После тренировки

Они вели себя как последние дети. Два взрослых мужика, а превращали серьезную качалку в площадку для глупых войнушек. Остальные посетители только посмеивались, глядя на их выходки. Рома и Антон бесили друг друга так отчаянно и с таким искренним, почти детсадовским упорством, что это уже стало местным развлечением. А началось всё с самой первой встречи. В тот день в зал, пропахший потом и металлом, вошёл новенький. И Рома, впервые его увидев, тут же мысленно окрестил его "бараном". Виной тому были даже не безупречно белая, выглаженная рубашка и шорты, и не девственно чистые кроссовки. Причиной были волосы – ярко-белые, вьющиеся вихры, которые и правда делали парня похожим на белоснежного ягненка. «Баран пришел» – с отвращением констатировал про себя Рома. В ушах у новичка красовались наушники, а в руке он сжимал телефон. Сомнений не оставалось: это был очередной блогер, пришедший не заниматься, а делать вид. Этот "баран" оказался законченным рабом камеры. Он занимался только тогда, когда его телефон был установлен на штатив и записывал видео. Стоило ему закончить подход, отснять нужные дубли для монтажа, как он тут же выключал камеру и... превращался в овощ. Он мог присесть на пол прямо у стены, плюхнуться на свободную скамью и уткнуться в экран, листая ленту или отвечая на комментарии. Создавалось стойкое впечатление, что без одобрения виртуальной аудитории его существование здесь теряло всякий смысл. И это бесило Рому еще сильнее. По логике, ему должно было быть плевать – каждый занимается как хочет. Этот белый кучерявый молчун даже не мешал ему напрямую. Но внутри Ромы что-то яростно скрежетало при одном его виде. Само его присутствие в зале, эта показушность, действовали Роме на нервы, как скрип пенопласта. Хотя, если быть до конца честным, Рома иногда – из чистого, ехидного любопытства – наблюдал за его тренировками. И украдкой слушал, что этот блогер вещает в своих видосах. И... черт подери, это было тяжело признать, но парень явно знал, о чем говорил. Его советы по технике были выверенными, объяснения – доходчивыми. К сожалению. По фигуре Антона это, – что он разбирается, – вероятно, должно было быть понятно сразу. Но Рома привык не доверять внешнему виду – некоторые "сушеные" ребята на поверку оказывались слабее мокрой тряпки. Здесь же за картинкой стояли реальные знания. Как они перешли от молчаливой ненависти к откровенным подколам – черт его знает. Просто в один далеко не прекрасный день два человека, тщательно игнорировавших друг друга, вдруг перестали быть способными провести хоть одну тренировку без едкого замечания или пассивно-агрессивного жеста. Скорее всего, начал Рома. Антон-то его вряд ли особо замечал, а вот Рома к тому моменту уже извелся весь, словно таракан, попавший в банку с перцем. Случай был идиотский, связанный с протеиновыми коктейлями. То ли Антон по ошибке схватил шейкер Ромы, то ли Антон, отвлекшись на съемку, поставил свой шейкер на стойку Ромы, а тот по привычке залпом его осушил. История замялась, обросла нелепыми подробностями, но факт оставался фактом: в тот день они впервые столкнулись нос к носу и что-то прошипели друг другу. И именно тогда Рома узнал, что у "барана" есть имя. Антон. Гандон. Подходило. В тот же вечер, сидя в такси и глядя на мелькающие огни, Рома с внезапным, почти болезненным любопытством вбил в поиск что-то типа "Антон фитнес блогер". Найти его не составило труда. Первая же ссылка – аккаунт с тремя миллионами подписчиков. Рома аж поперхнулся. — Три миллиона, блять... - прошептал он, и водитель такси нервно посмотрел на него в зеркало. Он пролистал ленту. Десятки, сотни видео. Тренировки для молодых парней, комплексы для людей постарше, легкие зарядки для офисных работников, специальные программы для девушек, и даже, мать его, йога для беременных. И везде – сотни тысяч, а то и миллионы просмотров, море лайков и восторженных комментариев. Рома сидел и смотрел на этот сияющий, успешный цифровой мир, чувствуя, как в нем борются злость, зависть и... уважение. Видеть его глаза в тот момент нужно было своими собственными. «Не зря понтуется, сволочь...» – констатировал он про себя с тяжелым выдохом, закрывая приложение. После того дня вниманием Антона Рома был окончательно "возведен в ранг врага". Если раньше он был для блогера просто мрачным фоном, то теперь стал объектом прицельного раздражения. Их взаимодействие перешло на новый уровень. Сначала это были лишь взгляды. Рома бросал на Антона тяжелый, испепеляющий взор, когда тот начинал свою заезженную речь для камеры. Антон в ответ, поймав этот взгляд, скашивал в его сторону свои зеленые глаза, полные холодного презрения, но не прерывал монолог, лишь его улыбка становилась чуть более натянутой. Потом они начали сближаться. Физически. Барьеры личного пространства стали рушиться под натистом взаимной неприязни. Рома начал первым. Он "случайно" проходил между Антоном и камерой в самый пафосный момент его речи, загораживая кадр. Однажды он так лихо развернулся с гантелью в руке, что задел штатив. Телефон с грохотом полетел на маты. Антон не закричал, он замолчал. И этот тихий, ледяной взгляд был красноречивее любой истерики. В ответ Антон оттачивал искусство мелких, но дьявольски раздражающих пакостей. Он подходил к тренажеру, на котором только что разминался Рома, и быстрым, ловким движение менял вес то на слишком малый, то на слишком большой. Он умудрялся занять нужную Роме скамью или раму буквально за секунду до него, появляясь словно из-под земли с невинным видом. А однажды, когда Рома отошёл, Антон, проходя мимо, "нечаянно" задел его бутылку с водой, отправив ее на пол. Вода разлилась по всему проходу. Это было мелко. По-детски. Но бесило невероятно. Каждая такая стычка заряжала воздух статическим электричеством ненависти, которая копилась, густела и ждала своего выхода. Абсурд нарастал с каждой тренировкой. Их подколы перестали быть просто пакостями и превратились в нечто вроде ритуального танца агрессии. Легкий толчок в проходе, намеренное создание помех в упражнениях, едкие реплики, которые уже было не скрыть. Венец креатива наступил, когда кто-то (позже все решили, что это был Рома, но он яростно отрицал) стащил с ноги Антона кроссовок, пока тот висел на турнике, увлеченно снимая контент о "правильных подтягиваниях". Белоснежная "пума" с грохотом упала на пол, а вслед за ней, зло вздохнув, спрыгнул и сам Антон. Рома, к слову, вообще изобрел свой способ борьбы. Он стал нагло влазить в кадр к Антону. Не просто проходить, а останавливаться позади и, глядя в объектив, с серьезным видом нести околесицу или начинать громко мычать, пока Антон пытался говорить. Получался сюрреалистичный и чертовски смешной для всех, кроме самого блогера, контент. Некоторые завсегдатаи зала уже ходили не столько заниматься, сколько за порцией нового "сериала". Смеялись, спорили, на кого ставить. Но всему приходит конец. В один пасмурный, душный день их глупая война перешла все границы. Не помнилось уже, кто первый не просто толкнул, а толкнул по-настоящему. Вспыхнула ссора, перешедшая в потасовку. Они сцепились, отборно матерясь, и в пылу борьбы рухнули на какой-то тренажер. Раздался сухой, металлический хруст. Тренажер замер с неестественно выгнутой штангой. В наступившей тишине было слышно только их тяжелое дыхание. Все вокруг смотрели на них не со смехом, а с молчаливым осуждением. Пришел хозяин зала. Пришлось платить. Обоим. И немало. Сидеть потом вдвоем в кабинете и выслушивать гневную тираду, переводя деньги, – это похлеще любого воспитательного разговора. Они вышли оттуда бледные, злые, но притихшие. Забыли ли они об этом? Не очень. Обида и злость никуда не делись. Но они стали тише. Теперь их взгляды, которыми они обменивались через зал, были не просто злыми, а отягощенными общим позором и общей финансовой потерей. Напряжение никуда не ушло. Оно просто ушло вглубь, стало плотнее и опаснее. В какой-то воскресный вечер Рома наконец-то расслабился: миска пасты, очередной сериал про зомби-апокалипсис, полный отрыв от мыслей о качалке и белом баране. И тут пришло сообщение от друга: "Ром, ты знаменитый! Срочно глянь ссылку!" Он глянул. И пожалел. Это был не основной аккаунт Антона с его глянцевыми тренировками, как могло бы подуматься с первого взгляда на видео, на которых Антон и мелькал. Это был какой-то фан-аккаунт, причем с почти духстами тысячами подписчиков. И судя по видео оттуда, Антон выкладывал всё. Включая и те неудачные дубли с Ромой. Все дубли, все косяки, все незапланированные моменты – всё будто бы попало и в эти нарезки с фан-аккаунта. И в половине из них был Рома. Но самое ужасное было не это. Кто-то взял эти сырые, злые, неотредактированные кадры и сделал из них... эдиты. Нарезки, где они с Антоном смотрят друг на друга взглядами, полными ненависти. Где Рома загораживает кадр, а Антон в ответ язвительно улыбается. Где они сталкиваются плечами в проходе. Всё это было смонтировано в динамичный клип под какую-то душераздирающую романтичную музыку. Рома с отвращением прочитал описание: «Они ненавидят друг друга... или это любовь? 🥺 #враги #спорт #шипперю» Шипперю. Какое-то идиотское слово. Но Рома с ужасом понял, что оно значит. Люди... "кораблевали" их. Сводили. Видели в их взаимной ненависти какую-то искру. Он пролистал ниже. Были отдельные эдиты на него одного – с подписью "мужчина в чёрном, он такой загадочный 😍" и на Антона – "наш белый принц 💖". А потом пошли общие. Десятки тысяч лайков. Тысячи комментариев. «Они поженятся в финале, я знаю!» «Они уже смотрят друг на друга как будущие супруги...» «Я б отдала всё,чтобы они просто поговорили...» «Как назвать их шип?РомАнт? АнРом?» «Представляю,какие у них дети будут! Сильные и красивые!» Рома смотрел на экран, и его лицо медленно пунцовело от дикой смеси ярости, стыда и полнейшего, абсолютного недоумения. Его личная, искренняя ненависть стала публичным развлечением. Их с Антоном уже поженили и придумали имена их несуществующим детям. Телефон в его руке вдруг стал казаться раскаленным и мерзким. С резким, сдавленным ругательством он швырнул его на стол. Гаджет с глухим стуком ударился о край, отлетел на кафельный пол и застыл там, экраном, пронзённом паутиной трещин, вверх. Но треснуло в тот вечер что-то большее, чем просто экран. Треснула та хрупкая реальность, в которой они были просто двумя врагами в спортзале. Теперь между ними (да, между ними! Антон не мог не знать об этой стороне его фанатов) висело это знание – знание того, что их ненависть со стороны выглядит как... как флирт. После того вечера Рома стал замечать детали, которые раньше ускользали от его внимания. И самое главное – Антон теперь будто бы специально выстраивал кадр так, чтобы Рома в него попадал. Не случайно, не краем, а так, чтобы его мрачная фигура в черном была отчетливо видна на заднем плане, пока Антон что-то вещал своим подписчикам. «Ах да... популярность...» – с горькой усмешкой подумал Рома. Конечно. Все эти фанатские эдиты, это абсурдное шипперство – это же готовый хайп. Внимание, лайки, просмотры. Антон явно наживался на их "вражде", подстёгивая своих фанатов. Он использовал его, Рому, как бесплатный реквизит для роста своей аудитории. Но это догадка, которую Рома решил проверить радикальным способом – полным игнором. Если Антон с камерой появлялся в его зоне, Рома демонстративно разворачивался и уходил в самый дальний угол зала. Он отворачивался, делал вид, что того не существует, становился скучным и неинтересным фоном. И это сработало. Вернее, вызвало прямую и немедленную реакцию. Лишенный своего "персонажа", Антон начал... лезть сам. Он будто случайно оказывался рядом с Ромой, даже если тот занимался в уединенной раме для приседа. Он подходил к соседнему тренажеру, ставил камеру, и ее объектив снова настойчиво наводился на Рому. «Попался...» Вот он – момент истины. Антон не просто мирился с его присутствием в кадре – он его активно искал, провоцировал, пытался вытянуть из него хоть какую-то реакцию. Это была стратегия. Пиар. Нажива. После этого Рома решил: раз уж он стал невольным участником шоу, то будет вести свою партию. И не "химией взглядов", а более откровенными, почти издевательскими провокациями. Он начал кормить фанатов Антона отборным контентом, но на своих условиях. Сначала он просто проходил сзади, пока Антон что-то рассказывал в камеру, и вдруг, не останавливаясь, запускал руку в его белые кудри, легонько и быстро трепал их, как шерстку кота. И уходил дальше, не оглядываясь. В кадре оставался Антон, застывший с открытым ртом и потерянным взглядом, его пафосная речь сбита, лицо заливается краской. Потом Рома начал "помогать". Когда Антон делал жим лежа с серьезным весом, Рома подходил и вставал в качестве подстраховки. Но он не просто стоял. Не как обычно, не как надо. Он нависал над ним, его руки лежали на грифе так, что его пальцы почти касались пальцев Антона. Хотя они вообще лежать там не должны. Он намеренно сокращал дистанцию до минимума, дышал ему в лицо, чувствуя, как напрягается тело под ним, а потом, после подхода, так же молча уходил, оставляя Антона одного под пристальными взглядами зрителей. Сначала Антон терялся. Он не знал, как реагировать. Но он был не глуп. Он быстро понял, что Рома в курсе их "шипперского" хайпа и теперь ведет свою игру. И тогда он начал отвечать. Их взаимодействие превратилось в странный, молчаливый флирт, полный напряжения и скрытых угроз. То они, например, одновременно тянутся к одной и той же двадцатке. Их руки касаются. Вместо того чтобы отдернуть, Рома на секунду накрывает его кисть своей, сжимает и только потом забирает гантель. Антон в ответ лишь приподнимает бровь и берет следующую, его губы трогает едва заметная улыбка. То Рома стоит спиной и пьет воду, глядя на отражение Антона, который делает упражнение на пресс. Антон ловит его взгляд в зеркале и замедляет движения, его зеленые глаза бросают прямой, вызывающий вызов. Но самый показательный случай произошел у турника. Рома залез на него, используя специальные ручки, чтобы встать вниз головой, слегка согнув руки в локтях под 90 градусов – сложное статическое упражнение на торс и руки. Он висел вниз головой, его кровь прилила к лицу, когда он увидел, как к турнику подошёл Антон. Не говоря ни слова, Антон залез на тот же турник под ним. Он схватился за перекладину прямым хватом и начал подтягиваться. Но не просто так. Он подтягивался, не отрывая взгляда от Ромы. И каждый раз, поднимаясь вверх, он оказывался буквально в сантиметрах от его перевернутого лица. Расстояние между ними было таким ничтожным, что их дыхание – горячее, учащенное от тренировки – смешивалось в одно облако. Рома чувствовал на своей коже каждый его выдох, видел каждую ресницу, каждый отсвет в его глазах. Они не говорили ни слова. Только тяжелое дыхание и взгляды, в которых читалось все: вызов, злость, понимание игры и что-то еще, новое и тревожное. Это был самый откровенный, самый интимный момент их "вражды", и он был настолько заряжен электричеством, что, казалось, воздух вокруг них трещал.

***

Сегодня день был серым и ленивым, как вымокшая под дождем кошка. В зале царила почти полная пустота – несколько самых упрямых качков, да и те разошлись по своим делам к вечеру. Воздух был густым и неподвижным, за окном монотонно стучал по асфальту дождь. Антон сегодня был непохож на себя. Никакого штатива, телефон лежал в стороне, включенный лишь для музыки. Он не снимал, не позировал, а просто делал легкие, "проходные" подходы, больше подходящие для зарядки. Настроение было таким же серым, как и за окном, – ленивым и апатичным. И не только у него. — Ладно, Ром, я пошел. - один из последних оставшихся парней подошёл к Роме, протянул руку и хлопнул его по мокрому от пота плечу. — Девушка ждёт, надо бежать. — Да иди. - бросил ему в ответ Рома, не поднимаясь, а лишь ложась поудобнее на скамейку и закидывая руки за голову. Самому бы уже домой пойти... но только после этого. После Антона. Тупая, упрямая гордость не позволяла ему уйти раньше. Он повернул голову и кинул взгляд через все помещение. Антон как раз вставал с тренажера, забирал с лавки свое белое полотенце и неспешно, ленивой походкой, направлялся в сторону душевых у раздевалки. Его белые кудри казались единственным ярким пятном в этом сером мире. Рома посидел на скамье еще пару минут, слушая, как затихает зал, оглянулся – он остался совершенно один. Воздух, еще не остывший после их тел, висел тяжелым, влажным одеялом. С глубоким, почти стонущим вздохом он наконец поднялся и, отягощенный усталостью и каким-то смутным предчувствием, поплелся в сторону раздевалки. Воздух здесь был влажным и густым, пахло мылом, сыростью и чужими телами. Он тяжело опустился на деревянную лавку напротив своего шкафчика, сгорбился, положил локти на разведенные колени и уставился в кафельный пол, испещренный трещинами и следами от грязной обуви. Глубокий, усталый вздох вырвался из его груди сам собой. Он сидел так несколько минут, почти не двигаясь, в полном одиночестве. Его сознание было пустым, мысли вязли, как в паутине. На фоне царившей тишины доносилось лишь монотонное шуршание воды из душевой и приглушенные, как будто из другого мира, удары баса из музыки, что еще играла в зале. Даже переодеваться не было сил. Казалось, любое движение потребует невероятных усилий. В голове пронеслась вялая мысль: «Надо бы встать и уйти. Пока он не вышел. Пока не столкнулись». Но вместо того чтобы подняться, он лишь подпер подбородок ладонью и снова уткнулся взглядом в пол. Он застыл в этом оцепенении, пока за стеной шуршание воды наконец не прекратилось. Наступила оглушительная, давящая тишина. Вода в душе затихла. Еще несколько мгновений тишины, и он услышал шаги. Легкие, почти бесшумные, но в гулкой пустоте раздевалки они отдавались громко. Шаги приближались, и с ними накатывал волной запах свежести, дорогого геля для душа и чего-то простого, мыльного. Рома так и не поднял глаз, будто заснул с открытыми веками, пока в поле его зрения не возникли белые кроссовки Антона. Правда, они стояли... странно близко. Почти между его собственных расставленных ног. — Ты уснул там? - голос прозвучал прямо над ним, и Рома чуть не вздрогнул, сдерживая непроизвольное движение. — Иди по своим делам, дай посидеть в тишине. - буркнул он, опуская голову еще ниже и сцепив пальцы рук. Взгляд также в пол. Антон не ответил. Слышалось лишь его ровное, тихое дыхание, а потом – тяжелый, будто обоюдно усталый вздох. — Ты не устал? - спросил он наконец. — От чего? - Рома не двинулся, но почему-то сердце забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах. — Не притворяйся. - Антон сделал полшага вперед. Теперь Рома почти чувствовал волосами ткань его чистой футболки, улавливал исходящее от него тепло. — Ну отстань ты от м... - Рома не договорил. Его резко, почти грубо схватили за подбородок, заставляя резко поднять голову. Взгляд встретился с Антоновым. Положение было унизительным: Ромино лицо оказалось на уровне его пояса. — М... Че, камеру где-то установил? - выдохнул он, пытаясь вырваться, но хватка была крепкой. — А че, любое мое взаимодействие с тобой должно быть снято на камеру? - Антон чуть наклонился, его лицо приблизилось, но руку он убрал, давая тому свободу, которую тот теперь не мог заставить себя использовать. — А как иначе? - Рома даже машинально оглянулся, ища объектив. Но нет, телефон лежал в стороне, в груде вещей, экраном вверх, черный и безжизненный. В Роме что-то оборвалось. Глухой, назойливый стук в висках слился с бешеным ритмом сердца. Потому что он. Не. Снимал. В спертом воздухе раздевалки витало нечто осязаемое, тяжелое, намекающее, но его мозг отказывался складывать эти намеки в понятную картину. Он повернул голову обратно к Антону, и его взгляд на секунду зацепился за идеальные, блестящие после душа кудри. Они уже почти высохли и лежали мягкими, упругими волнами. «Вряд ли от природы» – мелькнула у него привычная едкая мысль, но сейчас она прозвучала слабо, словно из другого помещения. В зеленых, невероятно ярких глазах Антона явно теплилось что-то. Какая-то эмоция, непонятная, но заставляющая кровь бежать быстрее. — Вот я чёт устал. - продолжил Антон тему, не отводя взгляда. — Ну так отдохни. - Рома медленно поднялся на ноги. Ему стало ужасно невыносимо сидеть, смотреть на него снизу вверх. Теперь он возвышался над Антоном, глядя на него сверху вниз, пытаясь вернуть себе ощущение контроля. — Я тебе мешаю что ли? Так я ухожу. - он демонстративно пожал плечами и начал медленно разворачиваться, но схватившая его за запястье рука Антона остановила его, мягко, но от того не менее решительно. — Да подожди ты. - Антон запустил свободную руку в свои еще влажные волосы, снова тяжело вздохнув. Звук был полон такого отчаяния и усталости, что Рома замер. — Ты серьёзно не понимаешь, или дурачком притворяешься? - спросил он тише, почти шепотом. Его взгляд, поднятый из-под белых, слегка влажных ресниц, был прямым и каким-то беззащитным. В то же время его пальцы, все еще лежавшие на запястье Ромы, сместились чуть ниже, едва заметно, но достаточно. Легкое, почти невесомое движение, от которого у Ромы по спине побежали мурашки. — Не знаю. - так же негромко ответил Рома, хотя что-то глубоко и давно внутри него уже пронзительно кричало ответ. Сколько еще они стояли, смотря друг другу в глаза, – неизвестно. Прямой, непрерывный взгляд, в котором тонули секунды. Атмосфера между ними сгустилась, стала вязкой и плотной, не прерываемая даже звуком их дыхания, которое казалось неестественно громким в этой тишине. Потом взгляд Антона дрогнул и чуть сместился вниз. Рома, ведомый необъяснимым рефлексом, повторил движение. Его глаза опустились на губы Антона. Ровные, влажные, чуть приоткрытые. Его собственное дыхание сперва застряло, будто кто-то вырвал у него из груди воздух, а затем сбилось, превратившись в короткие, неглубокие вздохи. Дышать стало трудно, каждый вдох требовал усилия. — Поцелуй меня. Тихий голос, звучавший еще нежнее и тише, чем все, что было сказано до этого. Слова, в которые Рома не поверил. Внутри у него все сжалось в тугой, горячий комок. — Ты пьян, что ли? В зал так-то нельзя нетрезвым пр... - он снова не успел договорить, спрятаться за свою привычную защитную колкость. Антон резко дёрнул его за руку, которую все это время не отпускал, – дёрнул на себя и немного в сторону, за свою спину, чтобы притянуть ближе. Рывок был таким стремительным, что Рома не удержал равновесия и все же ударился о него. В лицо ударило его горячее, свежее дыхание, а его собственные, чуть приоткрытые в немом удивлении губы, наткнулись на другие – мягкие, влажные, оказавшиеся так близко, что их касание было невесомым, почти призрачным, но обжигающим, как ток. Он посмотрел в глаза напротив – в эти зеленые, бездонные озера, в которых зияла какая-то мучительная, непонятная ему эмоция, и увидел в них отражение своих собственных – расширенные зрачки, в которых читался чистый, животный шок и полное непонимание происходящего. — Пожалуйста... - горячий, отчаянный шепот ударил прямо в его губы, и каждое микроскопическое движение губ Антона он ощущал своими собственными, будто они уже были слиты воедино. И внутри Ромы все перевернулось. Трезвый, ясновидящий голос в голове орал, что нужно отстраниться, что все это – сумасшествие, явный сбой в матрице, куда они не должны были заходить. Мысли метались, пытаясь найти логику, оправдание, но натыкались лишь на белую стену паники. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в районе гортани, отдаваясь глухими, частыми ударами, от которых звенело в ушах. Все тело напряглось, как струна, готовая лопнуть, а внизу живота зажглась тупая, настойчивая тяжесть, противоречащая всему, что творилось в его голове. Он хотел отстраниться. Правда хотел. Но... Антон снова выдохнул ему в губы – влажный, горячий выдох, пахнущий мятой и чем-то безрассудным, закрыл глаза и, быстро подняв руки, обвил Рому за шею, двинулся вперед, окончательно впечатываясь в его губы. И мир взорвался. В первый миг Рома инстинктивно отшатнулся, его руки сами легли Антону на бока, на тонкую ткань футболки, под которой прощупывались упругие мышцы и ребра. Он собрался оттолкнуть, сбросить это наваждение, но... его руки не слушались. Пальцы, вместо того чтобы с силой упереться и отправить Антона в свободный полет, впились в его бока, сжимая ткань, притягивая его еще ближе. Это было предательством собственного тела, сдачей без боя. Антон, явно все это почувствовав, на секунду отстранился, все еще не открывая глаз. Их лбы соприкасались, горячее, тяжелое и влажное дыхание по-прежнему смешивалось в одно пространство между их ртами. — Да забей на всё. - выдохнул он, и в его голосе была хриплая мольба. — На несколько минут. Потом можешь меня хоть в окно выкинуть, но сейчас... Его руки, чуть дрожа, судорожно спустились вниз, взяли Рому за запястья и завели ему за спину, заставляя обнять себя. Это был не просто жест – это была ловушка. Антон поддался назад, мягко ударившись спиной о металлические дверцы шкафчиков, и, сцепив Ромины руки у себя за спиной в замок, снова быстро поднял свои, вцепился в его волосы и поцеловал. Уже не прося, а требуя. Забирая. Еще одну секунду Рома боролся. Последние обломки его воли, его гордости, его всего того, что он считал собой, отчаянно цеплялись за края сознания, пытаясь остановить это безумие. Но что-то внутри, темное, глубинное и невероятно мощное, пересилило. Оно смыло все доводы, все страхи, одним махом. Словно плотина, которую всё это время подтачивали их взгляды, толчки и эти дурацкие нарезки, наконец рухнула, и его накрыла волной, против которой он был бессилен. Он закрыл глаза. И ответил. Его губы, сначала неподвижные и напряженные, вдруг ожили. Они сомкнулись с губами Антона уже не как случайные прикосновения, а с намерением. Сначала неуверенно, почти робко, пробуя, ощущая их мягкость, их влажность. Потом жадно, глубже. Это был не просто поцелуй. Это было падение. Это было признание во всем, в чем он боялся себе признаться. Его объятия, до этого скованные, сжались, прижимая Антона к себе так, что кости затрещали. Он чувствовал каждым мускулом, каждым нервом все тело другого парня – его тепло, его учащенное сердцебиение, его податливость. А потом, будто движимое собственной волей, одна из его рук высвободилась из замка за спиной Антона. Она поднялась, прошла по его щеке – коже, горячей и гладкой после душа, ощутила легкую дрожь под пальцами. И наконец, запустилась в эти самые, ебучие, белые, мягкие кудряшки. Он вцепился в них, нежно и в то же время почти с яростью, чувствуя их шелковистую упругость, впитывая в пальцы этот запах шампуня и чистоты, который теперь навсегда будет для него пахнуть грехом. Он целовал его так, как будто хотел задохнуться в нем. Как будто это был их первый и последний поцелуй одновременно. И в этот момент не существовало ни камер, ни подписчиков, ни их дурацкой вражды. Существовали только они, их спутанное дыхание, вкус друг друга на губах и оглушительная тишина опустевшей раздевалки, нарушаемая лишь приглушенными звуками поцелуя и глухим стуком собственного сердца, вырывающегося из груди.