без всяких «но». — Если нет необходимости заниматься чем-то иным. — И чем обычно заканчиваются твои мастер-классы? — Джон пытался аккуратно достать каждую конфету по отдельности, пока Саймон не показал ему, как нужно делать это правильно — он взял форму со сладостями и перевернул ее над тарелкой, надавливая на основание каждого отсека и вываливая конфеты одну за другой по очереди. — Фотографиями, дегустацией, упаковкой, — Саймон старался успевать за МакТавишем и раскладывать конфеты красивой округлой пирамидой. Не закончив с тем, чтобы достать все конфеты из формы, Джон потянул одну из них в рот. Сейчас от крепкого алкоголя добрая половина рецепторов была в отключке и не реагировала даже на яркий вкус шоколада, фруктов и крема, но взрыв богатой сладости затапливал рот, заставляя слюнные железы работать сверхурочно просто чтобы омыть рот после такого праздника. Небо слиплось с языком, и это было приятное чувство перенасыщения и необязательного приобретения, чувство «слишком», которое в жизни часто шло рука об руку с чем-то неприятным и негативным. Сейчас — ему было так хорошо, свободно, глупо и спокойной за очень продолжительное время. Его жаркой завесой воздушного купола кондитерской укрывало от проливного холодного дождя, его губы были перепачканы шоколадом, по системе гулял алкоголь, успокаивая все инстинкты самосохранения, обостренные событиями недалекого прошлого — напротив сидел человек, который совершенно точно чувствовал тоже самое, что он сам, неважно, сейчас или когда-то давно. Саймон возился с формочками, и в пьяную голову Джона не пришло ничего лучше, чем предложить Райли конфету напрямую. Он положил ее на свою ладонь и протянул Саймону, и Райли, рассматривая ее какое-то бесконечное количество времени, коснулся губами ладони Джона, вбирая конфету в рот. МакТавиша давно не прошибало током вдоль позвоночника — забытое чувство, которое сложно было сравнить с чем-то или описать для человека, который никогда не ощущал его. Как будто человек, сидящий перед тобой, меняется и расцветает в одно мгновение, а все, что ты можешь делать — просто смотреть на него замыленным взглядом, видя, как он рвет все твои шаблоны. Наверняка эти шрамы много значили для Саймона, были частью его тяжелого пути, были его стыдом, может — его гордостью, может, напоминанием, может, помогали забыть; но тот факт, что он доверил их Джону — значил для Джона многое; ведь сам МакТавиш с самого госпиталя никому не показывал кровавое пятно на своем боку, унизительное напоминание о том, что ему пришлось пережить — и придется переживать каждый раз снова, когда это будет приходить ему в голову. — Неплохо, — басистый голос алым велюром провел по ушам. — Я бы сказал, что очень даже вкусно. Я бы ввел их в ротацию основного меню, — он медленно распробовал конфету. — Ты помнишь рецепт? — Нихрена я уже не помню, — Джон мечтательно смотрел на конфеты, которые он сделал почти сам. — Может, еще? — он кивнул на бутылку коньяка. — Там все равно ужасный шторм, — Райли даже не думал отказываться. — Вряд ли кто-то нагрянет сюда за покупками, — он поднялся на ноги и мотнул головой. — Я пока закрою магазин и найду нам еще выпить, а ты подумай, хочешь ли ты сделать брауни по нашему фирменному рецепту? У нас осталось еще много растопленного масла, не хотелось бы выбрасывать его. Ответ Джона был очевиден. Этим воздухом можно было дышать бесконечно, и Джон начал думать, что в какой-то момент промилле алкоголя в его крови превысили допустимую дозу и он отключился — настолько неземным и забытым было чувство безопасности и спокойствия. Дождь тяжело барабанил по крыше, они приглушили свет в цеху для того, чтобы отчетливо видеть стрелку термометра на духовом шкафу. На двоих у них было еще немного фруктовой настойки, которая пьянила еще сильнее, чем «Хеннеси», и Джон, несмотря на твердость в ногах, все никак не мог поймать то замедляющуюся, то ускоряющуюся картинку перед глазами, все время затормаживая плавающий взгляд на лице Саймона — таком фактурном от многочисленных шрамов и таком красивом по своему, что невозможно было оторваться. Одному богу было известно, что они напекли вместо этого чертового брауни, хотя Саймон, несмотря на то, что был откровенно в разы пьянее Джона, тоже неплохо держался на ногах, перемешивая влажные ингредиенты в большой стальной миске. МакТавиш помогал ему, как мог, и они просто смеялись и мешали друг другу, прерывая негласную войну на сладкое перемирие, чтобы выпить еще один шот. За окном темнело, и разряженный воздух не только царил на улице — проникал и в помещение через вентиляцию, затапливая собой распаленные легкие. Джон потянулся через Саймона за пергаментной бумагой, чтобы выложить ее на форму для брауни, они соприкасались сначала плечами, затем Джонни двинулся чуть увереннее и потянулся неудобной рукой через весь стол, прижимаясь к Райли почти вплотную — и почувствовал быстрое невесомое касание губ на своем лбу. Оно было незаметным, случайным, словно их обоих качнуло в направлении друг к другу и просто не могло случиться иначе, но Джон даже через полный туман перед глазами, белый шум в ушах и вату в каждой из своих конечностей почувствовал знакомый ток по спинному мозгу, который он то не чувствовал годами, то сегодня — почувствовал уже дважды за вечер. Джон хотел улыбнуться и совершить какую-то глупость, полезть к Саймону и сказать ему что-то совершенно неуместное, заглянуть в ореховые глаза поближе, разглядеть их, понять, на какой основе они были — светлого миндаля или темного фундука? Но Джона от глупости остановила молния, сверкнувшая за окном, а затем и раскат грома, поразивший просторы небольшого посещения спустя несколько секунд. Саймон выдохнул, и Джон смог почувствовать его горячее дыхание щекой. — Перед тем, как укладывать бумагу в форму, — слова давались Саймону с трудом, но он вел себя также расслабленно и уверенно, как и Джон — им было спокойно в компании друг друга, — перед тем, как укладывать — помни ее в руках, чтобы она стала более податливой. Они ударились еще одной парой шотов, наверняка проливая добрую половину прямо в форму для брауни. Алкоголь шел внутрь, как вода, и это было явным признаком, что еще немного — и МакТавиш свалится под стол в кондитерской в беспамятстве, как в юности любил не добираться до казармы после вылазки в город. Пелена перед глазами сгущалась сильнее и сильнее, каждое движение давалось с большим трудом, а в голове около венки на виске билась одна и та же мысль — «будь он чуть ниже или я — чуть выше, то мы могли бы встретиться и губами». Дождь кончился в полночь, размазанная по дорогам грязь плыла под ногами, но и Саймон, и Джон словно попали в один ритм с передвигающимися тектоническими плитами, ловко перескакивая все лужи и опасные местечки. Они держались за руки, на плечах Джона была куртка Саймона, а в руках — хренов бумажный пакет со всеми поделками МакТавиша. Они смеялись громко, неподобающе громко в тишине узких улиц, пугали задумчивых собак, бегающих по переулкам, рвали вереск и бросались им друг в друга, а когда наконец добрались до забора дома МакТавишей, Джон поскользнулся и был подхвачен Саймоном, который точно также некрепко стоял на ногах, что привело их обоих в вересковые мокрые кусты около калитки низенького забора дома. — Мне пиздец от дедушки с бабушкой, — выдохнул Джон, падая головой на плечо Саймона. Над ними плыла луна по чистому небу, свежий ветер обдувал горящие щеки. Глаза Саймона, все-таки, были больше на темной стороне — радужка была цветом непропеченного брауни, колотого жаренного фундука, чистой какао-пудры, растопленным горьким шоколадом. Маска болталась на одном ухе, лунный отблеск сглаживал все несовершенства его лица. Если Джону суждено было встретить кого-то близкого по духу сейчас, когда ему так нужно было — это обязательно должно было случиться здесь, в заднице мира, в Абердиншире. Он так много хотел сказать ему и еще столько же — спросить у него, но вместо этого, пригревшись в уютной куртке Саймона, чувствуя его ладонь в своей и слушая его глубокое медленное дыхание здесь, во влажной свежести — он просто уснул на его плече, совершенно заебавшийся. *** — Безответственность, ужасающая безответственность, — вздыхала Линда примерно минут восемь — Джонни смотрел на свои часы все это время и даже смог сложить и вычесть время, которое она потратила на то, чтобы отчитать его. Несмотря на то, что Джонни заполз во двор далеко за полночь и задремал на пороге, пока Ора не подняла шум и не заставила Линду и Арни проснуться и затащить внука в его кровать хотя бы в одежде, поднялся он все равно рано — выпили они много, закусывали отвратительно, но потрясающий шотландский воздух сделал свое дело. Была небольшая головная боль и легкая сухость, но уже в шесть утра Джонни, еще слегка разбитый вчерашним, был на ногах и собирался пойти с Линдой на пастбище. Линда обрезала его энтузиазм, сказав, что в нем все еще говорит вчерашняя алкогольная храбрость и что ни она, ни дедушка не возьмут его с собой, пока он не отлежится хотя бы день — и оказалась права. Джон задремал на несколько часов, а проснулся во второй половине дня в таком ужасе, в котором не просыпался еще никогда. Благо, Линда смогла впихнуть в него немного бульона и «Алкозельцер», но человеческий цвет лица он все равно смог вернуть себе только после того, как вышел на задний двор, чтобы все-таки хоть как-то помочь бабушке и покормить коров. Ора вилась под ногами, обнюхивая штаны Джона, в которых он вчера завалился отдохнуть в вересковых кустах. Плохое самочувствие и сожаления о вчерашнем не забивали голову Джона — заполняло кое-что другое. Дурацкий Саймон Райли оказался не просто каким-то подозрительным англичанином, но и его бывшим коллегой по SAS — операция по ликвидации «Красного спецназа» с момента ее создания под грифом некой секретности принадлежала SAS и проводилась примерно в те года, когда Саймон, технически, был в SAS. Еще и эти шрамы… У Джона все сжималось внутри, когда он вспоминал их расположение. Такие не получали в уличной драке или когда были должны денег гангстерам, такие шрамы были конкретным автографом конкретных картелей, которые никогда не шутили, когда кто-то трогал их дела. В истории ведомства было немало миссий, которые закончились провалом потому, что солдаты Британии сгинули в мексиканских пустынях, словно капля воды, упавшая на раскаленный песок. Еще и «Валор» — серьезная программа поддержки ветеранов, которая до этого доброе десятилетие была государственным экспериментом, став официальной лишь в этом году. У Джонни еще были какие-то шансы вернуться обратно, поэтому он не рассматривал помощь «Валор», но иногда крысы из высшего руководства не видели отличия от увечий физических и ментальных, и поэтому те, кто действительно мог помочь солдатам вернуться, а не переступить через себя, возвращаясь с больничного — не мог помочь им по бюрократическим причинам. У Джона не было бы столько проблем, если бы он мог поговорить с кем-нибудь. Иногда он просто хотел рассказать все, чтобы было у него в голове тому, кто понял бы его на все сто — и это не был бы манерный психолог, который никогда не был даже носком своей начищенной туфли в том аду, в котором был Джон. У Джона были бы эти люди, если бы он не потерял каждого из них, одного за другим, на своих глазах, ведь из всех пыток для Джона выбрали самую суровую — глаза в глаза встретить смерть каждого, кто был ему хоть сколько-то дорог и так и не дождаться своей, отправиться домой, где ему придется рассказывать об этом снова и снова, переживая несколько сотен самых страшных дней своей жизни снова и снова. Больше это не был диалог — у пустых могил в Херефорде это был бесконечный монолог. Но МакТавишу на мгновение показалось, что он нашел такого человека. И теперь, превозмогая похмелье и желание отлежаться, он шел в сторону его кондитерской. Она встретила его привычной магической тишиной. Музыка ветра затухла быстро, путаясь в собственных шелковых ниточках. Джон почувствовал запах шоколада и то, как рот начал наполняться слюной, но это не было приятное ощущение — он вчера съел настолько много шоколада, что его тело просто отторгало любые сладости. За прилавком никого не было, ни Эми, ни Кирк, ни Джози — никто из молодых ребят, работавших на Саймона, не показывался в ответ на кроткий клич колокольчика над дверью. Около кофемашины стоял начатый стаканчик кофе. Здесь все-таки кто-то был, нужно было просто немного подождать. Райли показался, кажется, спустя целую вечность. Вид у него был на три с минусом, несмотря на то, что практически все его лицо скрывала маска — снова, как и вчера, он был огражден от всего мира этим проклятым куском тряпки. По шее пробежался предательский холодок, заставляя Джона вспоминать все касания — от случайных во время готовки до намеренно-случайных, как легкий поцелуй в лоб или долгое сплетение ладоней уже на улице «только чтобы не свалиться никуда». У взгляда Саймона была определенная хватка, холодность, такова была структура его кости — но когда он увидел Джона, то его взгляд смягчился, было видно, что он легко улыбался под маской. — Как обычно? — вместо приветствия, не изменяя своим традициям, спросил Саймон. — Боже, нет, — при мысли о привкусе виски Джона затошнило. — Удиви меня, шеф. — Как скажешь, — Райли отвернулся к кухонному уголку. — Ну что, попало тебе от бабушки с дедушкой? — он зашуршал контейнером со льдом. — Еще как, — МакТавиш сглотнул слюну. — Назвали балбесом, безответственным, но дали отоспаться и накормили супчиком, — Джон подтащил стул из-за одного из столов к кассовому прилавку и расселся за ним. — Но никуда не взяли, поэтому я пришел трепать нервы тебе, — Саймон поставил перед ним прозрачный стакан с водой, льдом и шипучкой. — И что это? — «Нан», изотоник, лаймовый, — Саймон приспустил маску, чтобы отхлебнуть кофе. — Должно помочь вернуть воду в организм. — Удивил, шеф, — хмыкнул Джон, делая глоток. — А тебе? — А что мне? — выгнул бровь Райли, упираясь бедром в кассовый прилавок. — Не попало от бабушки с дедушкой? — усмехнулся Джонни, разгрызая попавшую в рот льдинку. — Господи, что за живительная роса, — он закатил глаза, чувствуя, что что-то холодное и жидкое наконец течет по его горлу и не отторгается организмом. — Спасибо. — Не за что, — Райли сделал еще глоток кофе и вернул маску обратно — и Джон на мгновение испугался, что Саймон — он со всеми такой, не только с ним; и это в одно мгновение отобрало у него чувство собственной важности. — Не попало. Я живу один. — А как же Партизан? — спросил Джон. — Я не говорил тебе, как зовут моего пса, — Саймон закатил глаза. — Или в SAS начали готовить детективов? — он посмотрел в стаканчик и отставил его в сторону, морщась. — С ним все в порядке. Если я не планирую появляться дома до утра, то я оставляю в его кормушке на таймере еще порцию корма. Так что он в порядке. — Понятно, — МакТавиш чувствовал, как разговор угасал, но безумно не хотел испытывать это чувство. Саймон осторожно смотрел на него, положив руки на прилавок. Не было до конца понятно, было ли ему неловко или он хотел что-то сказать, но не мог найти нужных слов. — Ты так и не сказал, зачем ты здесь? — спросил Саймон. — У вас тут не рады покупателям или что? — нахмурился Джон. — Пришел взять что-то освежающее с утра. Неважно, что утро началось в четыре дня, спасибо, что началось вообще. — Я не об этом, — Райли опускал глаза, когда нервничал, хотя его язык тела никогда не выдавал в нем этой нервозности. — Зачем ты приехал в Джонсхэвен? Явно не помогать бабушке с дедушкой, верно? Сердце Джона на мгновение затрепетало. Черт возьми, это то самое чувство фейерверков внутри, когда кто-то, кто тебе нравится — просто спрашивает тебя о твоих делах и чувствах; несравнимое ни с чем чувство внутреннего триумфа и осознания ужасающей глупости, когда даже мелочи воспринимаются как большой шаг. Джон сам себя раскачивал на качелях, где две высшие точки были не «люблю-ненавижу», а от «считаю опасным человеком, не заслуживающим доверия» до «я расскажу тебе все, что меня тревожит в следующие пять минут». Это было что-то новое, что-то, что он не испытывал давно. Идиотский владелец небольшого магазина шоколада казался ему невозможной головоломкой, к которой у него был ключик — хотелось потрогать все грани и собрать каждую комбинацию для того, чтобы отворить залепленные сургучом дверцы. Джон приехал сюда для того, чтобы вспомнить, что такое обычная жизнь — не призрачное существование, наполненное сожалением, не ежедневное желание собственными руками вырыть себе место рядом со сгинувшим в пучине отрядом, теперь разложенным шеренгой под одинаковыми плитами на кладбище за Херефордом — а жизнь, полная ежедневных скучных забот, странных знакомств и бесконечной рутины, которая и дает притормозить и вспомнить обо всем, что делало тебя человеком, теплым, со своим характером, со своим сложным путем. — Чтобы притормозить, — сказал Джон. — Чтобы посмотреть со стороны. Чтобы понять, где мое место. — Оно везде, где ты сам, — Райли мягко прикрыл глаза. — Я потерял это ощущение, — признал МакТавиш — а признаться в том, что ты потерял хоть одну ниточку контроля, перестал контролировать хоть что-то — это смерть. — И теперь моего места нет нигде. — Но если ты приехал сюда — значит, ты где-то в глубине себя мог предположить, что здесь — твое место, — Саймон расцепил свои руки, лежащие на столешнице, и протянул одну Джону. МакТавиш осторожно провел кончиками пальцев по прилавку перед ним и коснулся предложенной руки. В этом не было ничего стыдного, ничего, что могло бы затормозить его от того, чтобы взять ее — тем более, вчера она так правильно ощущалась в его руке. Пальцы у Саймона было грубоватыми, особенно у основания, на ладони, большие светлые мозоли никак не вязались с его воздушной профессией — и повсюду были крошечные точки впечатавшейся в его кожу каменной крошки, оставшейся там, как напоминание о временах, о которых хотелось бы забыть. — У тебя есть место, в котором как бы законсервировались хорошие воспоминания? — спросил Джон, сжимая руку Саймона. — Думаю, да, — Райли опустил глаза, и МакТавиш сжал его руку чуть крепче. — Вот Джонсхэвен для меня — такое, — Джон сглотнул. — Место, где я мог все детство валяться в траве, ловить рыбу, гонять баранов и коз, пить молоко и играть с другими детьми моего возраста в футбол. Мог вставать так поздно, как я хотел, ложиться так поздно, как я хотел, и никогда не думать о том, что мои мама и папа завели меня случайным образом и теперь я — мешаю им жить ту жизнь, которую они распланировали для себя. Место, где я мог сидеть на набережной и кидать камни в воду хоть до посинения, место, где еще около недостроенной трассы я мог на закате с метелкой вереска ждать стадо коров. Место, где все мои заботы были, ну, дурацкими. Где не было телефонов, плохих новостей каждый день, не было ничего — кроме ежедневной рутины. И вместо всего происходящего просто хотелось вернуться в самое беззаботное время своей жизни — и вот я здесь. Здесь для того, чтобы снова поваляться в высокой траве, не парясь о клещах, жуках и ожогах от ядовитых или шипастых растений; для того, чтобы потерять удочку или порвать ее леску, сидя на высоком утесе, не парясь о том, что придется перетягивать тонкий пластиковый волосок; для того, чтобы бегать за животными, уподобившись им, пугать овец и коз до состояния, пока они не начнут спотыкаться — или не начнет спотыкаться от усталости сам Джон. Здесь для того, чтобы попробовать забытое чувство не контроля, не осознанности — а беззаботности, которая так быстро утекла сквозь его пальцы, стоило ему резко повзрослеть. Колокольчики полых труб музыки ветра над дверью всхлипнули короткой трелью, и Джон машинально отбросил руку Саймона, который тут же загреб свою под прилавок, поправляя маску на лице. Джон повернул голову — в дверях неуверенно стояла незнакомая девушка, болтая в руках своим телефоном. За стеклянной дверью была видна ее черная «Субару» на уэльских автомобильных номерах. МакТавиш сразу заметил, что она выглядела потерянной. — Добрый день, — у нее был сильный кардиффский акцент, рыжие волосы убраны за уши, смятая одежда типичного туриста сидела мешковато. — Тут не очень хорошо работает интернет. Не подскажете, как проехать к маяку? — К маяку? — Саймон остекленел в одно мгновение, словно кто-то оскорбил или напугал его. — Знаете, вчера был шторм. Дорога к маяку южнее по городу, но она проселочная, поэтому ее размыло и на легковой машине туда сложно будет проехать. Не советую делать это сейчас. — Суше от ожидания дорога в этой местности не станет, — девушка пожала плечами. — Вы делаете кофе? — Да, конечно, — Райли поднялся на ноги. — Пожелания? — На ваш вкус, — девушка засмотрелась на МакТавиша, а тот, потеряв чувство социального приличия, смотрел на нее в оба глаза. — Что-то интересное увидел, красавчик? — спокойно спросила она так, словно это не она начала гляделки с ним. — Увидел человека, который застрянет в грязи на спуске к маяку и в ночи перебудит всю окраину для того, чтобы мы вытащили твою машинку на лебедке, — грубовато сказал Джон. — Она довольно проходимая, не ругайся на нее, — девушка вдруг кротко улыбнулась. — Мы с ней много бездорожья прошли, она никогда не подводила меня, ни в грязи, ни на льду. А я — Сара, — она протянула Джону руку, и МакТавиш пожал ее. — Джон, — представился он. — А большой парень? — Сара посмотрела в спину Саймона. — Меня зовут Саймон, — отозвался Райли. — И Джон совершенно прав. Неважно, насколько проходимая у тебя тачка — она застрянет там. — Я, пожалуй, рискну, — сказала Сара, — возможность посмотреть на знаменитый маяк бывает, возможно, раз в жизни. Когда здесь садится солнце? Я хочу сделать пару фотографий маяка на закате. — Ты фотограф? — Саймон натягивал крышку на большой стаканчик капучино. — Типа того, — девушка потянулась за бумажником. — Так вы скажете мне, типа, или время заката, или направление к маяку? Или вы тут только для того, чтобы давать ценные жизненные советы? — За счет заведения, — отмахнулся Саймон — может, Джон не видел его так много, чтобы судить наверняка, но это совершенно точно не было типичным поведением Райли, обычно спокойного и остроумного. — Через несколько часов сюда приедет гид с группой, у них вполне проходимые высокие минивэны. Я посоветовал бы оставить машину где-нибудь в городе, дождаться их и съездить на маяк с ними. Гид расскажет много чего интересного о нем, может, тебя заинтересует в городе что-то еще, помимо него. — Спасибо, я уже знаю об этом месте все, что мне хотелось бы о нем знать, — Сара положила на прилавок две пятидесятифунтовые купюры. — И я не хочу быть в таком романтичном месте с шумной группой долбанных туристов. Я предпочитаю бывать в таких местах одна. Она взяла стаканчик кофе и удалилась. Джону показалось, что она была здесь какие-то считанные секунды — настолько ничего не осталось от ее присутствия здесь, ни запаха, ни образа, ничего, кроме ста фунтов, на которые можно было купить столько кофе, сколько у Райли не брали за целую неделю. Деньги на столешнице остались нетронутыми, Саймон и Джонни смотрели через стеклянные двери на то, как черный «Субару» завелся и исчез — ровно в той стороне, в которую вела дорога до маяка. Джон перевел глаза на Саймона — он еще не видел его таким разочарованным, он разве что не плакал, но держал себя и свое самообладание на последних ниточках. Ровно на тех, что держалась теперь уже молчавшая музыка ветра. *** Шторм снова разыгрался ближе к ночи. Джон с трудом смог затолкать в себя ужин и теперь сидел на пороге дома, чесал пластиковой щеткой спокойно лежащую перед его ногами Ору. Ветер оглушающе затекал в уши, трепал все, до чего мог добраться — траву, железные листы заборов, каменную крошащуюся кладку, кроны небольших деревьев, дым, выходящий из дымоходов домашних печей над домами, трепал шерсть Оры и ирокез Джона. Когда МакТавиш уходил из шоколадницы, он оставлял Саймона в полнейшем ступоре, они не смогли даже нормально попрощаться, потому что Райли словно потерял связь с реальностью и перестал реагировать на внешние раздражители. И все после прихода этой девушки. Очевидно туристки, при чем очень издалека — судя по акценту и рамке автомобильных номеров, Сара была из Уэльса. Очевидно одной, очевидно уставшей, упомянувшей, что у нее небольшие проблемы со связью здесь, в Джонсхэвене — и зачем-то попершейся к этому маяку. Джону казалось странным, что вокруг маяка крутилось столько всего — и городские легенды, и реальные пропажи, и интерес со стороны туристов, и… Саймон, который работал смотрителем этого маяка. Дорога до маяка была непростой — и это не по памяти Джона, он шел к нему прямо сейчас. До этого он пробежался по нескольким точкам в городе, благо, из-за размеров Ди-хэвена это занимало пятнадцать-двадцать минут. Для начала — дом Саймона на Мэйн-стрит, где все было без изменений, его «Вольксваген» стоял за воротами, потому что в такую непогоду выгонять машину не было никакого смысла, чтобы не застрять в грязи по дороге, занимающей два блока; в окнах не горел никакой свет, собака была внутри и не реагировала на звуки извне. Вторая точка — чертова шоколадница, в которой снова горел свет несмотря на ужасную погоду и полночь на часах. Джон облачился в капюшон и попытался заглянуть внутрь через окно как-то вскользь, но не увидел Саймона за прилавком или где-либо еще в основном помещении. Это еще ничего не значило, он мог быть в кондитерской или в комнате стаффа, но МакТавиш понял, что если сейчас он покажется Райли, то непременно испортит свои планы. Третья точка — единственный гостевой дом, что был в округе, небольшое двухэтажное здание с шестью номерами в стиле дешевого хостела, в которых практически никогда никого не было. Черный «Субару» на уэльских номерах стоял на парковке напротив. Эта парковка была единственным местом, которое не принадлежало кому-то из местных, не загораживало проезд или чьи-то ворота. Это была простая ровная площадка с гравием вместо асфальта, которая постепенно спускалась к морским докам. Машина Сары стояла на этой площадке так, словно сама Сара остановилась в гостевом доме, однако, ее машина была чистой, никакой грязи на колесах, кроме налипшей мошкары с трассы, не было. Может, она решила переночевать в Джонсхэвене после того, как наделала кучу классных фоток на закате около маяка. Но Джон не зря бросил щетку Оры и выскочил на улицу так, словно его что-то осенило. Мимо него в мелком усиливающемся дожде проскальзывали последние серые каменные домики окраины города, и теперь по берегу за холм вела мрачная извилистая дорога, сначала резко поднимающаяся вверх, затем — постепенно опускающаяся вниз, в примятую машинами траву, после которой начинался песчаный пляж, на котором и стоял тот самый маяк. Дождь словно увидел одинокого путника, что отправился в небольшое, но сложное путешествие по грязи и камням, и нарочно усилился. Порывистый ветер трепал накинутый на голову капюшон, плечи и голова насквозь промокли, когда Джона оглушило раскатом грома от ударившей где-то в море молнии. После этого стихия окончательно взяла свое, и Джона полностью окунуло в бесконечную завесу падающей с неба воды. МакТавиш, кажется, никогда не был в эпицентре настолько сильного дождя — если бы не его старые воспоминания о том, как добраться до маяка, он заблудился бы к чертовой матери. Но дорога к каменному ваянию вела одна и та же на протяжении многих и многих лет. Спуск привел его в поле влажной спутанной травы, оттуда он выбрался на песчаный пляж, и вот он — высокий маяк размером примерно с четырех-пятиэтажное здание. Он был невысоким по меркам его собратьев, но все равно могущественно возвышался над морем, волнорезами и каменным утесом, на котором он стоял. Герметичная камера прожектора давно прохудилась и была заполнена водой, красная краска облезла с узорных колец на корпусе маяка, ступеньки заросли мхом, домик смотрителя около маяка был закрыт на амбарный замок и наверняка не открывался столько, сколько и сам маяк. Джон начал взбираться на утес по голым камням. Вид на шторм с каменной скалы открывался такой же, как в реалистичном кино с самых лучших мест — но ни в одном кинотеатре мира прямо в лицо не била соленая ледяная вода вечно холодного моря, не дул острых порывистый ветер и не свистела вся ноосфера так, словно с секунды на секунду была готова порваться на кусочки от откровенной непогоды. На плоскости скалы никого не было — что было логично в такую погоду. Промокший насквозь Джон стоял здесь, как придурок, надеявшийся раскрыть преступление года — он просто стоял здесь, покачиваемый ветром, и смотрел на черные волны, что прыгали на волнорезы, словно дикие голодные медведи на клетку. Пение ветра вплеталось в удары могучих волн, становилось мелодичнее, становилось тоньше — словно огромная змея, обвивающая окружность корпуса маяка толстым телом, спускалась по лозам и пыталась уговорить Джона на что-то — а слов уговора МакТавиш пока не мог разобрать. Как будто все, безумное море, беснующееся в своей акватории, низкое небо, терзаемое ветвистыми лапами молний, ревущий ветер, пытающийся уронить колонны, на которых держалась эта часть мира — все это уговаривало Джона стать частью этой хаотичной, но спокойной бесконечности. Уговаривало Джона окунуться в море, унестись с ветром, распылиться аэрозолем во ветру — обрести ту беззаботность, что была у этого места, обрести покой и контроль, обрести свое место, обрести себя. Здесь, посреди конца света, Джон чувствовал себя также спокойно, когда валял в кокосовой посыпке конфеты на кухне Саймона. Ему показалось? Нет, черт возьми, ему не показалось. Около главных двустворчатых металлических дверей маяка стояла корзинка. Ее не принесло сюда ветром, она не валялась на боку, она была поставлена сюда намеренно и также намеренно закреплена каким-то образом. Поскальзываясь на влажных камнях, Джон тут же рванул к корзинке — белая березовая ручка, нежно-сиреневый вереск, отмерзший и вымоченный, знакомые картонные коробочки, завернутые в блестящую пленку — это была корзинка из магазина Саймона. Что она, блять, тут делала? Джон чувствовал, что он мог лезть не в свое дело, но он порвал пластиковую пленку на упаковке конфет и заметил уголок записки, что от постоянных порывов ветра завалилась между коробочками. Она была прикреплена на степлер, и Джон оторвал ее — только для того, чтобы в то мгновение, что он развернул бумажку дрожащими руками, она была вырвана из его рук порывом ветра и отправлена в полет прямо с утеса в море. — Блять, нет! — Джон, поскальзываясь, понесся за бумажкой, но было уже поздно. Словно желая скрыть секрет написанного, ударивший по земле дождь заставил Джона едва ли не свиснуть с отвесной скалы, смотря в пучину бушующего моря, которое было способно поглотить не только крошечную бумажку, но и все, что могло упасть в зазывающую привлекательную черную пенистую глубину. Джон смотрел вниз, лежа на мокрой скале на груди, словно надеялся, что бумажка вернется в его ладонь. Корзинку он поставил туда, откуда взял ее. Саймон был здесь, был недавно и с одной определенной целью — оставить здесь что-то типа странного послания. Если бы не сильный проливной дождь и шквалистый ветер — корзинку, цветастую и яркую, можно было бы заметить издалека. Джон сидел на ступеньках около нее и не мог понять — что за нахрен здесь происходит и почему он чувствует себя так, словно что-то упускает. Линда и Арни все больше и больше смотрели на него, как на какого-то наркомана, который шлялся где-то всю ночь и являлся тотальным разочарованием семьи. Джон тихонько прошмыгнул в свою комнату, где из скромного убранства был шкаф, столик, тумбочка и кровать, на которой он уже с трудом умещался; разделся и сел, смотря в окно, за которым, не прекращая, хлестал дождь. Перед глазами уже не было рыжеволосой Сары с потерянным взглядом и неуместными ста фунтами за кофе — но был Саймон, который драл его на куски и уносил в море мыслями о нем; вместе с мыслями была картинка — как он, все еще в своем фартуке из кондитерской, ставит корзинку на пороге маяка. Что он делал до, что — после? *** Уже к вечеру следующего дня патрульный Байрон был в городе — к сожалению, по вызову. Миссис МакМиллер позвонила ему, так как девушка, снявшая комнату в ее гостевом доме, Сара Гриффитс, не выехала из комнаты в положенное время, а когда миссис МакМиллер после нескольких предупреждений зашла в ее комнату, надеясь разбудить нерадивую постоялицу, то не нашла в комнате Сару — лишь ее неразобранный рюкзак, ключи от машины, ключи от комнаты. «Субару» девушки стоял на парковке, так и не спустившийся к маяку, и Байрону пришлось начать поиски. Джон был отлично знаком с протоколами и знал, что обычные человеческие поиски приводят к успеху в минимальном проценте случаев. Знал, что если с ней что-то случилось в такое время и в шторм — можно надеяться на худшее. Знал, что в этом месте творится что-то нечистое, но никогда не имел смелости посмотреть правде в глаза — потому что в таком случае пришлось бы смотреть в глаза самому себе. Дедушка потащил его в море, чтобы отвлечь от очередного раунда накручивания без видимых оснований на накручивание. — Море после шторма успокоилось, дно мутное, и многие хищники не могут охотиться, поэтому всплывают чуть выше. Это наш шанс поймать что-то редкое и крупное, — в Арни очень редко горел дух спортивной рыбалки, ведь удочка была его ремеслом, а не увлечением, но сегодня, когда на море был абсолютный штиль, а солнце вылизало все влажное побережье, оставляя после себя клубы испарины — можно было выйти в море даже вечером и уйти с уловом. Траулер мягко бороздил по волна с выключенными двигателями. Джон, напрягая каждую мышцу под непромокаемой курткой, то закидывал удочки, то опускал механизм, на котором держались размотанные сети, но делал все на автомате — голова его была на побережье, ни на мгновение не переставала думать о событиях предыдущих дней, о странной девушке, о странном Саймоне и странной записке. Он — а не кто-то другой — был полным придурком. Даже если что-то странное происходило в Джонсхэвене — это было совершенно не его чертово дело. Что-то странное происходит в каждом чертовом городке в каждом уголке мира — и Джон, путешествующий по этим уголкам не один год, знал это лучше подавляющего большинства. Здесь может происходить все, что угодно жителям этого места — если нет никакого видимого страха и волнений, то Джону нет никакого смысла волноваться больше остальных. Люди сотнями и тысячами пропадали каждый день, очень часто — потому что сами того хотели. Было ли что-то в глазах этой девушки из Уэльса, которая обозвала его «красавчиком» и скрылась в пустоте? Было. Джон знал, как выглядит пустота — именно та пустота, что кричит громче переполненной душной комнаты, именно та, что не оставляет после себя ничего, именно та, что накрывает голову безвоздушным пузырем, в который кислород лишь капает, никогда не давая вздохнуть полной грудью. В глазах Сары был проигрыш, смирение. Джон видел это в зеркале в те самые первые дни, когда вернулся домой, видел, как из него, пустого, было вытащено все, что делало Джона — Джоном. Наверняка в Саре есть что-то большее, чем рыжие волосы, кардиффский акцент и черная легковушка, но Сара потеряла это до тех пор, пока у нее была возможность показать это хоть кому-то. И Джон тоже когда-то потерял — смог привезти с собой сюда только спортивную сумку, потертые берцы и дог-так на цепочке. Здесь — находил, терял, снова находил, снова терял, не мог определиться, золото ли то, что блестело в его руках, или это было золото дураков? Улов Джона не обрадовал, но улыбку до ушей он натянул для того, чтобы Арни не расстраивался. После того разговора с внуком он слегка смягчился к Джону — пытался время от времени спрашивать, что же было на уме у младшего МакТавиша, но Джон никогда не пугал его своими размышлениями и воспоминаниями. Для бабушки и дедушку здесь он был в длительном отпуске после неудачной миссии. Точка. Когда они сошли на берег, Арни доверил Джону завести траулер в доки и, пришвартовав его, накрыть брезентовым полотном — выходить в море после сегодняшней недлинной вылазки они не планировали еще несколько дней, ведь с уловом нужно было что-то делать, чтобы он не пропал — Арни планировал купить буковой щепы, разогреть свою коптильню и подготовить рыбу к копчению. Джон провозился над данной задачей какое-то время, никуда не спешил, продолжая утопать в своих мыслях. Саймон не был никаким маньяком — просто таким же потерявшимся раненным солдатом, который уехал на край света, чтобы попытаться найти себя, когда было потеряно все, что делало Саймона — Саймоном. И у Саймона, кажется, получилось найти что-то, что снова наполнило его смыслом. А Джону — просто было настолько скучно и настолько тяжело понимать, что теперь — он полностью бесполезен, что он решил лопнуть этот пузырь с той стороны, с которой брызнуло так, что снесло его нахрен с ног. Каждый, кто тормозил его здесь и занимал минутку его времени, доказывал ему, что в целом, Джонсхэвен ничем не отличался от Глазго — только каким-то пресловутым ритмом, темпом. Утро в большом городе начиналось рано, с заведенного будильника, сопровождалось попытками затолкать в себя завтрак на бегу, залить это все кофе, с утра к руке прилипал телефон и убрать его хотя бы на несколько часов — было достижением; постоянный шум машин, голосов людей, постоянный чужой взгляд на себе вперемешку с пониманием, что если прямо сейчас ты рухнешь с сердечным приступом на мостовой — через тебя переступят и побегут дальше по своим делам; бьющая по глазам яркая реклама, закрывающие небо билборды, застилающие стены исторических зданий афиши, музыка из всех возможных магазинов и пабов. А здесь — утро начиналось еще раньше, чем в городе, в пять, в шесть утра, но оно начиналось натурально — потому что вместо листания ленты соцсетей или прослушивания очередного подкаста тебя будил шум морского прибоя, громкий в каждом уголочке городка. Солнце не резало глаза, потому что глаза не были забиты синим мерцанием экранов. В открытом окне не было никакого шума, кроме свиста ветра, блеяния животных, неспокойного прибоя несколькими улицами ниже. Не нужно было никуда строго к девяти утра, можно было выйти в море в любой момент, скрыться за холмами на пастбище в любой момент, открыть свой магазинчик в любой момент, выйти на свою кухню в любой момент, но местные предпочитали делать это темным ранним утром, чтобы провести остаток дня в своих домах, занимаясь рутинными, скучными, однообразными — но такими успокаивающими и важными делами. Джон смотрел на дедушкин траулер и думал — «а не чувствует ли он что-то к этому делу, не хочет ли он заниматься этим всю жизнь, но просто испытывает стыд по отношении ко всей своей прошлой жизни, которую он так долго и трепетно собирал по кусочкам, чтобы сегодня — сдаться и просто спустить ее в трубу?» И главное. «Какое место лучше для того, чтобы пропасть навсегда? Дымный шумный Кардифф или Джонсхэвен, который на прощание подарит тебе еще один величавый шторм, рассвет после которого окрасит траву и песок перед умирающими глазами в прекрасный желто-розовый искристый оттенок?» — Джонни, привет, я… — за спиной раздался по началу незнакомый голос, но его внезапность и низкая осторожная интонация произвели на Джона достаточный эффект, чтобы тот, все еще держащий в руках корабельный канат, взвизгнул и щелкнул канатом в сторону, из которой раздавался голос. — Блять! — выругался он на родном языке, оборачиваясь и едва не оступаясь с пристани. — Тихо, это всего лишь я, — это был Саймон, который, запинаясь о торчащую доску, схватил его за локоть. Просто отлично. Два побежденных работой SASовца на шотландском отшибе в десятках километрах от цивилизации решили встретиться и определенно занять мыслишки друг друга. Саймон был в дурацком свитере крупной вязки, рубашка торчала из-под воротника, светлые волосы торчали из-под шапки-бини, и в целом он как-то… торчал здесь, был совершенно не к месту. Джон почувствовал, как ком собирается в его горле, но в итоге не нашел ничего, что мог бы сказать ему — просто держал в руках канат и смотрел на Райли. Свет в доках собирался рассеянными лучами под потолком, лодкам и траулерам доставались лишь крошки, сыплющиеся из-под потолка. Простыми словами — Джон и Саймон были в бордовой полутьме душных доков, тишину между ними нарушали лишь всплески воды под деревянной старой пристанью. — Ну и что ты тут, нахрен, забыл? — получилось гораздо тише, чем хотелось бы, и Джону пришлось прочистить горло, чтобы этого больше не повторялось. — Не видел тебя сегодня, — тут же бросился в защиту Саймон, опуская глаза — единственная помарка в его идеальной тетради, единственная зацепка, за которую можно было ухватиться в полностью спрятанном от Джона лице. — Я, вроде, не хожу к тебе каждый день ставить галочку в проходной книге, — Джон пожал плечами — в целом, дела в доках были закончены, но поднимать глаза на Саймона и смотреть на него не было моральных сил, поэтому МакТавиш продолжал трепать канат, усиленно имитируя занятость. — Да и программы лояльности для верных клиентов у тебя нет, с таким отношением я предпочту пить кофе дома. — Ну ты тоже не наглей-то, — фыркнул Райли, тут же сдувая всю напускную гордыню Джона. — Я пришел узнать, все ли у тебя нормально. — Как видишь, — Джону нечего было ответить на этот вопрос, но бабочки в желудке все равно описали круг почета, щекоча тонкими крылышками чувствительную слизистую. — У меня все нормально. А вот у бедной девчонки, что мы вчера видели — скорее всего нет. — Уже приготовил записи с камер в шоколаднице, чтобы передать их полиции, — Райли даже не думал уходить, засунув руки в карманы — в дурацком зеленом свитере и шапке в тон он выглядел одновременно модным и полным придурком, разодевшимся в холодном мае в то, что забыл упаковать в вакуумные пакеты и спрятать до зимы. — Маяк — совершенно отвратительное место притяжение всякой нечисти. — Да, и именно поэтому ты вчера был там? — МакТавиш наконец бросил веревку и посмотрел на Саймона. Еще и его идиотская маска на лице. Как же она злила Джона — злило, что Саймон так легко может прятаться за ней и уговаривать себя тем, что он таким образом пытается не пугать тех, кому ни за что не объяснишь природу этих шрамов. Злил сам Саймон — то, что он делал вид, что он никак не причастен к произошедшему. Злило, что ответ был где-то на поверхности — а Джон никак не мог за него ухватиться. — Откуда ты знаешь, что я там был? — светлые брови Саймона собрались домиком от искреннего удивления. — Ты вчера был на маяке? — Да, я там был, и видел там твою дурацкую корзинку, — МакТавиш внезапно для себя разозлился. — Что это, какой-то странный ритуал или что? И я знаю, зачем там был я, но зачем там был ты — это действительно хороший вопрос. — Я часто там бываю, — захлопнулся Райли. — Бываешь ли ты там также часто, как часто там пропадают люди? — Джон поджал губы. — Зачем ты приходил на маяк? — Саймона словно разломало, Джон уже видел такое выражение лица — вчера, стоило Саймону немного пообщаться с Сарой, он укрылся в себе и едва ли смог выдавить хоть слово. — И почему не пришел в шоколадницу? — Ты не собираешься отвечать на мои вопросы? — МакТавиш не мог злиться, когда видел белый флаг в глазах Саймона. — Сразу после того, как ты ответишь на мои, — Райли покачал головой. — Для этого в ней и горит свет всю ночь. Чтобы ты пришел, если тебе нужно. — Как это все связано, потрудись объяснить мне, пожалуйста, — у Джона не оставалось нервов для того, чтобы распутывать эти загадки. — Куда делась Сара и почему ты ведешь себя так, словно знаешь, что произошло? И что мне, черт возьми, делать в твоей шоколаднице среди ночи, неважно, горит там свет или не горит? — Потому что своих я вижу издалека, Джонни, — вздохнул Райли. — В смысле? — Джон непонимающе посмотрел на него. — В прямом, — Саймон оглянулся — в доки кто-то шел, громко шаркая сапогами. — Захочешь поговорить — я всегда в шоколаднице. Можем сегодня вечером, ладно? И слинял также внезапно, как появился. Пропал без следа, словно его не было здесь секунду назад, Джону стоило просто моргнуть, чтобы упустить его из вида. В прорехе входа доков показался дедушка с вопросительным выражением лица, и Джон просто устало прикрыл глаза, наклоняясь к деревянному настилу причала, чтобы поднять канат и взобраться на траулер за брезентовым полотном. *** Маяк Джонсхэвена очень долго был в строю. Джон верил, что городок образовался от той самой сторожки смотрителя маяка, которая теперь стояла заколоченная у его подножия. Это был не самый большой и не самый яркий маяк, герметичная капсула его прожектора давно прохудилась и теперь ей требовался дорогостоящий ремонт. Маяк был на косе в Бишопе, и наверняка управление Абердиншира решило не тратиться на восстановление визитной карточки очередной крошечной деревушки, которыми побережье Северного моря было усыпано, как лицо ирландки веснушками. В конце концов, если кто-то хотел уехать отсюда — он мог это сделать, воспользовавшись программой обмена жилья — похуй, Джон понятия не имел, как это работало, у него вообще своего дома не было. Что дала ему армия и SAS? Бесценный опыт и навыки, а еще — и этой правде Джон очень боялся смотреть в глаза — понимание, что туда возвращаться не стоит. Это не было «не хочу» через силу, не было «не могу, но надо», это было прямое и отчетливое — «все происходящее там — не мое, я принадлежу чему-то другому». Люди ведь увольнялись в поисках себя с вроде как уютного места работы, люди ведь меняли уютные города на неуютные убежища, люди ведь практически всегда — обеими руками только за себя. И Джон — в какой-то степени тоже. Он никогда не был про дурацкое самопожертвование, он был за рациональные и необходимые жертвы, но когда столкнулся с этим воочию, то понял, что он, кажется, не хочет никаких жертв. Он был в плену у русских националистов что-то типа шести месяцев. После нескольких недель пыток он перестал считать. А после — началась его главная пытка, ведь националистам нужен был кто-то, кто разнесет славу об их зверствах в тылу противника, и в качестве глашатая выбрали Джона. Каждый день после физических пыток его насиловали морально, заставляя смотреть на то, как один за одним погибают его сослуживцы, которые оказались в таком же незавидном положении. И если бы смерть была быстрой — Джон не жаловался бы. Но садисты грамотно подходили к выполнению задачи, не давая сослуживцам Джона умереть неделями. У Джона всегда был выбор — взять пистолет в руки и убить товарища самостоятельно, прервав его мучения навсегда, в противном случае одному придется мучаться до тех пор, пока его тело не испустило бы дух, а второму — смотреть на это, не отрывая глаз. Сослуживцев было десять, и этот выбор — он стоял комом в его горле. Может, у них был шанс выбраться, был шанс вернуться к семьям, был шанс спастись — но карусель была заведена и не была намерена останавливаться. После того, как две-три недели один SASовец умирал в мучениях, умоляя Джона пустить пулю ему в голову, приводили другого — такого же сослуживца Джона, с детьми, женами и родителями, и каждый день была надежда только на то, что их, возможно, найдут, и если Джон потянет время, а товарищ потерпит — они вернуться домой и забудут это как страшный сон, оплакивая потерянных друзей. Время шло, тянулось так медленно, как могло, и из ржавого револьвера с одним патроном в барабане так и не было выпущено ни одного выстрела. Помощи ждать было бессмысленно, и Джон мог только утопать пустым взглядом где-то в стене напротив, привязанный к стулу, пока кровью у его ног истекал очередной его друг, с которым они делили казарму и паек. Когда МакТавиш вернулся из плена — он первым делом, добравшись до огнестрельного оружия, попытался пустить пулю себе в голову, но патрон был холостым, лишь чудом Джон расцарапал себе половину головы и смог скрыть этот факт от медицинской комиссии. Он посчитал это слабостью — то, что он понадеялся на случай и избежал смертью. Все его товарищи храбро приняли смерть, глядя ей прямо в глаза, а Джон — не смог даже выстрелить, чтобы облегчить их страдания. Не смог выстрелить и себе в голову, не смог повторить это с настоящим патроном, не смог отобрать у себя никчемную жизнь, которую он теперь жил. Это было совсем недавно, но казалось, что было в далеком прошлом. Воспоминания Джона были потерты сепией. Ощущалось странно, почти нереально — дышать морским соленым воздухом, смотреть на розово-золотистый закат, ощущать легкие укусы закатывающегося за воду солнца, чувствовать, как ветер треплет волосы, не чувствовать боли, страха и желания оказаться в совершенно другом месте, откуда нет никакого возврата. Каждое знакомое Джону имя было высечено на гранитных плитах херефордского кладбища. Около каждого можно было присесть, поговорить, вспомнить о хорошем. Таков был их тяжелый путь, и Джон уважал его и помнил о них — вспоминал каждый день их голоса и лица. Но если сейчас МакТавиш здесь, стоял около подножия старого неработающего маяка и просто смотрел вдаль — значит, таков был путь Джона. Он каждый день корил себя за то, что давал им мучаться, но вместе с этим понимал, что он — последний человек, который может отнять у кого-то жизнь вот так, потому что кому-то захотелось поиграть в Бога и дать ему револьвер. Только чем игра в Бога от русских ЧВКшников отличалась от игры в Бога британской армии? Джон глубоко вздохнул и скользнул вверх по замшелым сухим ступеням. Море сидело в округлой широкой акватории в полном штиле, только из-за своих размеров оно не могло утихомирить низкие волны, угасающие к самого подножия волнорезов и утопающие в песочном пляже поодаль. Ветер отдавал кислой теплинкой, чувствовалось приближение лета, Джон расстегнул куртку и взобрался на утес, с которого можно было зайти в маяк. Двустворчатые двери никогда не были заперты, просто слегка прикрыты, чтобы не распахнуться от внезапного порыва ветра, круглая колонна формировала первый этаж и лестницу, по которой можно было подняться наверх. Джон толкнул двери так, словно входил в какой-то особняк, принадлежащий ему — двумя руками каждую створку, из-за чего двери синхронно ударились о стены и замерли примерно в одном положении. Был ли этот маяк отправной точкой для многих людей в принятии некоторых решений? Джон мог чувствовать это, когда поднимался по лестнице. Наверху было скромно, открывался потрясающий вид на море. В углу стоял журнальный стол, был металлических шкафчик для верхней одежды, секретер с многочисленными отделениями был опустошен и занимал значительное пространство величавой дубовой резьбой. Небольшая тахта со старым матрасом, несколько фонарей, какие-то книги. Место не выглядело заброшенным, но определенно было неухоженным. Где-то на пыли были нарисованы звездочки, сердечки и оставлены какие-то буквы — туристы пытались отметиться на здешних поверхностях. Решетчатые нижние металлические створки смотровой площадки под фонарем маяка были закрыты и ненадежно замотаны проволокой, и Джон принялся распутывать ее, чтобы выйти на площадку. Море дышало и жило своей жизнью. Здесь, незаточенное в набережную большого города и не вынужденное работать на порты прибрежных районов, оно могло гулять по диким пляжам и вернуться обратно. Море здесь — пело и плескалось, как счастливый ребенок, плакало и стенало, как вся невыплеснутая обида мира в одном кулаке, его штормило и качало — и все это был его особый путь, паттерн, в котором оно жило и двигалось. Лодки прятались, люди задвигали ставни, когда на море был шторм, люди выплывали в море и гуляли около него, когда на нем был штиль. Морю было совершенно поебать, «кто», «что», «где» и «когда» — море выбрало быть здесь. Ему было наплевать на волнорезы и маяк, было наплевать на людей, что выгоняли свои спичечные лодки на его поверхность, ему было наплевать, что кто-то тонул в нем — море выбрало быть здесь и быть непоколебимым. Стальные ржавые поручни были нагреты уходящим солнцем. Темнело, и лишь одна четвертинка солнца показывалась чуть южнее по влажному гладкому горизонту. Джон часто видел закаты, но никогда — закат не смотрел на него в ответ. Шум убаюкивал и уговаривал присесть около перил, расслабить плечи и ноги, утонуть в коротких толчках пенистой воды и раствориться в себе — это было одновременно так похоже на то, что он помнил из детства о Джонсхэвене, и было что-то новым, кардинально новым. Джон мотнул головой, когда понял, что слышит, как кто-то поднимается по лестнице. Сначала ему показалось, что это лишь слуховые игры расслабившегося мозга, который выискивает в шуме воды знакомые мотивы и пытается связать их воедино, но когда МакТавиш увидел залетевшего на второй этаж по винтовой лестнице Саймона с корзиной из своего магазина наперевес, то совершенно опешил. Единственный человек, которого так хотелось увидеть сейчас и не видеть никогда одновременно. — Отойди оттуда! — крикнул Саймон, бросая корзину около порога. Джон отлепил ладони от перил, и Райли в несколько крупных прыжков настиг его, оттаскивая со смотровой площадки обратно в каморку маяка. Они повалились на пол, потому что Джон не ожидал такого от Саймона, а Саймон — слишком крепко вцепился в Джона. Пыль поднялась столбом после того, как они прокатились по полу кубарем и оказались в самом центре круглой каморки, лежа на спинах. Райли пытался отдышаться, так как подняться по крутой лестнице стоило недешево для собственной дыхалки, Джон — приподнялся на локтях, чтобы оценить ущерб. — Ты придурок? — спокойно спросил он, внимательно смотря на Саймона. Райли пихнул его ногой в бедро и тоже приподнялся на локтях. Маска неустойчиво висела на кончике уха, и он грязной рукой снял ее со своего лица, вытирая ею вспотевший лоб. Джон с шипением принял несильный удар и ответил тем же — кулаком в голень. — Сам ты придурок, блять, — Саймон дышал так, словно по лестнице за ним гналась свора диких животных. — Ты че приперся сюда? — Джон поднялся на ноги, подавая руку и Саймону тоже, но Райли отказался от жеста доброй воли. — Приперся сюда, наорал на меня и теперь еще и не признается, что придурок, — фыркнул МакТавиш. — Ты какого хрена здесь делаешь? — прошипел Саймон, садясь на полу. — Я не понимаю, маяк твоя собственность или что? Или экскурсоводы настолько охуели, что без них сюда нельзя заявляться, — он подошел к корзинке, стандартное наполнение которой теперь было украшено запиской. Вокруг не было ветра или дождя, чтобы лишить Джона возможности узнать ее содержание. Как и прошлая — эта была написана от руки была довольно длинной: «Пожалуйста, берегите себя. Маяк — не самое безопасное место в такое время суток, утес очень скользкий. Если в вашей голове есть нехорошие мысли и вы считаете, что лишить себя жизни — выход, то я уверяю вас — это не так. Мы можем поговорить безопасности в шоколадном магазине на Форрес-стрит, для вас он открыт круглосуточно. Пожалуйста, помните, что вы важны и любимы, как и любой человек. Если вы здесь, чтобы насладиться видами с утеса — на первом этаже в крайней тумбе есть пледы и фото-журналы, где есть немного информации об истории маяка. Не стесняйтесь и угощайтесь конфетами. Спасибо, что посетили наш городок. Помните — вы не одни.» Иногда ты собираешь паззл с цветами, но картинка получается с тигренком, и до конца не понятно, кто долбаеб — ты, который собирал все по инструкции, производитель, инструкция которого допускает возможность собрать кота из цветов, или работник фабрики, перепутавший содержимое коробки. Но факт остается фактом — вместо картинки с цветами перед тобой лежит картинка с тигренком. Джон подозревал, что после плена у него действительно не осталось так много серого вещества для того, чтобы завершать все начатые мыслительные процессы, но с каждым днем он убеждался в этом все больше и больше. Это скорее веселило его, чем печалило — то, как он не подходил Джонсхэвену и то, как ему придется серьезно поработать над собой, чтобы остаться здесь. Сгорбленная спина Саймона тлела широким утесом посреди комнаты, лицо без маски было обращено в сторону балкона смотровой площадки. Еще немного — и солнце окунется в воду с головой. Пыльный пол был не лучшим местом для того, чтобы сидеть, но Джон уже вывалялся в ней, поэтому просто сел обратно рядом с Саймоном. Шоколад призывно пах, лежа в фирменных коробочках, свежесобранный вереск сыпал золотистой пыльцой на пол. У Саймона был красивый и ровный курсив. — Я думал, что ты хочешь прикончить себя, — Райли скрестил руки на коленях и уткнулся в них лбом. — Я думал, что ты как-то причастен к тому, что здесь пропадают люди, — честно сказал Джон. — Слышал легенду про жениха и невесту из Эдинбурга? — шепнул Саймон. — Слышал, бабушка рассказывала, — МакТавиш придвинулся чуть ближе к Саймону. — Это не легенда, — Райли поднял голову. — Это ужасное стечение обстоятельств, свидетелем которого я был. «Валор» были в гневе, когда я отказался продолжать работать там, но я просто не мог, ведь это все произошло за какие-то считанные секунды — сначала через перила перегнулась девушка, спустя мгновение за ней высунулся ее парень, — Райли взъерошил свои волосы — в закатной полутьме они выглядели жемчужно-белыми. — И потом в ебучем «Реддите» кто-то написал об этом статью и сюда начали стягиваться самоубийцы, желающие сделать это в «важном» для них месте. Начали оправдывать это духом жениха, духом невесты. Начали оправдывать то, что будет невозможно исправить после того, как шагнуть с утеса. Я не мог на это смотреть. В мои обязанности не входило вытаскивать с того света людей тогда, когда больше всего на свете я хотел сделать тоже самое. Волосы Саймона ощущались под губами мягкими, у них был легкий аромат душистого мыла. Джон старался не выбивать его из его комфортной позы — одну руку положил на голень, второй обхватил затылок, притягивая пушистый висок для осторожного касания, такого же легкого, как тогда Саймон коснулся его в кондитерской. — И эта девушка… Сара, — Саймон всплеснул руками. — Как объяснить хоть кому-то здесь, что я знаю, как это будет происходить — CIA приедут, возьмут ее телефон, вскроют его и выяснят по ее истории поиска, что она здесь за тем же самым, за чем здесь были все остальные. Что этот ебанный маяк надо опечатать, а утес — обезопасить. Что надо сделать хоть что-то. Джон посмотрел на записку у себя в руках. Все просто. Свет в шоколаднице по ночам — потому что он ждал тех, кто внемлет его мольбам в записке и одумается, придет к нему за тем, чтобы поговорить. Изменение в лице при виде Сары — это «я своих вижу издалека», что никак не касалось того, что Джон военный, а относилось к тому, что состояние Сары было очень знакомо не одному лишь Джону. Пропадающие здесь люди — люди, которые сами приняли решение пропасть. Саймон прикрыл глаза, когда Джон снова коснулся его виска, успокаивая его. Это работало просто отлично — Райли расслабил напряженные плечи и пусто смотрел вдаль, на последние угасающие солнечные искорки. Маяк, обесточенный, погружался в темноту. — И что, — Джон поперхнулся, — шоколадница закрыта для посетителей? — Закрыта, — Саймон тяжело выдохнул и склонил голову к Джону, настаивая на более длительном касании. — Но для тебя — открою. *** — Извините, он стажер, пока что не научился обращаться с кофемашиной до конца, — Саймон поставил на прилавок стаканчик с кофе и бережно накрыл его крышкой. — Сейчас лучше? — Вроде неплохо, — девушка сделала глоток кофе и на этот раз не поморщилась от горечи в своем напитке. — Спасибо, я побегу. Уже отстаю от своей группы, — она махнула телефоном в руке на дверь, ее браслеты защелкали друг о друга каменными шариками. — Хорошего дня, — Джон натянул на лицо смиренную улыбку и сбросил ее с лица в то же мгновение, что звякнула музыка ветра во второй раз. — Саймон, я полный ноль в этой хуйне, я не могу даже две кнопки в нужном порядке нажать, может лучше… Договорить ему не дали. Кухонная столешница упиралась в поясницу, когда Саймон крепко прижимал его к ней, даже через фартук в грудь упирался жетон Джона, переехавший с шеи МакТавиша под футболку Саймона. Горячее дыхание не опаляло губы только по одной причине — маска на лице Сая, которую Джон неровным движением спустил на подбородок; рядом с Джоном Саймон едва ли надевал ее, всегда оставляя ее болтаться на ухе, если они были не дома, или выкидывая еще на пороге, если они уединялись где-то спустя долгий рабочий день. Шрамы Саймона были гладкими на ощупь, Джон любил касаться их кончиками пальцев, когда прижимался виском к подбородку Саймона, замирая на несколько мгновений, чтобы снова поймать себя в белом шуме. — У тебя отлично получается, — шепнул Райли. — С этим старьем я тоже не сразу разобрался, тебе просто нужно немного времени и тренировок. — Я постараюсь, — Джон прижался щекой к его груди, чувствуя ею полоску цепочки своего дог-тага. — Это было все на сегодня? — Я думаю да, — Саймон посмотрел на настенные часы. — Займемся уборкой часов до четырех вечера, а потом можем немного прогуляться, за ручку, как ты любишь, — хихикнул он. — Эй, я не люблю гулять за ручку, это ты… — возмутился МакТавиш, однако договорить у него снова не вышло — в мягкой тишине своей шоколадницы Саймон снова поймал несчастного стажера Джонни и смял его в очередном углу, сцепив руки прямо на его пояснице и утопая с ним в корично-теплом нежном поцелуе. Что могло быть лучше, чем это? Не поцелуй с лейтенантом SAS в отставке, нет. Хотя, это тоже неплохо, особенно когда он не ехидничал, прикрывал свои прекрасные карамельные глазки и просто тянулся за своим заслуженным поцелуем, как хороший мальчик — это заставляло Джона бросить все свои дела и влезть на бедра Саймона, как безумного. Что могло быть лучше полной безмятежности каждый день? Когда наступающий шторм они встречают запусканием собаки и пары кошек в дом, парковкой машины в надежном месте и закрыванием ставней, всю ночь лежа под пледом в темноте и без конца по очереди гоняя на кухню за горячим шоколадом и самодельными конфетами? Когда каждый новый день встречается рассветом в долине реки Эрн в самодельной бурке цвета лахданн в беготне за овцами и недавно родившимся телятами? Или на траулере в нескольких километрах от берега в кристально чистой воде Северного моря, прирученного и спокойного сегодня? Или на их небольшой кухне кондитерской в попытках сделать все заготовки до начала рабочего дня — разве что мешает танцевальная музыка, будящая всю улицу, и жуткое желание расцеловать Саймона в сахарной пудре, какао и радужной посыпке? Что могло быть лучше? Да, наверное, ничего. Точно. Ничего.