детективное агентство с обочины

Ибо для него священна только иллюзия, истина же профанна.

Высшая степень иллюзорности представляет [для них] высшую степень святости.

Л. Фейербах. Сущность христианства. Предисловие ко второму изданию.

***

Эндрю Миньярд не из тех людей, кто фанатеет от встреч с копами до завтрака, считая подобное лучшим началом дня. А если эти абстрактные «копы» — твои бывшие коллеги, ну, почти как если сказать вселенной: «Хуже уже не будет», а потом удивляться фантазии разнообразных «хуже», свалившихся на голову. Если бог и существует, скорее всего он любит стендап. В духе тех комиков, которые шутят о каком-то извращённом дерьме, истерически смеются, между попытками набрать воздуха в лёгкие хрипло спрашивают «было, да?» или «поняли?», а зрители с холодным от пота лба пытаются осознать: повяжут ли их просто за то, что они находятся здесь, или пронесёт. Всемогущий, всеведущий и всеблагой. Милосердный. Как же. Судя по искривлённому лицу Дэн — они с ней на одной волне.       — Капитан Уайлдс. — Эндрю нехотя поднимает руку, бесстрастно отдавая честь в воинском приветствии. Когда Рене предложила устроиться в частное детективное агентство после ухода из полиции, Эндрю думал не долго: из альтернативных вариантов у него были только борьба с выдрами за право обитать в болоте, и участие в кастингах на роль самого заёбанного копа Америки (за неё пришлось бы драться с Макконахи). Короче говоря, вариантов не было вообще. Дом не обладает свойством «самооплачивающийся», феи не подкладывают виски в холодильник, а за пиратство сериалов от Netflix провайдер не погладит его по голове. Мозг принял предложение Рене за гениальную идею, и вот он здесь. Дэн морщится.       — Что ты тут делаешь?       — Надо же, у меня тот же вопрос, капитан. Что вы забыли в Мидтауне?       — Не стоило и надеяться, что ты можешь быть серьёзным, — озлобленно хмыкает Дэн, складывает брови в острую линию и замирает на несколько секунд, глупо и безмолвно моргая, пока её однонаправленный мозг генерирует очередную тупую идею: это выражение всегда появляется на её лице при их непосредственной близости друг к другу. — Мы, вообще-то, опрашивали подозреваемого в убийстве, так что потрудись дать внятный ответ, Миньярд: что ты делаешь перед его домом? Вот оно. Эндрю чешет лоб.       — А, у вас новая тактика расследований? Частный детектив организовывает преступления, чтобы после их раскрывать? С такими идеями тебе стоит попробовать перевестись в Скотленд-Ярд. Пока она набирает ртом воздух для более громких возмущений и припоминает самые изощрённые оскорбления, шипя в итоге вполне даже приличное «мы лучше знаем, как вести дела», дверь за её спиной открывается, выпуская на свежий воздух её напарника Мэтта Бойда и виновника всей этой ситуации (может, конечно, не только ситуации) Нила Джостена. Его потенциального работодателя. Его потенциального работодателя, который, возможно, не успеет дать ему работу, прежде чем окажется за решёткой. Рене бы сказала, что так рушился Иерусалим, и Иуда пал.       — Эндрю! Рад встрече. — Мэтт быстро кивает Джостену и спускается с крыльца, дружелюбно протягивая руку для рукопожатия. — Какими судьбами? Мэтт — один из старичков в отделе и очень простой парень. Неожиданно искренний для их работы, хотя и давно, и долго, огрубевшей от увиденной жестокости кожей, продолжает касаться самых тёмных уголков этого мира, не смотря ни на что. Сквозь трещины в его шрамах и мозолях можно разглядеть ослепительный тёплый и невинный свет, появляющийся, когда мир всё же рассеивает свою темноту. Даже если и на краткий миг. Качество, которым Эндрю обделён с рождения. Они очень быстро поладили, и от «просто коллег» перешли к «товарищам», что иногда оттягиваются вместе в барах, приносят друг другу кофе и подвозят до дома, вопреки косым и удивлённым взглядам со стороны Дэн. И Мэтт — один из единственных, чье лицо не искажается в презрении при встрече после случившегося, даже после его ухода.       — Бойд. — Эндрю пожимает протянутую руку. — Просто пытаюсь выжить. Он понимающе кивает и снова переключается на Джостена. Тот продолжает стоять прислонившись к косяку, босыми ногами на крыльце и в халате, надетом поверх пижамы, что никак не скрывает излучаемую им агрессию.       — Благодарим за сотрудничество, мистер Джостен. До связи.       — Я бы не советовала покидать город, — вклинивается Дэн. Джостен криво улыбается.       — Я бы не советовал так бездарно тратить налоги наших граждан, офицер Уайлдс. Эндрю испытывает чувство схожее с тем, что испытывают люди, когда все вместе встают и начинают петь гимн. По правде говоря, он ужасно предвзят и максимально необъективен. Не то чтобы он сам этого не понимает. Не то чтобы у него есть что-то, подтверждающее невиновность Джостена: только наивная вера, что не могло ему до такой степени не повезти, и что убийца-детектив почти настолько же клишировано, как убийца-дворецкий. Веры в Дэн у него меньше. Её обострённое чувство справедливости провоцирует слепоту по отношению к людским душам: всех она делит либо на полностью плохих, либо на полностью хороших, не допуская идеи, что первые не обязательно будут преступниками. Из-за этого её интуиция — «чутьё», на которое та любит полагается при расследовании — часто ведёт её по ложному следу, заставляя цепляться за первого же подозреваемого. Судя по её реакции, Нил Джостен явно не входит в список хороших мальчиков. Эндрю тоже не доверяет первым встречным, но его интуиция работает по-другому: убийцы обычно не ставят алтари Вурхизу во внутреннем дворике, не гуглят «способы избавиться от трупа» и не допускают, чтобы их личные конфликты просочились куда-то во вне. Идеальная характеристика от соседей. Белый заборчик с женой и ребёнком. Активное участие в благотворительности. Заслуги перед обществом и ни единого пятнышка на репутации. Всё это куда более подозрительные черты, чем скверный характер и склонность к дракам в средней школе. Мэтт говорил, что это также не интуиция, а негативизм и отсутствие веры, в людей, веры, что они могут совершать благо без корысти. Но Эндрю просто таких не встречал, а мир, всё же, познаётся опытным путём.       — Уходим, — немногословно говорит Дэн. Мэтт бросает что-то приличное на прощание и тянется следом за ней. Только сейчас до Эндрю доходит, насколько неловко и комично выглядит их встреча с Джостеном со стороны. Они говорят одновременно:       — Если тебе всё ещё нужна работа…       — Если тебе всё ещё нужен ассистент… И так же одновременно замолкают. Джостен открывает входную дверь и жестом приглашает зайти в дом. Они проходят вглубь по узкому, застланному коврами коридору, окружённому голыми стенами, пока не останавливаются у лестницы. Джостен мнётся, поглядывает на второй этаж, и нервно жалуется:       — Даже кофе выпить не успел.       — Согласен, не лучшее начало дня.       — Мне нужно сделать звонок и, пожалуй, переодеться. Гостиная в твоём распоряжении. — Он указывает куда-то Эндрю за спину и начинает подниматься наверх. Эндрю удивляется подобной гостеприимности и доверчивости, пока не оборачивается — упомянутые «гостеприимность» и «доверчивость» всего лишь следуют из реализма: у тебя ничего не украдут, если у тебя нечего красть. Победа над преступностью умом. Тут нет ничего, что соответствовало бы определению обычной среднестатистической гостиной: только потрёпанный диван, по виду приобретённый либо в комиссионке, либо от старых родственников, небольшой кофейный столик с пепельницей и пластиковый стул. По полу деликатно валяются пустые бутылки: возможно кофе Джостен предпочитает ирландский. Эндрю надеется, что спальня не состоит исключительно из одноместного матраца. Он смиренно садится за столик, пытаясь согнать из головы сходство своей персоны с лабубу на могиле Карла Маркса, и принимается ждать. Это ощущается как во сне: страна чудес и дереализация. Почти вакуумная тишина изредка прерывается грохотком с верхнего этажа и возвращает в реальность, где минута течёт как по перевёрнутым песочным часам и не имеет признаков минуты, за ней идёт секунда, что снова, как через портал, перемещает сознание куда-то по ту сторону. Он пытается выговорить её словами, придать ей значимость и вес, но после достаточно звонкого СЕ всё останавливается на замысле, не дойдя до стадии развёрнутого внешнего речевого высказывания: КУ и НДА исчезают в самом начале артикуляции губ, хоронясь, как идея, где-то в щелях между пыльных ламинатных листов. И есть ли здесь время вообще? Как и само это место — оголтело неправильное и вывернутое изнутри.       — Спасибо, что подождал. — Голос Джостена прорывается сквозь липкий сироп в голове, низводя то абстрактное видение до фантазии. Мелодичные буквы перемежаются с грохотом чашек об стол, а аромат кофейных зёрен облекает его фигуру в менее призрачный наряд.       — Без проблем. Мистер Джост…       — Можно просто Нил. Эндрю наконец опускает свой взгляд с потолка на Джостена, уже усевшегося на диван и медленно вдыхающего дым, поднимающийся из большой кофейной кружки. В голове всплывает дурацкая мысль: ему идут белые рубашки. Потом другая: пижама и халат ему, в принципе, тоже шли.       — Хорошо, просто Нил, — тот в ответ фыркает. — Не против запаха сигарет? Джостен смотрит многозначительно, сначала с преобладанием удивления, позже — с явной забавой. Говорит:       — Ты мог заметить, что не против.       — Это была вежливость, — отвечает Эндрю и закуривает. Сейчас ему нужно что-то, что сможет удерживать сознание в фокусе и внимании, удерживать его самого в этом пространстве, подальше от безумия белых стен, пока самостоятельно голова грезит лишь о растворении.       — Пустая трата времени. Итак, мистер Миньярд, насчёт работы…       — Можно просто Эндрю, — отвечает с напускной серьёзностью, сдерживая любые намёки на улыбку. Закидывает ногу на ногу. С его ростом — этот стул не самое удобное место на Земле. Он думает: «Надо было сесть на диван», на мгновение слегла завистливо смотрит на развалившегося там Нила. В голове всплывает дурацкая мысль… Но, он предпочитает не озвучивать её даже у себя в голове.       — Конечно, просто Эндрю. Бывший коп? Начинается. Наверное, нельзя поговорить с частным детективом, чтобы не стать объектом его попыток определить твою профессию, семейное положение, проблем и чем ты перекусывал на завтрак. Как определить, что перед тобой частный детектив? Вам ничего не придётся для этого делать — в первые пять минут знакомства он сделает с десяток предположений, говорящих больше любых слов.       — Определили по выправке и звуку шагов, сэр? — Нил смотрит в ответ действительно удивлённо, словно и правда не понимает, о чём идёт речь («А он и правда не понимает», — догадывается Эндрю через несколько секунд), после сам принимает напускную серьёзную позу, выпрямляется, чеканит каждое слово с выраженным британским акцентом: (Христос)       — Нет, это было указано в твоём резюме. — И «з», и «ю» он произносит до жути мягко. — Сам я предположил, что ты военный врач из Афганистана, но не учёл, что решишь закурить. Эндрю шумно выдыхает через нос, стараясь не позволить ни единой эмоции выскользнуть из-под контроля его лица. Если мыслишь стереотипами, надо быть готовым к подобным ситуациям. Эндрю же, обычно, стереотипами не мыслит, поэтому он нихуя не готов. Произносит, как он надеется, ровным голосом:       — Я ожидал большего от детектива.       — Всегда рад кого-нибудь разочаровать, — хмыкает Нил, делая ещё один глоток кофе. Когда он пьёт — он на секунду закрывает глаза, словно действительно наслаждается этим процессом настолько, что не может себя проконтролировать. Или, возможно, пытается проснуться. Или, возможно, у него похмелье. Продолжает: — Я обязан спросить и лишь частично из любопытства: что послужило причиной ухода из полиции? Эндрю был готов к этому вопросу. Так он думал. На деле же оказывается, что ничерта он не готов. Он закрывает глаза, пытается подобрать слова так, чтобы сказать хоть что-то, не говоря ничего. Ощущение, будто под ним тысячу грызущих скользких змей, ползущих от пола, по ножкам стула, к его ногам, рукам и остальному телу. Скажешь слово — и они его сожрут, его понесёт, либо в драку, либо… тоже драку, но словесную. Держать себя под контролем становится всё труднее — чувство, которое он ненавидит больше всего. На ожидающее лицо Нила накладывается слишком много других лиц, когда оно бледнеет и покрывается пятнами, Эндрю встряхивает головой. Ты пытаешься жить дальше — ничего не получается. Ты просыпаешься, смотришь на серый, покрытый трещинами потолок, и не находишь причин подняться с постели. У светильника отвалился абажур, и лампочка висит на тонком кривом проводе. Ты не помнишь сколько сегодня спал. Ты не помнишь, спал ли вообще сегодня или просто лежал, прикрыв глаза. Ты пытаешься поесть, но тебя снова рвёт. Пару стаканов превращается в половину бутылки, а к вечеру в полторы. Ты не помнишь что было пять минут назад, но не можешь забыть его ухмыляющееся лицо. Ты не можешь смыть кровь со своих рук. Эндрю трясёт головой ещё раз.       — Мы находимся не в той книге, где одобряют убийства преступников копами и криминалистами, — выдавливает сквозь почти парализованное горло. Слова подобраны верно, тема почти переведена, бонусом идёт лёгкий красивый смех Джостена.       — Согласен, лучше остерегаться романтизации. — И всё.       — Даже не спросишь, шутка ли это? — удивляется Эндрю. Делает особо долгую затяжку. Он давно не стряхивал пепел, и тот осыпается на ткань чёрных брюк. «Блять», — думает Эндрю. Блять. Джостен сверлит его прямым тяжёлым взглядом, задумчиво прикусывает губу, а после расслабленно откидывается обратно на диван, поднимает руку и укладывает её на его спинку. Эндрю не к месту подмечает как натягивается рубашка от напряжения мышц.       — Как у подозреваемого по делу об убийстве, — начинает Нил, то ли серьёзно, то ли в шутку, — не уверен, есть ли у меня право. Так мы находимся в равных условиях. — Второй рукой он сначала указывает на себя, потом на Эндрю, и повторяет этот жест несколько быстрых раз.       — Придётся сыграть в игру под названием «доверие», — полуиронично предлагает Эндрю. Джостен усмехается и ставит чашку с кофе на стол. Если присмотреться, стол покрыт множеством мелких порезов от ножа. Эндрю задумывается, а есть ли здесь вообще функциональная кухня. Кажется, будто в доме вообще ничего нет: всё, что находится чуть дальше коридора в прихожей, отдаёт пустотой. И одиночеством. Джостен продолжает говорить:       — Тогда предлагаю начать: я планирую найти настоящего преступника, пока полиция не решила использовать меня, дабы поднять статистику раскрываемости. Эндрю хмыкает от абсурдности этого предложения.       — Сомневаюсь, — говорит, — что кто-то пригласит фигуранта дела в качестве консультанта, Нил. Даже тебя. — Наклоняется, одним движением тянет на себя пепельницу — та легко скользит по столу, — тушит о дно сигарету.       — Не сомневайся — не пригласят, — соглашается Джостен, ухмыляясь. — Но ты же не ожидал, что я сделаю ставку на надежду и оставлю это дело копам? Буду ставить закон выше справедливости? Не поэтому ли ты сам ушёл из полиции, Эндрю? «А это, блять, — думает Эндрю, — не твоё дело». Холодно улыбается. Говорит:       — Теперь решил применить индукцию? Чтобы мы не нашли, это попросту не примут в суде.       — Нужно просто сделать так, чтобы приняли, — не сдаётся Джостен, и снова тянется за кофе. — Или использовать того, кто сможет это провернуть. Ему нужно бежать отсюда нахуй. И никаких других мыслей возникать не должно. Им манипулируют, он повторяет себе, им просто манипулируют — а он ведётся.       — Смотрю, ты уже всё придумал, — говорит, и закуривает ещё одну сигарету. Замечает, как Джостен сразу чуть глубже начинает дышать и в какой-то момент даже слегка прикрывает глаза. Так же, как он делал с кофе. — Допустим, я соглашусь. Каков будет наш первый шаг? Не похоже, что тот верит этому «допустим», но соглашается поделиться планом, или как там это лучше назвать:       — Разумеется, достать материалы дела и посмотреть, что у них уже есть. Им манипулируют, им просто манипулируют, а он так глупо ведётся. «Чуть не повелся», — поправляет себя Эндрю. Горько усмехается, затягивается и говорит:       — И тут, как нельзя кстати, ты вспомнил про резюме на почте от бывшего копа, я прав? Желание выпустить дым Джостену в лицо неосознанно уменьшается от вида этого лица, искренне возмущённого подобным предположением. «Он наверняка хороший лжец», — напоминает себе.       — Не угадал, — бросает тот в ответ, выпрямляется и закидывает ногу на ногу. Скрещивает руки на груди, при этом умудряясь удерживать чашку. — У меня достаточно «нынешних» копов, которые не против получить больше, чем платит штат, за передачу этих материалов. Почему-то, звучит как смесь обиды и вызова. Эндрю пытается разглядеть в нём что-то, что могло бы как-то прояснить подобную реакцию, но он не умеет читать мысли по движениям тела и рук. Не умеет заглядывать в мозг сквозь радужку в глазах. Зато его пристальное разглядывание дало другой результат — он наконец замечает шрамы, выглядывающие сквозь щетину. Три едва видных бледных пореза на щеке. И блёклые веснушки. Отвлекается, моргает, говорит:       — Я мог бы сдать тебя прямо сейчас. Внутренний голос спрашивает, почему не сделал этого до сих пор. Почему до сих пор сидит здесь и внимательно слушает. Он затыкает этот голос — получается не с первого раза, — делает ещё несколько затяжек, пока Джостен также, как он сам до этого, разглядывает его в ответ. Тушит вторую сигарету.       — Не мог бы — нет состава преступления, — болезненно улыбается на одну сторону. — Я лишь высказал намерение, но не принимаю никаких действий для его реализации. Да и не лучше ли, если продажные свиньи будут помогать расследовать преступления, а не совершать их?       — Прозвучало очень лично. Джостен словно перестаёт обращать на него внимание, начинает судорожно осматривать всю комнату, будто они не находятся в его гостиной, будто он впервые её видит. Не задерживает ни на чём взгляд, бегает глазами то по нему самому, то по пустым, безликим стенам, то по двери. Не будучи ни его другом, ни хорошим психологом, ни хорошим человеком, Эндрю рискует ошибиться в каждом выводе, который посмеет предположить. Но одна догадка слишком хорошо ложится на эту картину, наверное, если бы в реальности существовали субтитры, именно так мысли Джостена выглядели бы со стороны: ему кажется, что тому трудно за что-то зацепиться, когда ничего нет, и сейчас он впервые это осознаёт и также впервые жалеет о собственном убранстве в квартире. Пустом и разрозненном. Наконец, Джостен расслабляется ещё сильнее, но в это уже с трудом верится, говорит почти лениво, избегая прямого взгляда в глаза, хотя Эндрю свой не отводит:       — Как-то меня везли в багажнике полицейской машины на казнь, используя это как аргумент. — Вздыхает, выдыхает, снова вздыхает. — Уж прости, что принял это очень лично. Эндрю, разумеется, проверял всю информацию о личности Нила Джостена, перед тем как ему написать. Перед тем как приехать лично. Проверял историю агентства, репутацию, раскрытые дела. Выслушал хвалебные отзывы Рене. Всё, что только смог найти сам, хотя Джостен особо ничего не скрывал. И там точно не было ничего подобного.       — Не помню подобных подробностей в твоей биографии.       — Ты сможешь ознакомиться с моей биографией, как только согласишься на работу. Как ты мог догадаться, я готов тебя нанять. Разумеется, есть только один правильный ответ: сказать «нет» и немедленно уйти из этого дома.       — Я согласен. Но мозг не поспел за словами, вырвавшимися изо рта. Неосмысленные, тут же подвергнутые критике от способности к суждению, они всё равно преодолели все попытки к умалчиванию и облеклись в звук, не потерявшись во ртах стен, а с грохотом от них отбившись. Всё, что здесь происходит, и сам Нил, и сам этот дом, и даже острые углы стула, на котором он сидит, — полная противоположность его работы. Всё то, что нужно избегать, а не присоединяться. Другими словами… свежий воздух в затхлой атмосфере полицейской стагнации. Той работы, которую он ненавидит. Чтобы быть как можно более кратким и ясным, и начать понимать, во что он всё же ввязывается, Эндрю первым делом спрашивает:       — Расскажи мне о деле. Почему тебя вообще подозревают?       — Это просто. Произошло убийство, которое полностью копирует почерк моего отца, а у меня нет алиби… Должно быть его мозг перестал функционировать, иначе услышанное он объяснить не в состоянии, поэтому Эндрю перебивает и переспрашивает:       — Прости, что?       — …А отец как бы мёртв. Версию с некромантией не одобрили, поэтому сразу пришли ко мне.       — Подожди, давай по…       — Натаниэль. Натаниэль Веснински. Приятно познакомиться, полагаю. Христос. Не может, сука, быть.       — Натаниэль Веснински мёртв нахер.       — Смотрю, ты тоже не из верующих. Он знает это дело идеально.       — Натаниэль Веснински, был ранен при стрельбе в ходе операции по задержанию подозреваемого в серийных убийствах Натана Веснински, проведённой отделением полиции города Балтимор, штат Мэрилэнд, совместно с местным отделением ФБР. В дальнейшем скончался в карете скорой помощи. Я читал рапорт по этому делу, Нил.       — Ты все рапорты так хорошо помнишь?       — Потрудись объяснить. Хоть он так и сказал, все доказательства находятся у него перед глазами. Если вытащить из памяти внешность Натана, можно получить неоспоримый факт, невыдуманное сходство: так называемый «Нил» является его точной копией — словно вылепленный на заказ, повторяющий внешность своего отца даже в мелких деталях. Как чуть более старший близнец. Те же острые черты лица, та же щетина и рыжеватый цвет волос. Даже глазные яблоки, и те — точь-в-точь, с бледно-голубыми зрачками. Как леденцы. Эндрю решает это не озвучивать.       — Думаю, твой уровень доступа к информации был не самым высоким.       — Защита свидетелей? — догадывается Эндрю. Рука тянется к ещё одной сигарете, но третью подряд его желудок выдержать не сможет. Нил смеётся.       — Если закрыть глаза на то, что весь рапорт липовый, можно сказать и так. — Он опускает глаза в чашку с кофе и принимается тереть её горловину большим пальцем. Вряд ли подобные воспоминания вызывают положительные эмоции. Эндрю решает оставить эту тему на другой раз и возвращает разговор в более продуктивное русло.       — Это не совсем объясняет, почему они пришли к тебе. Что у них на самом деле на тебя есть?       — Знаешь, что они видят, когда смотрят на меня? — Нил указывает кистью на своё лицо. — Девятнадцать лет преступной жизни. Антисоциальный элемент. Возможное участие в преступлениях отца и матери. Неизвестное количество преступлений, совершённых в бегах, и противодействие при расследовании. Да я для них как красная тряпка на корриде. Спрашиваешь, что у них на меня есть? — Он ставит чашку прямо на пол, встаёт и принимается расхаживать по комнате, беспорядочно поправляя волосы. — Ничерта у них нет, кроме огромного энтузиазма. Они сказали, что подражатель совершил убийство с такими деталями, которые никогда не разглашались, что не осталось никого, кто мог бы про это знать. Никого, разумеется, кроме меня. — Закончив делать круг по комнате, он снова садится на диван и залпом опрокидывает уже давно остывший кофе. В этот момент Эндрю наконец вспоминает про свой собственный и делает глоток.       — Какие детали? — Кофе оказывается омерзительно горьким, и он отодвигает чашку от себя.       — Этого мне не сообщили, — фыркает Нил.       — Но этого всё равно недостаточно для обвинений.       — Я сказал им тоже самое. Попробуй угадать, что мне ответили. Принести сахар? Эндрю вспоминает все проведённые Дэн допросы и опросы подозреваемых.       — На сегодня откажусь. «Это мы ещё посмотрим?»       — Бинго. Всё что говорят коллеги ты тоже запоминаешь?       — Бинго. Так с чего мы начнём?       — Мне нужно удостовериться в наличии документов и подписать договор. Можешь сделать это дома и принести при следующей встрече. Не забудь сделать копию для себя. Эндрю вытаскивает из сумки пакет документов, на которые у него ушли последние нервы и почти последняя тысяча долларов, и протягивает их Нилу.       — Разрешение на ношение оружия и лицензия на работу на год, до следующего июля. Нил берёт документы трясущимися пальцами, останавливается на каждом листе, внимательно изучает. Кивает чему-то увиденному, от чего длинная чёлка волос спадает прямо на глаза. Из окна на него попадает одна из солнечных полос, в этой линии его волосы кажутся невероятно рыжими. Блестящими. Нил кивает ещё раз и, не отвлекаясь от документов, говорит:       — Я позвоню тебе, как получу материалы. Эндрю внезапно думает, что ему не хочется уходить.

***

      — Рене, ты сможешь достать мне материалы расследования по делу Нила Джостена? Слухи, что-то, что знаешь сама, что угодно? В квартире на Кливленд-стрит царит ёбаный хаос. Он еле нашёл второй телефон для связи с Рене, погребённый где-то под кучей тряпок из грязной одежды, дважды едва не упал, споткнувшись о пустые упаковки из-под пиццы, — некоторые даже не пустые, о чём он удачно забыл, забил хуй и оставил разбираться с этой проблемой Эндрю из другого дня. Эндрю из настоящего дня пиздец как недоволен. Рене молчит в трубку слишком долго, и он едва справляется с желанием выкинуть ёбанный телефон прямо в стену, приложить об эту же стену собственный кулак, а в идеале — разбить свою сраную голову.       — Почему? Потому что он был полным долбоёбом, раз влез в настолько сомнительную авантюру — увлекательное путешествие в мир ментальных девиаций первым классом. Он бы обвинил себя в пьянстве, но слишком хорошо помнил, что ничего не употреблял в тот день. Ещё потому что работающая агентом ФБР Рене наверняка знает правду и избавит его от любых сомнений. Давит на веки, чтобы попытаться скрасить головную боль, цедит сквозь зубы:       — Почему что, овечка? Разве ты не должна была меня спросить «зачем»? Рене хмыкает. Эндрю достаёт новую сигарету, не сводя взгляда с сообщения на личном телефоне. Он не успевает затянуться — физически, — как организм реагирует однозначным протестом против курения одну за одной: рот связывает горьким привкусом до онемения глотки, пока из желудка наверх ползёт тошнота. Очередной беспробудный и липкий сон, где дни сменяются в непринуждённой карусели, где смысл и цели перестают иметь значение и отвечать на вопрос «зачем просыпаться», не ожидал такой грубой встречи с реальностью и не был к ней готов. Его импульсивное решение перестало беспокоить его с момента, как он вышел из дома Джостена, а мозг отчего-то принял весь тот день за шутку и фарс. Забыл, забил хуй и оставил разбираться с этой проблемой Эндрю из другого дня. Нил Джостен Агентство: получилось. сегодня в 5 у меня? Но разбираться с этим придётся ему сегодняшнему.       — Зачем я и так знаю: ты хочешь провести собственное расследование в тайне от него, так? Идти на такие методы ради незнакомца — не твой стиль. А вот наоборот, проверить можно ли ему доверять…       — Ты больше похожа на детектива, чем мой новый друг.       — Ты более очевиден, чем хочешь казаться. Так почему ты снова делаешь такой выбор, вместо того чтобы просто ему отказать? Если бы он только знал, блять. Он пытается сделать ещё одну затяжку, и, слава тебе, господи, у него это получается. Никотин прошибает мозги и тело до мурашек, он едва сдерживает желание закатить глаза. Желудок урчит. Голова кружится. Привычная жизнь. Всё стабильно, всё в порядке. Рене учтиво кашляет, напоминая, что они всё ещё разговаривают.       — Он показался мне… интересным. Интереснее чем… ну знаешь, примерно всё остальное.       — Тогда почему бы не поступить правильно и честно? Эндрю давится дымом.       — Ох, Рене, обсуди это с кем-то, кому не всё равно. — Затягивается ещё раз, снова успешно. — Ты тоже могла правильно и честно рассказать мне кто он такой, прежде чем советовать эту хуйню. Твой ответ?       — Это только его решение — рассказывать тебе о прошлом или нет, не моё. Я полностью доверяю ему, поэтому посоветовала тебе эту работу. И это дело не имеет к нему никакого отношения, это просто какое-то недоразумение…       — Рене. Ответ. Из динамика раздаётся её тяжелый и уставший вздох. Эндрю знал, что победит в этом споре ещё до того, как его начал, знал, что она согласится ещё до того, как набрал её номер — именно поэтому его и набрал. Он откидывается обратно на кровать и смотрит на потолок. Дым собирается огромными грушевидными клочками, тяжело плавает по воздуху перед распахнутым окном, заполняя собой всю комнату, аккуратно тает под невыносимо палящими лучами солнца. Жара преследует его всю жизнь: от города к городу, что кажется чем-то символичным — ад здесь, со всеми его демонами, наверху. Сквозь застоявшийся воздух пробивается аромат жаренного масла из «У Венди» напротив дома, голодным спазмом в желудке снова напоминающий, как давно он нормально не ел.       — Хорошо, я отправлю что смогу на этот номер. Надеюсь, что ты не пожалеешь.       — Напрасный труд.       — И Эндрю? Как ты сейчас? Ты хотя бы начал нормально спать? Нет.       — Нет покоя нечестивым, говорит Бог твой, христианка.       — Тогда ты бы спал как младенец. Он кладёт трубку.

***

К пяти Эндрю уже стоит на подъездной дорожке у дома Джостена: вот он тушит сигарету о подошву стареньких мартенсов, вот — кидает бычок на бетон, вот — осознает, что количество неправильно принятых решений в его жизни растёт со скоростью, опасной для интеллекта. В его голове всё складывалась по-другому: он получит материалы от Рене, найдёт там косвенные улики, а при встрече Нил про них умолчит; Эндрю сразу поймёт, что дело тут не чисто, найдёт более весомые, например, в его доме, и сдаст Рене, сымитировав бровями такое движение, чтобы даже глухой услышал бы в нём фразу «а я ведь говорил». Он видел этот исход с почти неестественной отчётливостью, будто перед ним открылась дверь в будущее, которая должна была быть закрытой, и это так славно проплыло у него перед глазами, что он даже не продумал план Б. Где единственная дверь, которую он сможет открыть, ведёт в этот дом. Стоит оговориться: нет, он не идиот с мистико-магическими задатками, которые раскрывают преступления вместо него нет, он не судит людей так поверхностно, и не цепляется за их прошлое или за первое впечатление нет, он не хватается за первую же версию и первого подозреваемого, и не пытается притянуть все улики, чтобы её доказать Просто не стоит плодить сущее без необходимости: обычно самая очевидная версия и будет верной, а стук копыт на ранчо принадлежит не зебрам, а лошадям. Мэтт говорил, что это на самом деле вовсе не детективный принцип, а попытка рационально обосновать иррациональное ожидание плохого исхода в любых ситуациях: ему, якобы, удобнее и безопаснее ожидать именно его, вместо выбора сомнения и веры в людей. Слова, слова, слова. Он не успевает сообразить, что вообще делает его тело, но оно уже стучит в дверь. Три коротких стука и после паузы ещё два. Изнутри не раздаётся ни звука — плотная и тягучая тишина кажется почти материальной: будто ещё немного и она примет белёсый облик дыма, проберётся скзвозь щели и поглотит его в себя — он даже чувствует (хотя в действительности ничего такого нет), как тонкие нити щупальцевидной природы вытягиваются из-под входной двери и тянутся к его ногам; пока первое, не теряя времени на колебания, обвивает его лодыжку, обдавая кожу нестерпимым холодом, второе — тянется, насмешливо покачиваясь, прямо в горло, с явным намерением забрать его последний вздох. Его затылок и спина горят от солнечных лучей, сзади доносится невнятный шум лихорадочной непристойности, которую принято называть «жизнью»: неопределённый шелест, незнакомцы, омерзительно счастливо роняющие слова, и даже движение ветра; всё это звучит почти оглушающе перед лицом подобной тишины и закрытой на ставни мансарды. Иррациональные ожидания. Да пошёл ты, Мэтт. Это не сон: скорее полуявь, что завлекает его иллюзорной простотой и внезапными яркими красками на хрустальном витраже, очернённым табачным пеплом, сквозь который глаз пропащего не может не разглядеть спасения: отказаться от мира реального, выпустить его из рук, отвести от него взгляд, во имя мира другого, ничего не обещающего, но и не просящего взамен; мира, сведённого не к бесконечным поискам чего-то и попыткам кем-то стать, — мира странствующего опыта. Мира, в котором отражается что-то глубоко личное, глубоко сидящее и зазывающее, словно дозволение хоть какой-то частью внутренностей побыть самим собой. Возможность попасть в территорию немыслимого, дионисийского высвобождения. Или, лишь возможно, просто неврозное травматичное желание слиться с инаковостью всем на зло. Что, разумеется, ни к чему хорошему привести не может. Что, разумеется, вообще быть чем-то кроме лжи и фарса не может; приглашение в Эфир, вырождающееся в насмешливую казнь. Что, разумеется, слишком запоздало для рефлексии, потому что из открытой двери на него смотрит Джостен — молчаливо, чтобы, видимо, не спугнуть, словно испуганного зверька, или, скорее, что будет более точно, — неудачливого шута. Судя по недоумённой и неловкой улыбке, которая обычно возникает, когда ответ на вопрос «какого хуя тут происходит» кажется таким абсурдным, что подобное молчаливое сокращение мышц кажется более красноречивым, чем заданный вопрос — последнее предположение куда ближе к истине. И нет ни единой, даже самой крохотной надежды, что он в этом предположении ошибается. К сожалению для него. Но за этой его вежливостью, напускным недоумением — настолько лёгким, почти граничащим с безразличием, — молчанием и тишиной, он видит прищуренный, цепкий, холодный и внимательный взгляд. Который в изнанку черепа смотрит. Сверлит. И удовлетворяется. И он понимает — что молчание и тишина Нила абсолютно осознаны. Тот наблюдает и видит куда больше, чем Эндрю хотел бы когда-либо Нилу Джостену показывать и подобное знание ему голыми руками давать. О том, как этот попавший на его орбиту таинственный объект тянет и засасывает куда-то, где Эндрю не в силах игнорировать зов. Где есть только желание закрыть глаза и слепо следовать. Как в тёмной, пугающей, но ошеломляющей величием сознание лесной чаще, где в легких стоит запах сосны и можжевельника; где хочется провести руками по влажной после дождя коре почти бессознательно и импульсивно; где над головой, за кривыми, разросшимся кронами деревья скрывается звёздное небо, смеётся в лицо всему роду человеческому, но так по-доброму, по-родительски, что невозможно оторвать взгляд, невозможно не попытаться дотянуться, но как было глупо, наивно это не было, всё равно хочется продолжать идти вперед, надеясь, что где-то на линии горизонта, куда обязательно приведёт дурная пара ног, получится с ним соприкоснуться — пока ты не проваливаешься в ближайший овраг, совершенно очарованный видом над головой и ни разу к ногам не взглянувший, пока ты падаешь, падаешь, падаешь, смотря как оно отдаляется, пока с хрустом не разбиваешься о холодную землю головой и не погружаешься в бездну. Пока звездное небо не погрузится в вечную тьму. А все вокруг всё также пахнет сосной и можжевельником. А о мыслях одинокого мореплавателя дозволено слышать лишь косяку пролетающих мимо птиц. Тишина между ними так и не разрывается. Эндрю не совсем уверен, сколько так стоит и смотрит куда-то сквозь и вдаль — именно в этот момент, концепция времени кажется самой великой выдумкой в мире, в которую он вообще не понимает, как всё это время мог верить. Могла пройти секунда. Но с таким же успехом — и вечность могла пройти. Эндрю пытается выдавить простое мысленное «что я вообще делаю?», но всё тело — до самых его мозговых извилин — словно заморожено, скованно льдом, по одной единственной причине, которую он прекрасно осознаёт — концентрированный, прекрасный по своей разрушительности, ничем не оттенённый грёбаный страх. Такой — что и пальцами пошевелить не получается. Такой — что и моргнуть кажется невозможным. Такой — что просто пятиться назад, медленно, как от стаи бродячих псов, кажется упущенной навсегда возможностью. Надо было гораздо раньше шевелить, моргать и пятиться. А теперь уже слишком, слишком поздно. С таким ужасом Эндрю раньше не сталкивался никогда. Ни при преследованиях; ни при арестах и ни при тех, что с сопротивлением; ни когда по извилистым, тёмным улицам и переулкам, где даже лунный свет не разбивал пропащую темень, бежал — от кого-то, — и бежал — за кем-то, — так, что от этого зависела его жизнь; ни когда оружие в чужих руках направлялась ему в лицо, ни когда — в чужое, чье его долгом был спасти; ни когда он сам направлял, ни когда не просто… Ни когда ты стоишь коленями в грязи около реки, сморишь на белое лицо, которое только вчера казалось ужасно живым и счастливым, обнимающим чужую спину, мечтающем о хорошем вечере, ночи, жизни, а теперь смотрит на тебя немигающими глазами. Тебе кажется, что ты ошибаешься, ты прокручиваешь тот вечер в голове ещё, и ещё, и ещё, смотришь на Эда, в котором нет ни грамма узнавания, но всё равно понимаешь, что это он. А потом понимаешь, что его могло здесь не быть, если бы… Он закрывает глаза, моргает четыре раза, насильно говорит «стоп», пытается хоть как-то остановить поток в голове. Пытается сфокусироваться на запахах, наконец улавливает лаванду от кондиционера для белья. Тот ужас — всегда был реальным. Тем, что кожей чувствовался, пульсом отбивался в глотке и не оставлял ни единого «почему». Этот же — чувствуется нутром. Складывается в те самые бесконечные «почему» и тысяча других вопросов, что даже самому себе страшно задавать. Всепожирающий, увековеченный, не просто поглощающий — а переваривающий, а Эндрю, как неокрепший ребёнок, как брошенный щенок, что не может и шага в его сторону ступить. И от него — тоже не может. Потому что позади ещё более пожирающая, поглощающая и переваривающая пустота. И дальше уничтожать себя в ней — медленно, мучительно, и даже если мстительно, в каком-то мазохистском самоуничтожении — он больше не может и отчётливо это осознаёт. Только в бездну, в самый глубокий овраг, ради мимолётного взгляда на звёзды над головой. В омут обычно бросаются с желанием или с безвыходным отчаянием, так же, как и живут — по самую макушку, намереваясь сжечь себя и всё вокруг, или же — так же, как и живут — мрачно, засасываемые им как чёрной дырой, может осознанно, а может и нет. Эндрю же бросается вопреки. Не желая. Не от отчаяния. Без возможности на движения. Задыхаясь. Затянутый случайно, как сопутствующий ущерб, где-то на границе застрявший, как будто в этом омуте его никто и не ждёт. Но и за ним — тоже никто не.       — Эндрю, — иронически обращается к нему Нил. — Ты, типа, вампир? Пространство наконец ломается, возвращается в ту, неизвращённую версию самого себя: сразу же позади прорезаются звуки шин, и звенит недовольный автомобильный клаксон; где-то рядом раздаётся протяжный детский смех — Эндрю поворачивает голову и наконец замечает мир перед собой: девочка в красных галошах и мальчик в невозможном, слепящем глаза желтом дождевике, — оба беззаботно, с запрокинутыми головами смеются изо всех сил, сидя на корточках, рассматривая что-то в траве, и Эндрю не может не удивиться: как и почему не слышал этого до сих пор? И не заметил, как начал лить дождь? Он переводит взгляд — Нил всё ещё стоит в дверном проёме, прислонившись к нему плечом, с этой уже знакомой маской шута, но слишком пустыми (а может и просто уставшими) для искренности глазами, всё ещё вцепившимися во что-то Эндрю внутри. Не дождавшись ответа, он продолжает:       — Ты конечно можешь не говорить, но уж предупредил бы, что в дом тебя надо приглашать лично. У Эндрю за спиной всё ещё холод — гуляющий по позвонкам, оглаживающий желудок и печень, блуждающий по венам вместе с кровью, эти вены желающий вспороть. И теплее не становится. Но вот — он всё же делает шаг, ещё и ещё, проходит мимо с беззлобным хмыком заместо благодарности, переступает порог, оставляя за собой всё хтоническое и иррациональное, Нил тут же предлагает кофе (свежезаваренный) с сахаром (с тремя ложками с горкой) и. Может быть, тепло его всё-таки сможет когда-нибудь настичь.

***

Нахуй этот дом. Нахуй Нила Джостена. Нахуй эту их расследовательскую поебень. Эндрю говорит себе это, пока макает картошку фри в мороженное, говорит, пока делает глоток молочного коктейля, говорит, пока отвечает Джостену на смс. Нил Джостен Агентство: через час у входа? Вы: Да. Эндрю бесится. И больше всего его бесит, что Джостен не солгал. Ничего не утаил. Выложил ему все материалы, включая поведенческий профиль схожий с личностью Натаниэля, рассказал о прошлом-детстве-юности Натаниэля, рассказал об отце Натаниэля. О смерти Натаниэля и рождении Нила Джостена. И у Эндрю, в общем-то, нет ни причин, ни мотивов, ни улик, чтобы ему не доверять, а у Джостена нет причин, мотивов и улик, которые нужно скрывать. Эндрю бесится. Потому что Эндрю не доверял. Потому что не доверяет. Потому что в ответ на внезапное доверие Джостена, устроил проверку за его спиной. Потому что сценарий идёт не по задуманному плану и потому что что-то рушится, рушится, рушится. Картина мира рушится, вселенная схлопывается, а вместо ванильного мороженного с корицей ему принесли обычный пломбир без всего. Ещё немного, и ему придётся признать правоту Мэтта — а это уже слишком оригинальный сюжет. «Нахуй Нила Джостена», — думает Эндрю в очередной раз и выходит из диннера. Солнце печёт до нехватки воздуха, мыслить становится ещё тяжелее, и как-то так он объясняет себе причины, почему всё же на встречу идёт. Муха садится ему на рукав, и он, в общем-то, не может с ней поспорить. Вчера Джостен радостно сообщил, что ему радостно сообщили, что оказывается, появился убедительный подозреваемый, а потом, уже нерадостно, что кажется это скорее свидетель, «но всё же не точно». Что вроде как чуть ли не на руках у него жертва умерла, что тот чуть ли не в открытую говорил «это всё из-за меня», что вот вроде бы дело раскрыто, но вот… По камерам удалось обнаружить, что в переулке тот был буквально несколько секунд, прежде чем панически выбежал обратно. Почти под колёса проезжающих на дороге машин. И сколько бы крови не было на его одежде, сколько бы «он был жив» и «это всё я» не вырывалось из его рта вперемешку с истерическим смехом и всхлипом — с учётом степени расчленения тела версию правдоподобной назвать нельзя. Но свидетель — это какой-никакой прорыв. Даже если Эндрю еле заставляет себя передвигать ноги, уговаривает делать каждый шаг, боясь встретиться с ним лицом к лицу, боясь хоть в какую-то надежду поверить. Что-то в нём кричит и стучит по вискам, что она не оправдается. Медцентр выглядит как самое стрёмное и пугающее здание на весь Милл-стрит: одного взгляда на алеющее небо, ало-розовые кроны декоративных деревьев и искусственную подсветку на каждом углу достаточно, чтобы что-то внутри, что натягивалось вопреки и по каким-то глупым причинам, всё-таки рухнуло. Насмерть. Он пытается вспомнить, как надо дышать. Эндрю почему-то кажется, что смысла идти внутрь даже нет. Что то ли предчувствие, то ли интуиция, то ли чёрт знает что ещё ему сейчас дверь в будущее приоткрыли, где ясно, что всё это не просто пустая трата времени — но и опасная и безнадёжная. Что хуже — будет. Ну та самая дверь в будущее. Которая в последний раз не сработала. Но всё равно — кажется. Но всё равно — природа какая-то искусственная, а здание похоже на пластиковую коробку, выкрашенную в натуральные цвета, пока небо так сильно отдаёт картоном и декорациями, что хочется руку протянуть и ткнуть — проверить, сможет ли его порвать. Эндрю почему-то думает, что сможет. Взгляд вылавливает мельтешащую у входа фигуру, он видит Нила, ноги сами несут его вперед в единственном спасительном желании ткнуть теперь его и убедиться, что почувствует тёплую кожу под пальцами или мягкость его волос. Хоть что-нибудь. Что-нибудь. Что угодно. Когда он подходит, тыкать Нила уже не хочется. Возможно, иллюзия рассеялась, свернулось и схлопнулась обратно, солнце снова травит кожу горячими лучами света, а кукольные глаза напротив моргают так, как у человеческих глаз заведено. Дышать получается так, как это заложено в организме — нос сам делает выдох и сам делает вдох, не настаивая на контроле, на отсчёте, на проговаривании «дыши» вслух. Или, возможно, он сам картонная, пластиковая бутафория, среди такой же загребающей улицы, неба, что никогда на голову не упадёт, и это становится таким родным, таким нормальным, что ненормальным кажется уже Нил. Настоящим и живым. И в проверке смысла нет. Эндрю сглатывает, а Нил улыбается. И сразу становится громким, даже если эта улыбка не дотягивает до глаз.       — Ну чё? Жаль, что он не успел закурить.       — Ага, привет.       — Пошли? Эндрю кивает и почему-то надеется, что Нил спросит что-то ещё. Будет говорить-говорить, или пытаться шутить, или на что-то ругаться. Будет Нилом, как обычно оно происходит. Эндрю не знает, кто такой Нил. Эндрю видел его искренним лишь раз — в первый день знакомства, в той пустой и одинокой гостиной, ходящим от стены до стены по комнате, дёргающим волосы и рукава халата, с треснувшими глазами, с треснувшим лицом; тихим, уставшим, без шуток-улыбок-подколов, без «если я буду молчать ещё пять секунд, я перестану существовать». И сейчас молчаливый Нил его пугает. Пугает так сильно, что хочется дёрнуть его за руку, толкнуть в плечо и попросить перестать — чтобы он там не делал, просто, блять, прекрати. К спектаклю, рассчитанному на публику и на самого себя он хотя бы уже привык. Но другого Нила у Эндрю нет и он продолжает молча сам идти следом за ним. Молча проходит в приёмную, молча достаёт лицензию, молча слушает, как Нил в недовольное лицо администратора говорит, что у них есть полное право на опрос очевидца, а у той есть только желание, но не возможность их послать. Эндрю разучился радоваться этой мелкой радости уже давно за все года работы в полиции, но никогда по-настоящему о ней не забывал. Они всё ещё молча поднимаются на четвёртый этаж и останавливаются у двери в палату. Нил медлит, Эндрю смотрит в его профиль и в горле застывает выдох: он видит широко распахнутые — явно до боли — глаза, как широко раздуваются ноздри на каждый — слишком медленный и слишком глубокий — вздох. Он видит, что Нил не моргает — Нил зажмуривается раз в пять секунд. Нил надеется, Нил боится, Нилу страшно, Нилу страшно, и он поворачивается в его сторону, улыбка на один уголок губ резко разрезает его лицо, и в этой улыбке от улыбки ни корня, ни суффикса — лишь одно окончание: АААААААААААААААААААААА. И хочется до кровавых соплей биться со вселенной, только лишь бы он прекратил. Потом Эндрю кажется, что он на паузе, со стороны смотрит на фильм на скорости ноль двадцать пять, с ещё более замедленным мозгом. Слышит, как улыбка Нила получает озвучку, и на мгновение это даже не удивляет: как будто наконец картинка догнала звук и всё стало правильно — как и должно было быть. Видит, как в коридор выбегают несколько врачей, видит, как распахивается дверь в палату, почти врезаясь в его лицо, как из неё вываливается ему в руки паникующее тело, толкает в плечо, поскальзывается, ударяется предплечьем о стену, со звонким глухим грохотом, чтобы удержаться и не упасть, дверь с мерзким медленным и звонким скрипом начинает закрываться обратно и Эндрю наконец переводит взгляд на то что находится внутри.

***

      — Есть закурить? Эндрю протягивает Нилу сигарету, как всегда не спрашивая, зачем ему так отчаянно нюхать дым, не спрашивая, не слишком ли рано для американо по-ирландски, если в стакане вообще есть американо, и, как всегда, теряет границы своего тела и разума в этом доме, в гостиной, на виду у его глаз, вспоминая, как когда-то в школе учитель рассказывал об исследовании различения частиц через разные изотопы атомов, что девяносто восемь процентов атомов за год заменяются другими, и что девяносто восемьдесят процентов человека новые каждые год. Эндрю не знает — миф это или нет, никогда не верил в концепцию духа, души, в Эндрю-1, Эндрю-2 и в Эндрю-33, но каждый раз, заходя в этот дом, он чувствует себя кем-то другим, кого раньше не знал. Он знает, что должен спросить, даже если хочется ждать, пока [если] [когда] Нил сам начнёт говорить, даже если воздух укачивает, убаюкивает, а сосредоточенный Нил, в третий раз пытающийся зажечь сигарету и заставить её тлеть — пьянит. Стоит закрыть глаза, как сразу всплывает сцена из больницы. Хочется самому закурить, но желание вытесняется страхом перед ощущением тошноты.       — Они правда закрыли дело? Нил морщится и сдаётся: подносит сигарету ко рту, делает быструю первую затяжку, чтобы разжечь пламя, и окружает себя рваными облаками табака.       — Ну да. Нашли кого-то удобнее меня — не знаю, чему ты так удивлён, — хмыкает. — Ожидаемо. Итак было — а теперь ещё и «самоубийство из-за чувства вины». У Эндрю нет сил ни злиться, ни беситься — сейчас наоборот хочется рассмеяться глядя в потолок. Вспоминаются слова Мэтта про ожидание определённых удобных сценариев, которые он сам придумывает у себя в голове, но вот только почему-то они, блять, сбываются, и, возможно, всё-таки их придумывает мир. Все, кроме одного. Эндрю переводит на Нила взгляд.       — Тебе не кажется это странным? Он же даже подозреваемым не был.       — Но стал. Всего лишь перешёл от несовершенной формы глагола к совершенной. Вроде, люди к этому и стремятся всю жизнь, разве нет? Ладно, возможно Эндрю бесится.       — Нил.       — Эндрю Джо-о-зеф?       — Нил. Между Нилом и искренностью — расстояние в сотни световых лет, и ничто, кроме бессознательной и бесконтрольной ошибки с его стороны, его не уменьшит. Чаще это привычно, скорее стабильно, и не то чтобы Эндрю нужно больше — не дай бог, — но в такие моменты, требующие особенной серьёзности, всё превращается в невзаимную и мучительную пытку. Безнадёжную. Одностороннюю. С вздувающейся веной у лба и желанием чужой лоб расшибить. Нил подбирает ногу на стул, упираясь подбородком в колено, и — снова — сдаётся: (Эндрю думает поблагодарить свой непроизвольный натренированный взгляд, суфлирующий «я почти готов что-то разъебать»)       — Что ты хочешь от меня услышать? Странно? Странно. Очевидно ли всем, что дело просто закрыли, чтобы избежать висяка? Очевидно. Но что ты от меня-то хочешь? — Он спонтанно подносит руку с сигаретой ко рту и чуть не затягивается, сам удивлённый собой, и смеётся. Эндрю не весело.       — Я думал, что ты захочешь разобраться и найти настоящего убийцу, а не закроешь глаза.       — В поле зрения моих широко открытых глаз не попало ни одной улики, зацепки или хоть чего угодно, — снова смеётся. — Свидетель был нашим единственным шансом. Может, и правда пора попробовать с закрытыми.       — Идеальных убийств не бывает.       — Разумеется, ты прав. Идеальных убийств не бывает — и как я сам не подумал, — снова смеётся. — Предлагаю проверить, не путешествовал ли недавно кто-нибудь из знакомых жертвы на поезде.       — Хичкок, серьёзно? Нил цокает.       — Патриция Хайсмит, — и снова смеётся. Христос. Эндрю выдыхает.       — А теперь смотри, что будет дальше: он совершает следующее убийство, ты снова становишься подозреваемым и мы опять вступаем в гонку с копами. Этого ждёшь? Речь идёт о подражателе, Нил. Он не остановится. Первое инстинктивное желание — забрать свои слова обратно. Всё в Ниле — в его замершей в воздухе руке, прикрытых глазах, растянутой на всё лицо улыбке, с прикушенной нижней губой — кричит, насколько он не хочет об этом думать, говорить и объяснять. Насколько ему всё равно на эти последствия [насколько не всё равно]. Но, может быть, Эндрю чуточку всё же устал. От вечных шуток, иронии, игры и перевода тем настолько вульгарных, что если прямо сейчас Нил скажет: «У тебя кажется что-то за спиной» и сбежит — это не выбьется из повседневности. И когда его улыбка натягивается ещё более фальшиво и стеклянно, говорит, не давая себе шанс передумать:       — Это не просьба, Нил. Достань своё чувство ответственности, раз нанял меня работать на себя. Я не хочу стать сопутствующим ущербом в этом дерьме. «Он меня сейчас уволит», — меланхолично думает Эндрю, наблюдая как Нил медленно поворачивает голову в его сторону с тупой улыбкой в пол лица; он сидит и смотрит — не шевелясь и не мигая — несколько секунд, скорее всего, уговаривая себя вспомнить, что созданный им образ Нила Джостена не кидается вещами в Эндрю Миньярда и не кричит.       — Спасибо, что напомнил, — цедит Нил сквозь зубы. — Рабочий день как раз закончился.       — Не хочешь, чтобы я мешал тебе пить? Срань господня, Эндрю. Он не хотел, но не успел вовремя закрыть рот. Лучше было согласиться, лучше было перестать спорить, лучше было просто уйти, в конце концов, это ведь не его д…       — Не думаю, что это твоё дело, Миньярд. …да к чёрту.       — В начале я ещё верил, что ты всё контролируешь, что это не проблема, по крайней мере не моя пробле…       — Если ты не понял, я попросил тебя уйти.       — …но сейчас я знаю, что единственное, что у тебя под контролем…       — Эндрю. «Эндрю» он произносит как «Эндру».       — …это способность отрицать, что ты тоже человек. Или это всё попытка забыть об этом. Он меня сейчас точно уволит.       — Ты хоть чем-то занимаешься, когда не работаешь? Когда ты последний раз выходил из дома? Когда ты последний раз выносил мусор? За четыре дня в квартире появилось три новые пустые бутылки. Когда ты последний раз смотрел на себя в зеркало? Да ты даже сейчас пьян. Зачем ты это всё говоришь?       — Я не пьян.       — От тебя несёт, Нил. Контрольный. Молчание длится дольше, чем хотелось бы, и Эндрю наконец переводит на него взгляд. Улыбка всё ещё висит на его лице, но Эндрю кажется, что он улыбается всегда и в любом эмоциональном состоянии — всем на зло и себе в том числе. Кричит с улыбкой и с улыбкой молчит. Нил сидит, уронив лицо в ладони, наполовину лёжа на столе, и эта улыбка — единственное, что видно сквозь расстояние между ними. И трясущееся колено, оглушающее в этой молчаливой тишине нервным стуком соприкосновения от пола и босой ноги.       — Что ты от меня на самом деле хочешь, Эндрю? А что он на самом деле от него хочет? Сейчас он впервые действительно задумался, зачем продолжает говорить, зачем пытается добиться какой-то реакции, зная, что на самом деле Нил прав — они ничего не могут сделать, они не могут потребовать возобновить расследование, не могут найти ни улик, ни подозреваемого, ничего — раз не нашли ни единой зацепки за всё время активных поисков. И для чего всё это? Раздражение, что Нил живёт, как хочет сам, реагирует, как может? А кто ему вообще Эндрю? Никто? Что я от него хочу?       — Я… — Он громко выдыхает. — Я не хочу, чтобы ты сдавался вот так, Нил.       — Уйди, Эндрю. Он делает вздох. Он говорит:       — И нахуя ты меня спраши…       — Пожалуйста, Эндрю. Он делает выдох и встаёт. Ощущение неправильности грозится вырваться в импульсивный удар кулаком прямо в стену, но после его лекции о вреде саморазрушения, не слишком охота давать лишнюю причину Нилу свести все его слова в повод пошутить о вреде лицемерия. Спустя несколько шагов в сторону выхода, он всё же останавливается и говорит:       — Ты можешь позвонить мне в любой момент. «Лучше бы я остался», — думает Эндрю, садясь в машину.

***

Лучше бы он, блять, остался.       — …Бля, у меня тут типа не детский сад, смекаешь? Либо ты его забираешь нахуй, либо я его выкину нахуй, мы закрываемся. Христос. Эндрю надеется, что ему всё это просто снится, но биты из динамика телефона долбят слишком громко для сна.       — Почему ты вообще звонишь мне? — Он давит на переносицу, надеясь быстрее проснуться, быстрее начать различать хоть что-то в темноте.       — А кому мне блять звонить? Таксисту? В доставку еды? Гниде из отдела убийств? Или ёбаным цифрам вместо имени? Бля, я надеялся, что Эндрю хотя бы поймёт про кого я говорю. Чувак, ещё раз, либо ты его забираешь…       — Сейчас приеду. Эй, чувак, как тебя?       — Каин. Меня зовут Каин.       — Спасибо, Каин. Он ещё несколько секунд прижимает телефон к уху, вслушивается в музыку, вспоминает себя и своё место в мире, прежде чем сбросить звонок и наконец посмотреть на время: почти два часа. Блять, Нил. Нил. Ему хочется сказать самому себе «да в пизду», потому что «это не его дело и не его проблема» и его там никто не ждёт, но прежде чем сознание начинает расплываться обратно куда-то за грань, он уже включает свет, стонет от рези в глазах и хватает с пола одежду. Лёгкое похмелье отдаёт липкой сухостью во рту, окружающий мир всё ещё накрыт пеленой, сколько не промаргивайся, а рука сама тянется к стенам из-за отсутствия веры в способность не упасть. Ему хочется поспать. Впервые нормально за последние четыре дня. Коридор. Удариться о косяк. Ванная, плеснуть холодной водой в лицо, сунуть голову под кран. Коридор. Схватить со столика ключи. Он почти ни разу не тормозит весь путь и добирается до бара в рекордные десять минут. Изнутри, даже через закрытую дверь, слышен музыкальный рёв, у входа толпятся несколько полупьяных компашек, курят, громко смеются и пьют. Тяжёлая металлическая дверь скрывает за собой путь в подвал через алый коридор с золотым орнаментом, и от резкой духоты и запаха жареного масла Эндрю настигает тошнота. Чем ниже он спускается, тем сильнее по голове плаксиво долбит The Cure, и тем сильнее в воздухе узнаётся запах пролитого спирта и пива. На повороте в него внезапно врезается какое-то тело и… Каин ему не соврал. Бар почти полностью пуст, за исключением двух допивающих шоты мужчин, лежащего лицом в стойку Нила, еле держащегося на стуле, и, предположительно, Каина, напротив него за ней. Тот пытается с ним говорить, устало опирается головой на ладонь, но даже отсюда видно, насколько Нилу на это всё поебать — он отмахивается от него рукой и смеётся, смеётся, смеётся. По крайней мере пытается. Эндрю проходит к барной стойке, Каин наконец замечает присутствие нового человека в зале — в отличии от Нила — и поднимает на него глаза, полные мольбы, с автоматической дежурной улыбкой на губах. Вблизи даже в темноте становится видно, насколько тот ещё… подросток. Подросток-подросток, увешенный пирсингом, на едва переставшим быть совсем детском лице, с тоннелями, с агрессивно уложенными чёрными волосами ниже локтей, в каком-то мерче, с символикой, больше похоже на диаграмму. Хочется то ли дать подзатыльник, то ли дать карманных и попросить уволиться. Эндрю встряхивает головой. Вспоминается Аарон. Он сам. Эндрю встряхивает головой ещё раз.       — Пацан, тебе двадцать один-то есть?       — Дядь, — говорит Каин, не теряя улыбку, и Эндрю видит, как тот начинает злиться. Но куда больше пугает, как хорошо он эту злость способен скрывать. — Давай ты его заберёшь и вы оба отсюда свалите, ок? Справедливо. Эндрю смотрит на Нила. Тот едва ли понимает, что находится вокруг, и пытается в такт мычать «jumping someone else's train», подражая акценту Роберта Смита. Радует, что дело не дошло до Placebo — Эндрю бы не вывез. Никакой реакции на «Нил», «Нил» и «Нил, блять» он не получает — кажется, что тот уже засыпает: сползает со стула и всё больше растекается по стойке. По бару. По его нервной системе. Со стороны Каина даже сквозь музыку слышится удовлетворённый и злобный хмык, но Эндрю не может его винить. Он пытается поднять Нила, закидывает его руку себе за шею, полностью забирая на себя его вес, но тот всё равно кренится к полу, отдаётся во власть гравитации и не в состоянии даже просто повиснуть, хоть как-то удерживаясь на ногах, не падая коленями вперёд, а его голова одним плавным и сонным движением окончательно падает на плечо. При такой близости их лиц — когда его сухие, пропахшие сигаретами волосы попадают на глаза, а щетина царапает висок, — невыносимый запах перегара отзывается комом в горле, и Эндрю непроизвольно отворачивает лицо, захватывая периферией взгляда двух мужиков у стойки, и как один из них неожиданно наклоняется через неё, схватывает нож для колки льда из ведра со льдом и ударяет им второго ровно в глаз.

***

Эндрю продолжает удерживать заломленные за спиной руки, продолжает вдавливать в тело стойку и пытается игнорировать смесь из криков ужаса, плача и мольбы, перемежающиеся с воющим «this house is no longer a home» Молко. С его памятью не трудно полностью воспроизвести произошедшую сцену, в самых мельчайших деталях, если они попали под его взгляд, он делает это уже в десятый раз и всё равно — ничего не понимает. Сначала можно и не заметить, но чем больше смотришь, тем больше это выделяется, — скорость, с которой этот мужик двигался — слишком стремительная, сюрреалистичная, сверхъестественная, каждое движение автоматизированное и механическое, с невероятной точностью исполнения, а взгляд затуманен — не как у пьяных, а как под приходом, с полным отсутствием сознания, вменяемости и понимания, что происходит вокруг. Вот Эндрю дёргается от резкого запаха перегара, поворачивает голову, они разговаривают, слова не слышны, но это точно не ссора — обычный разговор, с атмосферой близких друзей; вот Эндрю смотрит прямо на него, и тот резко перестраивается, за неуловимое мгновение деградирует из человека в куклу, вот у него уже в руках нож для колки льда, вот он совершает удар. Не меняется в лице ни одной мышцей. Не моргает. Не двигает ничем, кроме одной руки, бьющей с нечеловеческой и резкой силой, при этом не делая замах. И ещё. И ещё. И ещё. И никаких новых деталей, кроме определения более точного запаха от Нила — водка и томатный сок. И ещё. И ещё. И ещё. Вспоминать — позволяет не думать. Вспоминать — позволяет не реагировать, не видеть растекающуюся рядом кровь, размазанную по всей стойке от дёргающегося тела в его собственных руках. Идеальное отточенное движение, роботизированное, выдающее опыт, силу и знания, никакой реакции на лице — сцена, больше похожая на фильм про больного ублюдка, но не та то, что он только что наблюдал: «Старикам тут не место», с менее эмоциональной версией Чигура, а не реальный бар. Менее эмоциональная версия Чигура человеком не может быть. Но у него в руках — человек. Под аффектом. Не контролирующий ни движения, ни эмоции, ни речь, не понимающий ни где он, ни кто он. Под аффектом после убийства, а не до. Вот он совершает удар, не моргает, не двигается, а потом резко приходит в себя, дёргается, бросает нож, начинает кричать, Эндрю уже скручивает ему руки — он не сопротивляется, он спрашивает «что произошло», он спрашивает это у Эндрю, он говорит «нет», и множество «нет, нет, нет», сменяющихся на «это не я», «я ничего не делал» и «этого не может быть», пока не зацикливается на безумном повторении отдельных слов, не переходит в безвыходное повторение отдельных букв. И ещё, и ещё, и ещё, и он наконец замечает то, что не замечал до сих пор — входная арка в зал, скрывающая лестницу на выход, за которой стоит кто-то ещё. В баре в этот момент появился кто-то ещё. Он пытается разглядеть фигуру, но не узнаёт ни тела, ни лица, как будто смотрит на вспышку, снятую камерой, промелькнувшую настолько быстро, что её не успел зафиксировать глаз; но что-то знакомое в ней ощущается, он упорно пытается понять, рассмотреть, разглядеть, пока не вспоминает мужчину, с которым столкнулся на повороте, мужчину, которого он забыл. Эндрю не умеет забывать. И это не должно иметь значения, но Эндрю чувствует, что имеет. Наконец, заходят вызванные Каином копы. Он рад, что хотя бы на этот раз обошлось без знакомых лиц. Показывает лицензию и оставляет объясняться подбежавшего Каина, не будучи уверенным, что в состоянии доверять своей голове и рту. Тот неплохо справляется, но как бы он себя не контролировал, Эндрю видит скрытый шок, ужас и страх. Нил сидит не двигаясь у стены на полу, куда его оттащил Каин, и выглядит проснувшимся. Протрезвевшим. Шокированным. Переосмысляющим всю свою жизнь. Но, главное, — в порядке и в безопасности. Эндрю хочет к нему подойти. Хочет что-то сказать. Что-то сделать. Он почти двигается в его сторону, но кожу тянет застывшая на ней кровь. Её тошнотворный запах вокруг. Он идёт в туалет, имея смутный план попытаться отмыться и перестать чувствовать себя — и выглядеть — настолько дерьмово. Он склоняется над раковиной, пытается глубоко дышать, включает воду, отклоняя ручку в положение «холодная», — ледяная вода выжигает остатки спутанности сознания, стекает с рук сначала ярко-красным, потом бледно-розовым. Концентрированный запах синтетического вишнёвого жидкого мыла — как дешёвый бальзам для губ — должен перебить запах крови, и Эндрю трёт руки, лицо, стирает повязки, пока коричневая пена из раза в раз не пенится белым, и ещё несколько раз, чтобы избавиться от фантомных следов. Набрать в ладони воду. Опустить на них лицо. Не думать. Повторить. Повторить. Повторить. Под водой он с усилием открывает глаза, пытаясь резью остановить разбегающиеся мысли, будто старающиеся прогнать его из его собственной головы, ещё несколько раз повторяет «не думать» и доходит до плескавшегося в подсознании «прекрати вспоминать», надавливает на веки и уже вслух произносит: «Прекрати». Прекрати. Прекрати. Прекрати. Тесная, перегруженная граффити и чернотой комната давит по вискам, стены касаются кожи, кружатся, кружат, не дают сделать полноценный вздох, поглощая отдельные частички его сознания и контроля: забирают слух, предложив в замену томный гул, покрывают зрение чёрными точками, окутывают запахом крови, пробивающимся даже сквозь синтетическую, почти зубную вишню, напоминая, сколько крови он сам пролил. Первая драка, первый сломанный нос, первый порез. Убийство, ножевые, сопротивление при аресте, пули, нападение при исполнении обязанностей, погони, замкнутый круг, глубокие вздохи и выдохи. Всё, что он должен на самом деле вспомнить — как, блять, дышать, как выбраться из храма Аманы, когда он в твоей голове, не закончив надписью ВЫ ПОГИБЛИ. тук-тук-тук! Эндрю кажется, что это биение пульса наконец пробилось сквозь сознание, затопленное водой; в этот момент он открывает глаза и ловит взглядом своё отражение — устанавливает с ним зрительный контакт, вопреки рябящему воздуху. Стук повторяется — Эндрю выключает воду, оборачивается на скрип открывающейся двери. Нилу явно лучше — он как минимум в состоянии стоять ровно, и Эндрю, глядя в его глаза, чувствует, что больше не нужно контролировать дыхание, что он более не где-то сборку от реальности, где просто разыгрывается её образ, а возвращается в тело, сбежав из своей головы. Освобождённый от неё. И чувства вины, которое отказывался признавать.       — Нас записали в качестве свидетелей, — говорит Нил, заходя внутрь, и облокачивается спиной о стену. — Потом вызовут для дачи показаний. Эндрю не может оторвать от него взгляд, боясь, что кто-то из них сразу рассыпается, распадётся и упокоится под родовым проклятием, если другой не будет свидетелем его существования. Ему хочется спрятаться в углу туалета, сесть прямо на пол рядом друг с другом, молчать так целую вечность и изгнать года и десятилетия из жизни, когда он говорит:       — Поехали отсюда. Я тебя подброшу. Взгляд Нила бегает по его лицу, мокрым волосам и таким же повязкам — благо он успел натянуть их обратно, — и это комично до злости и скрежета в зубах — ненавязчивое волнение от человека, едва стоящего на собственных ногах, чужое волнение саботирующее. Не то чтобы ему стоит переживать, и не то чтобы это его дело, как и не дело Эндрю, в чём он себя убеждал в машине, пока уезжал от дома, в квартире, пока палился на телефон и ждал звонка. Он не поклонник благотворительных проектов, зато поклонник одиночества — скорее его главный, вынужденный и безнадёжный фанат.       — Ты безнадёжный случай, — выдыхает Эндрю, и отталкивается от раковины.       — Что прости?       — Поехали. Каина они находят сидящим в нескольких метрах от входа прямо на земле, обнимающего свои колени. Никого из прошлых тусовщиков больше нет, на улицу подъезжает всё больше служебных машин, а редкие прохожие группируются в небольшую кучу зевак, едва завидев творящийся здесь хаос. От резкого столкновения с холодным воздухом по шее и плечам ползут мурашки — только сейчас Эндрю понимает, что выбежал из дома в безрукавке для сна. Хочется закурить — но сигареты он тоже оставил дома. К горлу подступает тошнота, голова гудит от желания что-то сказать Каину и невозможности подобрать слов; чем больше он смотрит на его пустой, ничего не замечающий взгляд, упёртый в дом напротив, в его скованную позу, тем сильнее скребётся по изнанке — до боли и раздражения. Не в его духе. Стиле. Характере. Но от отрицания ощущение кома где-то в глотке не проходит.       — Ты как?       — Гонишь? — отзывается Каин. Однако, видимо сжалившись над его кислым выражением лица, добавляет: — Отстой. Ты же тоже коп? Как думаешь, надолго бар закроют?       — Не знаю, — честно отвечает Эндрю. — Осмотр, экспертиза, то, сё. Если владелец добровольно предоставит записи камер — наверное дней пять. Тяжелый ответный вздох говорит достаточно; по поджатым губам Нила Эндрю понимает, что они оба это видят: он не только шокирован произошедшим, но и боится потерять работу, и, возможно, настолько нуждается в деньгах, что пять дней кажутся катастрофой. А ещё ему кажется, что он получил ответ на свой вопрос — есть ли тому двадцать один. Отстой. Движимый желанием сделать хоть что-нибудь, он достаёт телефон, печатает в заметках собственный номер, присаживается перед Каином на корточки и протягивает руку:       — Позвони, если открытие задержится, я свяжусь с начальником полиции и узнаю подробности. Ну или если что-то случится. Или если что-то понадо…       — Дядь, — перебивает Каин, но через несколько секунд опускает недоверчивый взгляд и всё же записывает номер себе. «Тебе, Эндрю, не обязательно справляться со всем одному», — говорил Ваймак в академии, а Эндрю либо на это смеялся, не в состоянии контролировать себя, либо игнорировал, не желая и дальше слушать глупости. «Теперь ты не один», — говорила Би. «У тебя есть семья», — имея в виду Ники и Аарона. «У тебя есть мы», — имея в виду себя, Ваймака и Эбби. «Позволь тебе помочь». «Позволь тебе помочь», — хочет сказать Эндрю, но слова встают поперёк горла.       — Может тебя подвезти? — предлагает Нил. Эндрю оборачивается. В голосе слышна неуверенность, но он смотрит с тем же упрямством, с которым пытается не шатаясь стоять на ногах. Хоть кто-то из них до этого догадался.       — Не, не надо. Мне сказали ещё остаться.       — Ладно, — соглашается Эндрю. Он поднимается, идёт в сторону машины и кивает Нилу. — Мы поедем. Если что — позвони. В спину прилетает неуклюжее: «Эй, дядь». Он резко разворачивается, сталкиваясь взглядом с глазами Каина.       — Спасибо. Эндрю. Эндрю боится, что разучился сглатывать незаметно. Он кивает и забирается на водительское сидение, но машину не заводит. Нил со стоном залезает назад; Эндрю смотрит на него через зеркало заднего вида и тут же отводит глаза — он знает этот «мне есть что тебе сказать» взгляд. К чёрту. В ту ночь тоже было холодно. Ты куришь третью сигарету подряд, еле сопротивляясь организму, отказывающемуся даже брать фильтр в рот, и всё это — чтобы было не так холодно. В машине не работает кондиционер, а Эдди Коулман — твой напарник — пересказывает уже пятую серию Человека внутри, игнорируя твоё собственное желание его посмотреть. Ты говоришь: «Да завались». Эдди в ответ смеётся. Этот диалог происходит уже в третий раз и ты теряешь желание спорить. Вы сидите в этой долбанной тачке около клуба уже семь часов и постепенно теряете надежду, что он вообще здесь. Ты вспоминаешь предыдущие три дня, которые ни к чему не привели. Тебе хочется есть и становится трудно скрывать желание выпить. Из клуба вываливаются два молодых парня в обнимку, один из них твинк, выглядит чуть старше подростка. Тебе кажется, что что-то не так, но второй парень совершенно не подходит под описание. Ты всё равно говоришь: «Эд, поехали». Эдди смотрит непонимающе, поднимает одну бровь и спрашивает: «Зачем нам следить за педиками? Ты забыл какая ориентировка?».       — Ты забыл, что спать лучше дома? Он моргает. Он видит, как белеют костяшки на вцепившихся в руль руках, и медленно разжимает пальцы. Лицо того парня вблизи он видел только когда тот уже был убит, но не может перестать представлять его живым. Он закуривает.       — Ты будешь в порядке один? Можешь переночевать у меня, — предлагает Эндрю. Он заводит машину и оборачивается, сдавая назад, видя как Нил лёг на задних сидениях и свернулся калачиком. Тот явно изнурён и держится из последних сил — либо его резко отпустило после выброса адреналина, либо попытка казаться трезвым далась слишком тяжело.       — В полном. Мне просто нужно поблевать и поспать, чёрт возьми, думаешь я не справлюсь? «Думаю, это я не справлюсь», — хочет ответить Эндрю, но молчит. Делает несколько затяжек и выбрасывает сигарету через окно. Рука по привычке тянется к магнитоле, но быстрый взгляд на Нила заставляет её остановиться. Нил тоже молчит; по его тяжелому дыханию Эндрю догадывается, что не спит. Он поворачивает на восток, выезжая на Сейнт-Луис-авеню, в какой-то момент подмечая, что игнорирует каждый знак с надписью «не выше сорока километров в час», как будто куда-то опаздывает. А если бы Эдди тогда не проигнорировал его, они могли бы успеть? [«Ты не добьешься ничего, думая об этой мысли или о том, как справиться с ней, Эндрю. Оставь ее»] Можно было придумать миллион обоснованных причин, чтобы попасть в квартиру, с капелькой «нам так жаль, сэр» и толикой применением силы. Его совесть пережила бы испорченный вечер законопослушного гражданина, окажись всё это паранойей. Эндрю пережил бы любое наказание. Тот парень — Лука — не смог пережить ночь. Он чуть не проезжает поворот на Бархэмвил-роуд, но успевает дёрнуть руль в последний момент. С заднего сидения доносится приглушённое «блять» — видимо Нил не ожидал настолько резкого движения. Эндрю косится на него через зеркало, но тот больше никак не реагирует. Почему он прогнал его вечером? Нил не кажется тем, кого трогает парочка неприятных фраз, даже если и правдивых. Нил не казался раздражённым нарушением субординации и даже его «не твоё дело» не казалось искренним, хоть и отозвалось самому Эндрю чем-то тухлым на вкус. Нил выглядел как открытая зияющая рана, с которой содрали карнавальную белую маску, обнажив её гниющие края. Испуганным. Виноватым. Желающим выблевать собственные кишки прям у его ног. Он сглатывает. Заезжает на подъездную дорожку, под звук скрипящего под колёсами гравия, радуется, что доехал не въебавшись в случайный столб. С одной стороны хочется, чтобы Нил поскорее ушёл, с другой — не хочется. В одиночестве мысли опять вернутся к произошедшему только что, что он усердно пытался не вспоминать всю дорогу. Ещё хуже — вернутся туда, что не вспоминать не получается. Он молчит. Нил молчит. Эндрю хочет оказаться случайной фотографией, у которой нет ни прошлого, ни будущего — не в силах признать себе, что не готов к тому, что будет через полчаса. Би назвала это тревогой ожидания в виду катастрофического мышления, но он предпочитает называть обыденной тошнотой, что приходит по расписанию, не смотря на любые способы её прогнать — любая попытка сбежать из собственной головы уже на уровне лексики провальная: при побеге заключённых преследуют, ловят и сажают обратно в тюрьму. Эскапизм — одна большая иллюзия и очень хрупкая, не смотря на любые «I want to believe». Желудок сжимается в комок, а пальцы начинают отбивать нервный ритм по обивке руле. Эндрю отсчитывает предстоящую трагедию: один, два… На три Нил поднимается и по-собачьи отряхивается. На пять открывает заднюю дверь и недолго смотрит куда-то перед собой. На десять подтягивается обратно в салон и бросает неловкое и рваное «спасибо», как будто вытаскивает его из горла, как Аманда вытаскивала ключ из ямы со шприцами в Пиле второй. На тринадцать Эндрю провожает взглядом идущую в сторону дома спину. Когда Нил исчез за входной дверью, ты уже не считал. Ты уже идёшь по Парк-стрит, стряхивая с волос холодные дождевые капли, толкаешь плечом какого-то парня, не огрызаешься на него в ответ. Ночь адская. Прохожих слишком много и в каждом тебе мерещится одно лицо. Ты останавливаешься около гей-клуба и оглядываешься по сторонам — тебя предупредили, что ещё одна незаконная слежка закончится отстранением и внутренним расследованием. Ты говоришь себе, что для этого тебя должны поймать. Тебе плевать на департамент, на поправки к конституции и на права этого ублюдка. Плевать как он избавился от улик и как наебал систему. Мёртвое лицо Луки навещает тебя каждую ночь и ты не хочешь видеть чьё-то ещё. Ты не выносишь его вида и не можешь спать. Тебе говорят, что ты болен, что ты одержим, что ты не в порядке, ты на сухую проглатываешь две таблетки Аддералла и заходишь внутрь. Напротив свободен столик — оттуда хорошо будет видно выход и барную стойку. Ты заказываешь виски, но не пьёшь его. Сердце колотиться настолько быстро, что ощущение внутренней фоновой паники от страха перед его разрывом становится почти родным. Ты разглядываешь людей, вглядываешься в их лица, внимательно следишь за теми, кто подходит под виктимологический портрет. Этой ночью проходит какое-то шоу, певица в розовой полицейской форме со стразами из корсета и фуражки напоминает о своей, о том, что ты предаёшь всё, во что верил, и ты отводишь взгляд; стриптизёр начинает ходить по столам, и ты надеешься, что не дойдёт до твоего; пальцы колит от желания прикоснуться к стакану и ты сжимаешь ладонь в кулак, постукивая по столу — тук-тук-тук! Ты сидишь так час — и ничего не происходит, два — и ничего не происходит, остаётся час до закрытия, ты наконец видишь его, и тебя пробирает озноб. тук-тук-тук! Эндрю кажется, что с него содрали несколько слоёв кожи. В голове сигналит единственная мысль: «Если я спрячусь, оно уйдёт само». Нил стучит ещё раз, ты поворачиваешь голову к окну, но не узнаёшь лица. тук-тук-тук! Эндрю открывает окно, оглушающий поток холодного воздуха наконец заставляет его распахнуть глаза. За Нилом разливается гранатовый рассвет, пробивается через молочную мглу, обильно накладывая на его лицо кроваво-бледный ореол. Затихают все возможные звуки, погружая его в тишину, которую он столь боялся, которая больше напоминает полусон, чем явь, и снова возвращается тот страх, сильно непохожий на его обычный и реальный, вынуждающий сердце замирать на какие-то хрупкие моменты, и замедлять свой ход. С замедленным сердцем легче сделать вздох и он его делает. Лёгкие работают, но насчёт мозга он не уверен — кажется, что вместо жидкости по ним течёт липкий сироп, склеивая всё худшее из отдела памяти в отвратительный витраж, из последних сил отдавая простые команды вроде «моргать», «дышать» и «шевелить рукой». Он в этом даже не принимает участие.       — Проблемы с машиной? — говорит Нил, наклоняя голову к плечу. У него мокрые волосы, а на плечи накинут плед, скрывающий сильную дрожь. Эндрю открывает рот и закрывает, и резко каждая мысль и каждое ощущение ведут к одному единственному важному инсайту: он устал, он чертовски сильно устал. Он, блять, так устал. Кажется, он отрубится прямо здесь — в этой машине — и прямо сейчас.       — Нет, — всё же отвечает, и Нил сводит брови к переносице:       — Не знаю с чем у тебя проблемы, но можешь переночевать у меня. Первое, по инерции возникшее желание: сказать «нет» или, ещё лучше, «иди нахуй» — оно уже всплыло во внутренней речи и просится быть озвученным. Все слова, их подбор, их смысл никогда не принадлежат человеку — это часть услышанного и сказанного, привычного и рутинного, от стратегии мышления до списка продуктов на завтрак и монолога о любви. Скажи «нет», Эндрю, ты же всегда так говорил. Он кивает и выходит из машины, потому что кажется, что если откроет рот — напихает в него сырой земли. Выходит из машины и кивает ещё раз, чтобы наверняка.

***

Нил кидает на него ошарашенный взгляд и отвечает:       — Эндрю, ты совсем ебанулся? На самом деле совсем. Сколько бы он этот разговор не репетировал (он не репетировал, потому что не смог подобрать слова), крыть ему ничем. Нил верит в логику и факты, Эндрю в них тоже верил, а ничего логического и фактического в этой ситуации не складывается, как кусочки пазла не верти. Пока они тухли в участке, старенький «лексус» прогрелся до температуры ада: кожа обжигает тело даже через ткань, а на ладонях, кажется, останется реальный ожог от руля. Ему хочется отшутиться любым возможным способом, но Нил выглядит слишком озверевшим, возмущённым, шокированным, и, скорее всего, не совсем уверенным в его здравом уме. Вместо ответа он молчаливо смотрит Нилу в глазах, надеясь, что тот прочитает в них и «да, ебанулся», и «но есть вероятность, что ебанулся мир», и «я не успокоюсь, пока не проверю».       — Так ты со мной? — сдавленно произносит Эндрю, пряча глаза в лобовое стекло, внезапно понимая, что ничего так сильно не хочет, как чтобы Нил сейчас безоговорочно и без вопросов просто согласился на его предложение, даже если для него это звучит как высококачественная дурь. Как последствие работы мозга после принятия этой высококачественной дури. Просто сказал «да» не потому что действительно с ним согласен, и даже не потому что действительно верит ему. А потому что доверяет, раз самому Эндрю это пиздец как важно. Он хочет сказать: «Эд, поехали», и чтобы ему сказали «да» вслепую. Он хочет сказать: «У меня под кроватью монстры», и чтобы мама включила свет и проверила, даже если уверена, что их там нет. И сейчас он чувствует какое-то очень сопливое и иррациональное желание, чтобы вместо монстров и мамы поверил хотя бы Нил. Как будто если даже он сейчас откажется, выйдет из машины и попросит заниматься своей хуйней без него и строго в нерабочее время — в Эндрю что-то сломается, что оказывается было до этого сломано не до конца. Эндрю молчал четыре дня. Они оба молчали четыре дня. Молчали с утра, когда лицо Нила привычно растворялось в рваном облаке сигаретного дыма; молчали за чашкой кофе, ловя собственное отражение на его гладкой тёмной поверхности; молчали во всех бесконечных разговорах, чтобы сам акт молчания ничего лишнего не выдал, а потом молчать стало привычкой. Потом он уехал, три дня ничего не писал и Нил — тоже. Пока их мыльный пузырь, в котором той ночи в реальности не происходило, не лопнул приглашением в участок. Пока не лопнул последний аргумент, почему он вообще должен молчать. Эндрю возвращает взгляд на Нила — смотрит, как его ошарашенные глаза сменяются прищуром, как опускается задранная левая бровь, как с тяжёлым выдохом он опускается спиной на горячее обжигающее кресло, как он продолжает смотреть в упор, как в радужках вырисовывается выбранное «да». Ну или, скорее, «хуй с тобой», которого Эндрю хватает. Глаза его похожи на удар в лицо, а глаза Эндрю, как ему кажется, похожи на приход — отражают ту же высококачественную дурь, что творится в его голове, и которой Нил почему-то готов поверить. У них нет номера Каина, но Эндрю продолжает вжимать ногу в педаль газа, а солнце продолжает гореть. Всё или ничего — даже если он понятия не имеет, что следует за этим «всем».       — Ты уверен, что сейчас его смена? Без него никто нам не даст записи с камер, — говорит Нил, подтверждая все его «да» в глазных яблоках. Эндрю не уверен ни в чём, а больше всего в себе. Но ему надо, чтобы он был там сейчас, надо увидеть своими глазами, пока Нил верит ему, пока все эмоции настолько противоречиво бурлят внутри головы, что он согласен поверить самому себе. Попытаться поверить, что он не сошёл с ума. Они приезжают чуть раньше открытия, Эндрю успевает выкурить две сигареты — лучше тошнота от горького вкуса табака в глотке, чем от скулящей в солнечном сплетении неизвестности, и тоскливых попыток мозга в эту неизвестность не вступать. Не иди, Эндрю. Развернись и забудь. Тебе всё это показалось, Эндрю, привиделось, приснилось в бреду. Выпей виски и посмотри новый фаунд футадж на плазме у Нила. В его жизни «тоска» и «тошнота» — слова одной семантики, и не зря начинаются с одинаковых букв. Позади раздаётся сухой кашель, и Эндрю сразу догадывается, что это Каин — вопросительно дёргает бровью, переводя взгляд с одного на другого, позволяя им самим начать разговор. И это — его последняя возможность отказаться от всей этой затеи, трусливо и желанно спиной отползти куда-то в угол, где бродячие псы не найдут и не смогут разорвать его плоть. Последний шанс — и Эндрю говорит: «Есть разговор», — делает шаг в обрыв, в бездну, в психиатрическую лечебницу, рукотворно сходит с ума и производит вивисекцию здравого смысла, собственных идеалов и принципов, наивно желая взглянуть на звёзды ценой всего, наивно полагая, что уничтожив всё он обретёт свободу. Переход через Рубикон в провинцию саморазрушения и āllea iacta est. Дверь открывается с привычным скрипом, звучащим ещё более зловеще, когда его не перебивают пьяный смех и музыкальный шум. Они спускаются вниз за Каином, и Нил говорит: «Ты уверен?», а потом говорит: «Ты готов?». Алые стены с тем же золотым орнаментом выглядят ещё более странно, когда на них попадает свет из-за медленно закрывающейся двери, всё больше создавая иллюзию чего-то неправильного: иллюзию пространства пустоты, где каждый из них медленно превращается в декорацию, потому что по праву этому пространству не принадлежит. Эндрю не отвечает ни на один вопрос: у него не хватает смелости сказать честное «да», как и не хватает её же, чтобы признаться себе в искреннем «нет» — он продолжает барахтаться на границе ответственности, где всё произойдёт само собой. Как будто он манекен, чудная деревянная кукла, на кем-то глупо созданной сцене: режиссёра бога, что любит стендап, но не слишком любит людей. И его это почти устраивает, но едва ли это устраивает его сердце: оно тонет где-то в желудке, плещется в нём из последних сил, выбивая тахикардией такие жёсткие ритмы, что пульсацией отдаёт где-то под челюстью и на лбу, вызывая боль за левой глазницей, и привычную тошноту. Он сглатывает её трижды, пока ищет взглядом кровавые следы у стойки на полу и не находит. Сглатывает ещё раз, когда Каин набирает что-то на клавиатуре и открывает запись камер. Они смотрят запись с того вечера, бесконечно перематывая на начало, воспроизводя снова и снова и снова, пока Нил и Каин что-то говорят, но Эндрю разговор не слышит — всё перекрывает оглушающий шум в ушах. Кажется, что у него горят мозги и весь этот шум — предсмертный крик его извилин: от недостатка воздуха в замерших лёгких, от скрученных кишок, от пульсации под рёбрами; агония каждого органа, где особо выделяется сердце. Ему кажется, что он распят. Ему кажется, что у него бред. Ему кажется, что в реальности фигуры косо улыбающейся из-за угла, с бледно-белым лицом и немигающими взглядом — нет. Растворяющейся в воздухе после убийства. Смотрящей через камеру в его глаза. Её нет, потому что её не может быть.       — Ставь паузу, — хрипло говорит Эндрю, проталкивая каждое слово через сухое горло, нарезая буквы наждачкой слизистых в словесный салат. Отрывает взгляд от экрана — Каин на мгновение замирает, прежде чем отреагировать и уткнуться обратно в ноутбук, щелкая что-то по клавишам, а после на Нила — потеряться в радужке его глаз, почему-то виноватых как пиздец, как у матерей, перед роковым «деда мороза не существует»: его личная версия глаз мне-жаль-что-ты-кажется-сошёл-нахрен-с-ума. Эндрю чувствует себя, будто и так знает, как если бы видел за новогодней шапкой пьяного отца. Он отмахивается от его выражения лица, ещё раз повторяет: «Ставь», но на этот раз уверенное — в нём загорается что-то наподобие знания — даже не веры — в свою память. В свои глаза. В возможность снова дышать. Даже если всё внутри остаётся парализованным, веки отказывают моргать, горло сглатывать, а в голове по кругу проносится один и тот же вопрос: «Как это возможно?». На стоп-кадре он чувствует, что способен действительно сделать вздох. На взгляде на лицо Нила — что наконец ухватился за реальность, не обманувшись её попытками свести его с ума. На лице Нила шок и прикусанная изнутри губа, ужас в котором он сам жил последние четыре дня, и этот же ужас отражается на Каине. По степени отчаяния они едва ли дотягивают до его собственного, даже если пропитаны страхом изнутри в каждой полости органов, — Эндрю видит как в каждом растёт отрицание, вырисовывается «нет» и «не может быть» и «да это какая-то ошибка» кистями нейронных связей, стремящихся защитить их собственный мозг. Спасти их от этого безумия. Оставить способность выносить эту реальность. Ещё вот-вот — и мозг услужливо подкинет им алкоголь, а позже спишет всё на него: чёрный человек что-то видит, но чёрный человек — вовсе не он. Повторить. У Эндрю ужас топится ликованием. Собирается где-то под рёбрами и льётся с кровью по венам. Бурлит. Звенит громче шума в ушах. Должно быть…       — Почему ты, блять, смеёшься? — Раздаётся осипший голос Нила. Каин просто молчит. Эндрю смотрит на Каина, а после смотрит на Нила. Он со всех сил сжимает угол стойки, и кажется даже не пытается дышать. …у него истерика.       — Вы же тоже видите, да? — говорит Эндрю. Они тоже видят. Они видят. Им даже не надо подтверждать. Он прав. Даже если у них в горле застряла невозможность осознать, понять и поверить.       — Это какая-то…       — Ошибка, — перебивает Эндрю.       — Да, такого просто не может…       — Быть, — перебивает Эндрю. Они молча смотрят друг на друга.       — Что за херня? Мы пересматривали этот момент десять раз, там ничего не было, — взрывается Нил. Эндрю говорит:       — А теперь посмотрите ещё раз. И они смотрят заново. Их лица де-факто снимают любую возможность отрицания.       — Ну и дерьмо, — шепчет Каин куда-то в пустоту, упёршись взглядом в экран, расчёсывает костяшки. Эндрю хочется попросить его перестать. — Теперь запись отличается, теперь это стоит на входе всё время. Эндрю кивает.       — Я тоже сначала не видел. — Пожимает плечами, и Нил на это ошарашено выдыхает.       — И как ты, блять, потом увидел? — спрашивает Каин, косясь на него перепуганными щенячьими глазами, будто Эндрю как-то может спасти весь его мир. Эндрю открывает рот и не находит, что ему сказать, кроме как: «Налей виски». Каин удивлённо поднимает брови, но вытаскивает на стойку два бокала и стопку. Нил сквозь зубы цедит: «Я не буду». Удивлённо поднимает брови Эндрю. Как он увидел, он не может объяснить даже сам себе. Что-то почувствовал? Нашёл какую-то брешь в реальности? Не слишком ли пафосно, Эндрю?       — Я думаю, это из-за моей памяти, — находит он хоть что-то близкое к правде, и салютует поданным бокалом. Запивает мысли и дрожь алкоголем.       — Чё?       — Я столкнулся с… этим на входе, а потом забыл, искусственно, как будто что-то или кто-то вырезал этот кусок памяти из моей головы. Обычный человек скорее всего этого не заметит, но… — Он выпивает остатки виски за один глоток, шумно выдыхая дрожь от обожжённых слизистых. — С эйдетической памятью этого недостаточно. «Вот ты и признался, теперь об этом знает кто-то ещё», — думает Эндрю, нервозно обводя горлышко бокала пальцем. Нил не выглядит удивлённым. Каин выглядит так, будто вообще забыл все события разговора, и почти бьёт об пол метафорическим хвостом.       — Гонишь? Это как фотографическая?       — Нет но… Типа, наверное.       — Прикольно, наверное. Эндрю променял бы свою память на что угодно и сверху бы заплатил, но рушить и так разрушенный мир Каина кажется слишком жестоким. Неведение и правда благо, даже если иногда им вымощена дорога в ад.       — Это всё равно ничего не объясняет, — прерывает их Нил, кося на них уже собранный, сосредоточенный взгляд. — Какая разница, что за ебучая хуйня попала на запись — убийца человек. И само убийство тоже есть на этой записи. И это наверняка просто какие-то искажения камеры, просто обычный человек зашёл, испугался и вышел.       — В жопу твоего убийцу, Нил. Нил. Это нихуя не совпадение.       — Он прав, — говорит Каин и кивает в сторону Нила. — Я, блять, уверен, что туда не стоит лезть.       — Лезть некуда. Это вообще нихуя не значит, — пытается бодриться Нил. Они переглядываются, по Нилу видно, как бравада сползает с его лица, а страх проклёвывается сквозь переплетение кожи и мышц; пот лепит растрёпанные пряди к вискам, глаза то и дело скользят к пустому бокалу и челюсть сжимается — зубы скрипят, как при ломке. Они оба пытаются не показывать страха — то ли ради Каина, то ли ради друг друга, то ли ради самих себя: пока Нил пытается всё отрицать, Эндрю пытается выскабливать из себя радость собственной правоты, заглушая ей стучащую в висках кровь и озноб по содранной коже, даже если от катающегося по спине страха хочется кричать. Глотать сквозь сухое горло с каждой секундой становится всё труднее, пульсирующее тревогой бедро отзывается судорогами: «Наверное, у меня и правда истерика», — думает Эндрю, когда вся эта ситуация открывается ему со стороны, с высоты потолка, птицы и космоса, как в детстве, когда одноклассники хотят вызывать Кровавую Мэри, одноклассницы их отговаривают, а он, сидя в одиночестве за задней партой, надеется, что они откажутся, и каждый из них тоже облегчённо выдыхает, позволив себя «отговорить». И у него есть шанс быть «отговорённым», но он думает о Луке, вспоминает лицо парня из бара, прежде чем оно облилось кровью, крики «что произошло», окрашенные болью и скорбью прежде чем их перекрасит страх и безумие, и говорит сам себе: «Кровавая Мэри приди», глядя в отражение в мониторе.       — Ты же сам знаешь, что это неправда, да? — Нил красноречиво сжимает челюсти ещё сильнее. — Ты наверняка заметил, насколько неестественными были его движения, и сам понимаешь, что никто не будет идти против адвоката при таких доказательствах и твердить, что он ничего не совершал.       — Не все убийцы страдают синдромом Раскольникова, знаешь ли.       — А предыдущее дело… , — пытается Эндрю, но Нил сразу же его перебивает:       — А оно тут причём?       — Тот «свидетель» вёл себя похоже.       — Какое ещё дело? Он ещё в чём-то замешан? — вклинивается в разговор Каин.       — Не знаю, но свидетель, — произносит Эндрю, и ему становится трудно остановить себя от пересказа всех догадок, которые всплыли в голове: для него это акт почти сакральный, — вёл себя странно. Очень похоже на нашего убийцу: будто не контролировал себя, а потом не мог смириться. Когда мы пришли его допросить — покончил с собой.       — В этом и разница — «покончил с собой», а не «зарезал кого-то», — недоверчиво говорит Нил надтреснутым голосом, встряхивая головой. — Ты сам настаивал, что он невиновен: слишком мало времени на убийство. Под ногами у него бездна, и это даже не пустой патетический тон, а крошащаяся на обломки земля, с самыми глубокими трещинами и порезами, глубину которых не охватывает ни лимонный свет фар, ни отблески фонаря, ничего светлого, что может выдумать мозг, ничего, что могло бы её осветить. Глубокая-глубокая пропасть в мрак. Кровавая Мэри приди.       — Для обычного человека, — кивает Эндрю. Объяснять это Нилу, когда у того по лицу видно, что он уже догадался, — бесполезная и глупая трата времени, поэтому он ждёт, смотрит в упор, думает: «Не заставляй меня произносить это вслух». И: «Не заставляй меня поверить, что я просто сошёл с ума». И ещё: «Помоги мне». Давай вызовем её вместе.       — Раз у нас есть лицо, можем попробовать его найти, — сдаётся Нил. Каин отчего-то улыбается. Эндрю хочется не то улыбнуться, не то застрелиться — подставить ствол под челюсть и вышибить нахрен оставшиеся мозги. Согласие Нила выражается звуком выстрела в упор, ощущается отдачей в плечо; бездна, в которую он скатился, но кто-то то ли схватил за руку, то ли прыгнул следом. Кровавая Мэри приди — в собственное отражение в его глазах.

***

До гнева по шкале принятия доходит следующим же днём: когда им удаётся достать (говоря менее возвышенно — купить) записи с видеорегистраторов по делу у переулка, найди на одной из них всё то же лицо — хрупкие кости, бледно-белая кожа, будто светящаяся серым смрадом преисподней изнутри, — а потом на другой — всегда где-то рядом с местом убийства, не идущий, а словно плывущий, как чёлн по воде. Когда Нил больше не может произносить ни «просто совпадение», ни «какая-то ошибка», ни «такого просто не может быть», и (наконец?) срывается: Эндрю прокручивает очередное «лучше бы я, блять, остался», когда всё же возвращается и смотрит на вцепившегося в ободок унитаза Нила, пока чуть не падает с ним на руках на холодную плитку туалета, пока с трудом затаскивает его под ледяной душ, а Нил затаскивает уже его самого, схватившись за воротник футболки, роняя их обоих на душевой настил. Когда шепчет куда-то в ключицу безостановочное и пьяное: «А если бы тогда это правда был я?». Когда Эндрю прокручивает весь вечер такое же: «А если бы тогда в баре был я?», еле сдерживая тошноту от мыслей о крови Нила на своих руках, о её багряном цвете на его лице. Когда Эндрю впервые научился думать, он начал думать болезненно, бессмысленно и себе на зло: обо всё, что его не убивает, он убивается самостоятельно, растит гангрену воспоминаний по каждой своей извилине, пока не сжигает себя изнутри, не травится её змеиными языками, не превращается от бессилия в бесплотный камень, упокоенный в высокой траве. Когда Нил больше ничего не говорит, просто молчит и смотрит, смотрит треснувшими ледниками в роговице и наконец засыпает — скорее теряет сознание — на белом матраце в белой комнате, где кроме него есть лишь покрытый пустыми стаканами столик и всё. Он засыпает, а Эндрю боится моргать, словно тот исчезнет в этот период, когда реальность перестаёт быть видимой, — а если сильно зажмуриться и пожелать, можно представить, что её и правда нет. Ему нужно — держать руку на шее и слушать пульс, прислониться к груди и слушать сердце, чтобы глухой тук-тук-тук! смог подтвердить, что Нил жив, что он — не иллюзия существования, а живая плоть в теле, где сердечная мышца продолжает качать кровь. Ему страшно — словно или вдруг все те мысли от «а если бы» и «а что если» никакая не фантазия, а его собственная память, в которой он давно запутался, заплутал и разучился различать зёрна от плевел, оставляя расти их вместе в надежде, что во время жатвы кто-то другой будет их отделять. А настоящая фантазия — дышащий, спящий Нил, и его лицо, появляющееся в кошмарах на месте лица Луки. Ему «нужно» — такой безопасный предикатив с примыкающим к нему «необходимо», маскирующий неотвратно гудящую в голове потребность и нужду, прикрывающий от самого себя потребительское виральное «хочу» уже зарождённого в нём желания. Торг и депрессия приходят одновременно, и где-то между ними они заваливаются к Рене.       — Ты же сможешь поискать, не всплывал ли он где-то в базах полиции или ФБР? — говорит ей Нил, пока Эндрю методично размешивает сахар в кофе, стоя к ним обоим спиной, боясь — в чём он себе не признаётся — пересечься с ней глазами. Она сейчас скажет нет. Она сейчас выгонит их нахуй из квартиры, перед этим справедливо спросив, чем они думали, приходя к ней домой, зачем привлекают к себе внимание. Она скажет нет, а они останутся без последнего шанса, варианта хоть что-то узнать, хотя бы попытаться, даже зная заранее результат. Время, когда надежда есть даже обречённая, давит не так больно на грудную клетку, усмиряет голодную панику, меняет нервное, скачущее по изнанке мозгов «и что делать дальше» на сладко-ложное «мы попробовали ещё не всё». А если это «всё» только Рене… Он продолжает мешать сахар, сталкивает ложку со стенками с громким стуком, который перекликается с фантомным жужжанием взбешённого шмеля — таким ощущается её взгляд, врезавшийся в его спину: от лопаток и до затылка пишется молчаливая перечень незаданных вопросов, ответы на которые перечат здравому смыслу. Ответы на которые у него нет сил, желания и намерения давать. Есть надежда, что с этим как-то справится Нил. Но с каждым его сказанным словом она становится тоньше.       — Что навело вас на мысль, — говорит Рене с ещё большим удивлением в голосе, чем было на её лице, когда они без предупреждения постучались к ней в дверь, — что я могу сделать что-то подобное? Каждую следующую секунду в тишине Эндрю хочется выдрать себе все позвонки. Он мешает сахар в кофе — и замечает, что больше не шумит, подсознательно одёргивая ложку от соприкосновения со стенками и с дном; в детстве — и это привычка, иногда прорывающаяся до сих пор — он никогда не запирал за собой дверь, когда выходил из комнаты: простая теория вероятности — в половину меньше шансов, что тебя услышат, заметят, вспомнят и обратят внимание. Сейчас ему хочется даже перестать дышать. Слиться лицом с обоями, спрятаться и забаррикадироваться, отмотать время вспять, как в каком-нибудь подростковом ангсте, придушить ту бабочку, что вызвала торнадо здесь и сейчас, придушить Нила — до того как он предложил обратиться к Рене. Хочется, чтобы она как обычно предложила чай, и больше ничего не говорила.       — У тебя есть возможность и доброе сердце? Менэ, текел, фарес. Он забыл, что Нил не умеет просить. И не умеет объяснять — ненавидит объяснять и быть искренним.       — Приятно знать, что ты остался прежним, — говорит Рене, и её голос таким он ни разу прежде не слышал. Он зарывается пальцами в волосы, прикрывает глаза, чувствует, как из грудины рвётся смешанный с отчаянием и обречённостью выдох. Ему надо вмешаться, пока это действительно не превратилось в катастрофу: какие бы отношения, «я ему доверяю» и прошлое не стояли за ними двумя — она действительно зла. Возможно, за злостью стоит что-то ещё — помимо использования её должности, — сквозит в её тоне, обычно бесконечно понимающим, принимающем и спокойном, но эта не та история, в которую он посвящён. Он забыл, что сам не умеет просить — без сделок, долгов, превращения отношений в товар, не воспринимая искренность как прибавочный продукт, даже если от потребности в ней и в ком-то последние недели зубы сводит. От того, что он, отчуждённый от искренности, говорит — зубы выбивает:       — Нам больше не к кому обратиться, Рене. И потом:       — От этого зависят жизни множества людей, Рене, но я не могу ничего объяснить. — И он правда не может. Не смотря на казалось бы веру Рене, она верит не в зло метафизическое, а в зло людское: в банальность зла. И потом:       — Помоги, Рене, — пытаясь вытравить из голоса тон капризной беспомощности. Внутри колет что-то по-детски обидчивое, как бы он не пытался сглотнуть и схоронить это где-то на дне желудка: сам он всегда говорил ей да, не задавая никаких вопросов, — достаточно её мрачного вида, а причины — её дело, не его. Она тоже говорила ему да, хоть и спрашивала; но вопросы её были из заботы, беспокойства и искреннего желания помешать ему разрушить собственную жизнь. «Сейчас совсем другой случай, — говорит он себе, — сейчас они просят её совершить преступление, — напоминает себе». «Если хочешь, чтобы она нарушила собственные принципы, будет честно наступить на свои», — пытается себя убедить.       — Ты хочешь, чтобы я совершила должностное преступление, просто потому что ты сказал, что это вопрос жизни и смерти? Эндрю слышит за этим замолчанное «просто потому что ты попросил» и недосказанное «и я должна в это поверить», и внутри что-то рушится от того как это звучит со стороны, а потом обрушивается окончательно, от того [как его это пугает] как какая-то часть внутри требует настырно, с непоколебимым и безрассудным упрямством сказать «да», сказать хочухочухочу — последний выживший ребёнок из потомства его травм, которого он давно похоронил. Но сказать он ни слова не…       — Да. Эндрю морщится. Переключает своё внимание с застывшей в воздухе руки (всё ещё с зажатой ложкой) на окружающий воздух, и наконец решается обернуться: посмотреть ей в глаза, увидеть у неё на лице всё то, чего так отчаянно боится. Но Рене на него не смотрит — она смотрит на Нила и щурит глаза. Мысль «я даже не заметил, как да вырвалось из моего рта» быстро сменяется более однозначным осознанием — ясным, как солнце, и ярким, как луна: он вообще ничего не говорил. И голос, артикулирующий это да, принадлежал не ему. За него ответил Нил. И от этого что-то рушится ещё сильнее, но другим, незнакомым образом — словно кипяток под кожей резко остыл и усох, превратившись в тёплый, нагретый послеполуденными лучами песок у кристально чистого океана, теперь греющий его изнутри, хоть и внутренности острыми песчинками царапающий. Раздирающий его горло при попытке сделать выдох. Рене качает головой, молчит, принимает какое-то решение — явно, дающееся ей с огромным трудом, — и в этом молчании наконец чувствуется не ужас и страх, а победа — для него, и поражение — для неё самой. Надежда, грызущая рёберные кости, начинает расти, и расти, и расти, пока Рене наконец не говорит:       — Я всего лишь специалист по связям с общественностями, вы же понимаете? Я не могу ничего обещать. Он бы не поверил в обещание, но он верит, что Рене попытается. И наконец может выдохнуть.

***

      — Ну, имя это лучше ничего, — говорит Нил, и метает новенький нож в новенькую деревянную мишень на стене в гостиной. Нож, разумеется, ударяется рукоятью о стену рядом и шумно отскакивает на паркет. Эндрю вздыхает. Нил вздыхает. Эндрю откидывает голову на спинку дивана и обречённо думает: «За что?». Голова дёргается вправо несколько раз, и он вздыхает ещё раз. Тики снова начались вскоре после того разговора с Рене; последнее чего он ждал, уже забыв, как это бывает. Би говорила: «Ты не можешь это игнорировать, Эндрю», а Эндрю доказывал, что может и выкидывал окскарбазепин в мусорное ведро. В конце концов, она уже давно не его психотерапевт. Таблетки отключали и без того десенсибилизированные дофаминовые рецепторы, что превращало его жизнь в вечный ксилазиновый сон, где убитый мозг не может найти мотивацию поднять с постели гниющую плоть. Прижаться шеей к мягкой подушке, потерпеть, надеяться, что скоро пройдёт, надеяться, что Нил не заметит, что не придётся ничего объяснять, испытывать ещё большую панику, а потом вдобавок и вину. Не думать.       — Но я всё равно не могу понять, почему нет ни адреса, ни биографии, ни электронных следов. — Ещё один звук удара ножа о стену. Звук удара ножа о паркет. — Что это вообще значит? Эндрю? Ответить и не быть подозрительным.       — Не ебу. Нил приглушённо усмехается и говорит:       — Чему тебя вообще учили в колледже? «Не ебу», — думает Эндрю. Спазм медленно расползается с точки в напряжённой шее и стекает на плечи. Онемение, которое хочется стряхнуть, но хотя бы голова больше не пытается слишком буквально вытряхнуть содержимое из самой себя. Он переводит взгляд с высокого белого потолка на то, как Нил пытается удержать нож балансирующим на пальце, как на автомате крепко сжимает рукоять в кулак в армейском хвате, как напрягается предплечье — удобно, если нужно кого-то быстро выпотрошить, а не метнуть нож в мишень. Мышцы ещё дважды быстро перекатываются под кожей, словно у него у самого тик, выводят рельеф зелёных вен, пока Нил не заставляет себя расслабиться — перекладывает большой палец на обух, плавно укладывает указательный на выемку — едва касаясь, почти призрачным движением, — остальными скользит ближе к вершине рукояти и обнимает её практически нежно. По напряжённой спине и плечам Эндрю догадывается, что больше всего тот хочет плюнуть на всё, перехватить нож и выпотрошить уже мишень. Нил застывает так на несколько секунд, смотрит на нож, нож смотрит на него, потом двигает пальцами ещё ближе к вершине и ухватывается за самый кончик тремя. Эндрю вздыхает: всё ещё не то. Нил медленно поднимает руку наверх в замахе, заводит так кисть глубоко сзади за голову, что с другого плеча до локтя скатывается халат; раскачивает тело вперёд-назад, прицеливаясь, пока не делает резкий выпад, и, ожидаемо…       — И всё-таки, думаешь чт… Блять, — Нил почти скулит. Нож ожидаемо ударяется рукоятью о стену рядом и шумно отскакивает на паркет. Эндрю вздыхает и говорит:       — Три метра. Нил останавливается и поворачивается к нему лицом. Смотри в ответ безо какого-то особенного выражения, но эти оттенки удивления и искреннего непонимания складываются на нём в почти детскую растерянность, почти обиженную — от того, что он что-то в этом мире не знает и не знает как теперь этот факт пережить, — и это, Эндрю готов признать, это выглядит ужасно забавно.       — Что? — хрипит Нил, срываясь в «о» на высокий звонкий тон. Христос. Эндрю прикусывает губу изнутри, чтобы не улыбнуться. Такой Нил напоминает ему иероглиф уцу (鬱) — меланхолия, испещрённая двадцати девятью чертами в хаотичных мазках. Или трагичная картина какого-то экспрессиониста, дышащая яростной жизнью в каждой ломанной линии и ярком цвете.       — Тебе нужно минимум три метра для оборотного броска этим ножом, Нил, — говорит, переводя взгляд с Нила на мишень. — Либо отойди дальше, либо возьмись за лезвие. Между ними на несколько мгновений повисает тишина; Нил пристально в него вглядывается, Эндрю вспоминает, как в первые недели их знакомства этот дом засасывал его внутрь себя, вырывая из контекста привычной повседневности, словно куда-то на другую сторону зеркала, где всё знакомое и правильное отражалось пугающей неправильной новизной и неопределённостью, не переставая при этом завлекать, как леденец со спрятанным бритвенным лезвием внутри. Ему до сих пор это место кажется пугающим. Не менее пугающим кажется в принципе находиться с Нилом. Но этот страх если и можно назвать тревожным, покалывающим изнанку рёбер и царапающим позвонки, то, в действительности, не ужасающим. Не угрожающим. Не вынуждающим бить или замирать. Может быть, разве что, натянуть повыше плед и трусливо поджать хвост, позже погружаясь в рефлексивные разговоры с самим собой — но никак не обороняться и бороться за жизнь. Сименон Жорж писал: Алену Пуато, достигшему тридцати двух лет, понадобилось лишь несколько часов, может быть, даже всего несколько минут, чтобы повзрослеть или, во всяком случае, перестать быть тем, чем он был до сих пор. Эндрю Миньярду, достигшему тридцати трёх, понадобилось лишь несколько недель, чтобы перестать узнавать себя глазами из предыдущего дня; чтобы внезапно осознать, как приятно может ощущаться такое чувство как страх. Нил отмирает, отвлекается от подозрительно пристального разглядывания лица Эндрю и всех мелких деталей на нём (что Эндрю предполагает, ибо его почти передёргивается от подобного внимания, и тик тут не причём), в несколько широких шагов добирается до спинки дивана, пружиня по полу в припрыжку, опирается руками по обе стороны от головы Эндрю и смотрит сверху вниз. И спрашивает (если предложение явно без вопросительной интонации можно назвать вопросом):       — Ты умеешь метать ножи. Эндрю снова вздыхает.       — В полицейской академии кое-чему всё-таки научили. — И уже однозначно вопросительно поднимает бровь, мол, и что с того? Он много раз встречал в литературе такое выражение: «его лицо засветилось», и всегда считал его жутко неправдоподобным преувеличением. Абстрактной метафорой, слишком оторванной от реальности, чтобы в действительности быть способной передать внешний вид обсуждаемого объекта, только лишь его предполагаемые чувства, описанные через восприятие субъекта. Но, Нил светится. Глаза распахиваются настежь и лихорадочно блестят, остальные мышцы подтягиваются к этому выражению — и ползущий наверх уголок улыбки, и с этой же стороны взлетающая бровь. У Эндрю в голове всплывает мысль «о, нет», но надолго не задерживается.       — Ты можешь меня научить, — тем временем продолжает Нил. Эндрю понимает, что это «ты» — незначительное местоимение, указывающее на пустое место, и тому лишь нужна любая фигура, подходящая под роль учителя, под стать его роли ученика. Но почему-то внутри от этой идеи что-то безжалостно теплеет, не смотря ни на что, и почему-то хочется, чтобы именно он — такое же пустое местоимение — действительно Нила научил. Чего бы тому не хотелось. Он ещё несколько секунд задерживает взгляд на его лице, потом поднимается и протягивает руку в сторону мишени заместо ответа. Подходит к точке, располагающейся чуть дальше изначального расположения Нила и делает шаг назад.       — Вставай передо мной. Отсюда будет проще, — говорит Эндрю, и, как только Нил действительно подходит, добавляет: — Лицом к стене, Нил, не ко мне. Нил смеётся, и Эндрю сам разворачивает его за плечи. Нил вытягивает руку с ножом перед собой и говорит:       — Ну? Эндрю вынимает нож и накрывает тыльную сторону ладони своей.       — Хват при броске был почти правильный. Держи ладонь расслабленной и прижми к ней мизинец и безымянный. — Сгибает его пальцы своими. — Большой, средний и указательный соедини подушечками. — Он слегка надавливает на эти пальцы: — Вот так.       — Я так и держал, — протестует Нил.       — Не спорь, второй раз повторять не буду. — Он подносит нож к руке и вкладывает в сформированное пальцами кольцо. — Рукоять должна опираться на ребро среднего пальца, а нож лежать свободно — не пытайся сжимать его крепко. Эндрю скользит пальцами вниз, пока не останавливается подушечками на запястье и не сжимает его несколько раз. Говорит:       — Расслабь. — Ещё одно сжатие. — Рука должна оставаться подвижной. Нил согласно мычит в ответ — Эндрю надеется, что и правда понял, — и когда Эндрю отпускает руку, тот повторяет всё заново, повторяет всё верно.       — Вот так? Эндрю сглатывает.       — Ага. Теперь стойка. — Он отходит на пол шага назад. — Левая нога выступает вперёд, правая назад — при броске переносишь вес с правой на левую.       — Вот так? — спрашивает Нил, и оборачивается. Смотрит всё с таким же увлечённым восторгом, от которого сердце тонет в кишках, и Эндрю хочется спросить: «Почему ты, блять, так смотришь?»       — Шире. Ещё шире, — он повторяет, вспоминая как вообще говорить, уговаривая себя не залипать на внезапном желании рассмотреть его лицо. — Да нет же… Нет, не так. Христос. Он снова пытается театрально вздохнуть, но выходит куда сложнее, чем раньше. Нил в ответ только весело хмыкает и снова оборачивается, с вопросительно вздёрнутой бровью на лице — в ней так и читается «ну и что сейчас не так, мудак», но без какого-либо раздражения. Нил забавляется, и его это почему-то тоже не раздражает, хотя должно.       — Ещё шире. — Он опускает руки ему на талию, а ногой двигает его ногу на десять сантиметров вперёд. — Вот так. Теперь замах. — Нил опять начинает отводить правую руку очень далеко за голову, но Эндрю успевает перехватить её за предплечье. — Нож не должен уходить за голову, Нил. Максимально глубоко, но за плечо, вынос руки же…       — Почему лаванда? — внезапно спрашивает Нил и поворачивает голову. Эндрю только сейчас осознаёт, насколько близко они находятся, когда чувствует тёплое касание его дыхания на своём лбу. Также ясно он осознаёт сложность всех этих ебучих элементарных функций человеческого организма — дышать, соображать, держать лицо. Ещё яснее он чувствует, как член упирается в ткань брюк.       — Что?       — От тебя всегда пахнет лавандой. В твоей машине пахнет лавандой. В твоей квартире пахнет лавандой. Волосы, кожа, одежда. У этого есть предыстория? Дышать уже не просто до усрачки сложно — а почти невозможно: лёгкие похожи на выжженную землю, а слова Нила еле проступают сквозь гул в ушах и аритмию под челюстью, словно кто-то пишет их кривыми пальцами по запотевшему стеклу. Ещё сложнее заставлять работать те отделы мозга, которые должны, по-хорошему, отвечать за интеллект. Или пытаться. Или хоть что-нибудь. Зоны Брока и Вернике капитулируют у него на глазах, оставляя отдуваться в одиночестве. Он не способен придумать ничего придумать самостоятельно, поэтому слова сами хрипло вырываются изо рта:       — Посоветовал мой прошлый психотерапевт. Нил молча кивает, но больше ничего не делает: ни оборачивается обратно, ни отходит, блять, назад, ни произносит новых слов и предложений, ничего, что могло бы помочь им вырваться, нахуй, из этой ситуации, вспомнить все привычные правила дыхания, мышления и остальных простейших функций, и Эндрю находит в себе невыносимое и неконтролируемое желание, пульсирующее по вискам, которое больше нет сил отрицать, которому нет сил сопротивляться, — опустить ладони Нилу на скулы, огладить въевшиеся в кожу мешки под глазами большими пальцами, вжаться своими губами в его, и он уже открывает рот, чтобы наверняка сказать что-нибудь ужасно глупое, но в кармане внезапно начинает звонить телефон, и воздух наконец возвращается в комнату, когда Нил делает шаг назад. Слава, блять, богу, спасибо, господи. Желание — куда более острый и опасный нож, чем оружие в руке Нила. Он не смотрит кто ему вообще звонит — сразу прикладывает к уху телефон; другой рукой зачёсывает волосы назад, а после поспешно прячет её в карман, чтобы спрятать дрожь. Выдохнуть. Вдохнуть-выдохнуть, вдохнуть, сказать:       — Слушаю. Его почти сразу перебивает испуганный голос Каина:       — Эндрю, тут какие-то люди, все в костюмах, их дохера, мне, блять, ничего не говорят, все перекрыли, я них… В голове мгновенно пустеет.       — Где ты?       — В ебучем баре, блять, Эндрю, ты можешь…       — Мы сейчас приедем, — говорит Эндрю, прежде чем посмотреть на Нила и поговорить с ним, но тот и сам считывает интонации, и уже взволнованно смотрит в ответ. Однозначно кивает.       — Иисусе, спасибо, быстрее, прошу, — тихо говорит Каин и бросает трубку. Выдохнуть. Вдохнуть-выдохнуть, вдохнуть, сказать:       — Что-то случилось в баре, расскажу в машине.       — Я позвоню Рене, — говорит Нил, и бежит наверх, в комнату, по пути развязывая халат. — Жди в машине, я сейчас. Да делай что хочешь.       — Главное быстрее, — вслух произносит Эндрю куда-то в стену, в пустоту гостиной и в стакан воды, который заливает себе в горло залпом. Руки уже не просто дрожат, а натурально трясутся, еле удерживают в руке стакан. Он опускает его на низкий кофейный столик, опирается о столик ладонями, смотрит, смотрит, смотрит, а ты смотришь, как эти руки заламывают чужие в захват. Ты упираешься коленом в позвоночник лежащего лицом в асфальт ублюдка и пытаешься застегнуть на его руках наручники. Холодный ночной воздух еле пробивается через сдавленную глотку, хоть носом дыши, хоть ртом. Руки сводит от тремора, от холода, от препаратов и чего-то ещё, что ты заталкиваешь так далеко в душу, чтобы там потерялось и сгнило. Ты принял решение. Ты не можешь поступить иначе, даже если все внутренности против почти до рвоты. Гул ветра перемежается с тихим сиплым воем — ты переводишь взгляд на сползшего по стене парня, он продолжает держаться за горло, глубоко дышит после удушья, но физически в порядке. На этот раз ты успел. Ублюдок под тобой уже давно не сопротивляется, ты наконец застёгиваешь наручники и переворачиваешь его на спину. Он улыбается. Он говорит: «Попался». Ты еле сдерживаешь желание разбить его череп о собственный лоб. Разбить кулак о его челюсть, переломать ключицу и скулу. Ты принял решение. Ты не можешь поступить иначе. Ты звонишь в девять один один.       — Я же просил ждать в машине, Эндрю. Эндрю? Ты должен был его убить. Но единственный, кого ты убил — это Лука. Моливший о помощи Лука, пока ты сидел в машине и не мог настоять на своём. тук-тук-тук! Выдохнуть. Вдохнуть-выдохнуть, вдохнуть.       — Я должен вернуться туда, помочь ему, сделать что-нибудь, я должен вернуться, понимаешь? тук-тук-тук!       — Ты должен вернуться ко мне. Здесь безопасно. тук-тук-тук!       — Я должен вернуться. Он погиб, понимаешь? Я должен что-то сделать, я должен кому-нибудь рассказать, должен рассказать, может кто-то поверит и что-то сделает. Может ей больше не дадут…       — Ты можешь сделать что-то сейчас, Эндрю. Мы должны помочь Каину. Терпеть и страдать есть смысл, когда уже ничего больше не сделать. …жить — это страдать; выжить — это найти смысл в страдании. Если вообще есть в жизни назначение, то должно быть назначение и в страдании, и в смерти…       — Там, блять, не так было, Нил. Он моргает, смотрит на плавно стучащий по столешнице кулак Нила, смотрит на сидящего перед ним на корточках Нила, который говорит:       — Порядок? Эндрю кивает, поднимается с пола на последних силах, сипло говорит:       — Ненавижу экзистенциализм. Нил поднимается следом, криво ухмыляется, отвечает:       — Я тоже. — Ведёт его за собой к выходу. — Мой психотерапевт заставил меня прочитать. Больше я к нему не ходил. Они выходят вместе на улицу, и Эндрю захлопывает дверь.

***

Когда он только родился, у него уже было предчувствие, что он только что пережил наёб века. Его личную трагедию. Наверняка, что-то подобное испытывали и другие младенцы, — не зря же первое инстинктивное желание только что рождённого человека — это нечеловеческий вопль. Есть, конечно, более логичные, опосредованные биологией причины — вроде первого вздоха, наполнения лёгких воздухом и выталкивания околоплодных вод, — но мы на то и roseau pensant, чтобы пытаться объяснить всё метафорами и мышлением. На самом деле, Эндрю нихрена не помнит, что он там чувствовал при рождении, как и другие не помнят, но ему кажется, что это было определённо оно. Поэтому он начал курить — чтобы заглушить этот естественный крик. Это же «оно» он чувствует прямо сейчас, когда Нил заканчивает говорить с Рене, и кладёт трубку без какого-либо прощания. Он поворачивается, и Эндрю уже знает, что ничего хорошего не услышит.       — Дай-ка мне закурить, — просит Нил. Эндрю вытаскивает из кармана пачку, не сводя глаз с дороги, и кидает её ему на колени. Спрашивает: «Что сказала Рене?». Нил поджигает сигарету, делает первую затяжку и откидывается спиной на пассажирское кресло. Спрашивает ещё раз, но на этот раз: «А нахрена ты вообще звонил Рене?». Нил удивлённо говорит:       — Ну она же из бывших… Ну. Не в курсе что ли?       — Ты, блять, о чём? — отвечает Эндрю, пытаясь не сорваться в агрессию. Получается не очень успешно — одной неотчётливой фразы достаточно, чтобы перед глазами всплыли отрывки из недалёкого прошлого: вот — Рене внезапно исчезает без объяснений и разговоров; вот — никто не даёт ему никакой информации, даже смутной, в духе «всё в порядке, это по работе, так и должно быть»; вот бесконечные «абонент недоступен» и «был в сети три года назад»; вот — она появляется, и она такая странная, странная, не похожая на себя Рене, говорящая «прости, у меня не было выбора» и ни единым словом больше ничего. Он сглатывает. Говорит:       — Проехали. Так что она сказала? Нил явно ошарашен этой заминкой, хотя в его честь — он никак не комментирует. Поджигает ещё одну сигарету, но на этот раз опирается локтём на открытое окно и просто заполняет салон табачным дымом.       — Да ничего толком. Только что кто-то на работе явно заметил её интерес к делу Карима, но ей за это ничего не предъявили. Ну и все файлы подтёрли. Вообще все. — Пепел падает с сигареты ему на джинсы, но Нил никак не реагирует. — Теперь даже имени не найти.       — О происходящем в баре она не в курсе?       — Не в курсе. Этого стоило ожидать. Всю оставшуюся дорогу до бара они мочат. Нил то залипает на кудрявых линиях дыма, то обречённо тупит в окно пустыми глазами, то резко приходит в себя и пытается взять под контроль вечно стучащую об пол при нервах ногу. Эндрю чувствует себя так же — пытается наладить дыхание, усмирить колющее в солнечном сплетении нечто на вздохе и не сжимать так сильно руль. У него нет причин — объективных — предполагать, что Каин в опасности: он ему об этом не говорил, ничто на это не указывает, но Но, но, но. «Мало ли» перебивает все аргументы, «мало ли» всплывает там, где звучит недосказанность, «мало ли» говорит ему: «А вдруг вы опоздаете?», в тон ехидному внутреннему голосу, весь путь вторящему: «Из-за тебя». Он решился, он позвонил, он доверился, а ты…? От внутреннего голоса начинает тошнить, но не сильнее, чем от себя. Чтобы доехать до Джейверс-стрит, уходит всего несколько минут, но с его восприятием времени могло пройти хоть меньше одной, хоть все десять: с одной стороны, как будто моргнул — и в жизни наступил следующий кадр, а прошлое перестало казаться реальным; с другой — каждая новая секунда резала что-то изнутри, отделяла мясо от костей. До парка напротив они добираются пешком — бросили машину неподалеку — и прячутся за толстыми стволами деревьев, в их густых тенях и разросшихся по всему периметру кустах. Отсюда (и ещё за квартал от этого сюда) в глаза сразу бросается множество раскиданных по всем ближайшим улицам чёрных «БМВ» — и дышать становится ещё труднее.       — Есть вообще какие-то идеи? — говорит Нил, пристально вглядываясь во всё подряд. Эндрю пожимает плечами. Пишет Каину: «мы напротив если можешь сбежать ок если не ответишь заходим». Пишет Рене: «мы здесь и если они не выпустят пацана мы пойдём внутрь овечка», фотографирует вход и отправляет следом. Открывает фейсбук — и закрывает. Открывает инсту — и закрывает. Листает твиттер несколько секунд. Снова смотрит на вход в бар. Открывает чат с Каином — и закрывает. Говорит:       — Я захожу через главный вход, ты пробуешь обойти… Но договорить не успевает: тяжелые металлические двери начинают двигаться — Эндрю опять кажется, словно всё движется в слоумо, — в них появляется фигура Каина и, не оглядываясь, бежит в их сторону. Он слышит, как Нил выдыхает. Сам он выдохнуть не может. Он вглядывается в Каина, сканирует каждое его движение — ничто не говорит о том, что он пострадал, — пытается рассмотреть в двух точках в зеркальном здании напротив собственное отражение, пытается вздыхать на раз и выдыхать на два, пытается, пытается и пытается, но. Он ничего не чувствует. Ни долгожданного облегчения, ни тревоги, ни жара от солнечных лучей, не слышит звука города и не находит запаха лаванды; Каин приближается, а в нём не остаётся даже рефлексов — максимум «приём, сэр, задание выполнено, сэр, отбой, сэр». Мастерски освоенное искусство быть посторонним и делать вид, что тебя нет. Каин подбегает и смотрит на него, словно Эндрю лично снял Иисуса с креста, а Эндрю продолжает чувствовать, что сереет, седеет и стареет в один момент, что его «я» отдаляется куда-то за пределы этого спектакля и остаётся просто наблюдать за жизнью со стороны. Словно между ним и Каином, и Нилом, и всей реальностью стоит барьер из плотного стекла: всё, на что он способен, — лишь эхо, отзвук, которые просочились к нему через трещины, но не более. Нил с Каином о чём-то говорят, но он их даже не слышит — там что-то отдалённо похожее на слова, но не складывающееся в содержащие смысл предложения, и так тихо, будто они стоят не в десяток сантиметрах от него, а минимум где-то за сто. И, скорее всего, — это в метрах. Ему хочется то ли начать биться лбом в стекло и умолять, чтоб вернули хотя бы тревогу, то ли пустить пулю в висок прямо здесь, у них на глазах — ну и пусть, — потому что каждая секунда становится невывозимой. Вину он почувствовать всё равно не успел бы. Не придумав ничего лучше, он закуривает. Зато всё окружение кажется таким ярким, словно грейпфрут, — глаза сами дёргаются на любой подозрительный звук, отслеживают движение машин, людей и даже двигающегося от ветра мусора. Он почти уверен, что смог бы заметить летящую в него пулю. И уклониться. Но пуля в него не летит, зато Нил открывает рот, обращается к нему, и чувствуется почему-то одинаково:       — Мне кажется, это связано с ним. Надо проверить. — Он оборачивается к Эндрю. — Я пойду, а ты…       — Я тоже пойду, — перебивает Эндрю.       — Кто-то должен остаться здесь, на всякий случай, — возражает Нил и косит глазами на Каина. Он, безусловно, прав, и это только решает все проблемы:       — Вот ты и останешься. Нил по каким-то причинам пытается спорить, без конца произносит «нет», «нет» и «нет», хотя и ни одного разумного ответа на «что ты пытаешься сделать?» дать не может. Ответа на «а что ты пытаешься сделать?» нет и у него самого: какие-то разумные мысли пробиваются обрывками, говорят о желании защитить, утверждают, что это правильно принятое решение, исходящее исключительно из здравой и холодной оценки ситуации, но Эндрю не хочет врать самому себе. Если эти мысли и имеют место быть, мотивом его желания и подобного решения они не являются, а вот настоящий мотив он не может разглядеть, вытащить его под увеличительное стекло рациональности и рассмотреть со всех сторон. Им движет желание сдохнуть и разрушить себя — наверное, самое близкое и искреннее, что он может в своей голове найти в данный момент. Всегда вечен — и вечен такой Эндрю что в тридцать три, что в пятнадцать, что в двадцать пять. Как и саморазрушение в его жизни всегда вечно. С каждой секундой диалога кости начинают чесаться всё сильнее: хочется вытащить их наружу из тела и выставить погреться на солнце. Возможно, они хотят сбежать от него — Эндрю не осуждает, он сам бы хотел сбежать от себя, если бы мог. Ничего не чувствовать было не так сложно, как не послать сейчас нахуй обоих; он перебивает все протесты простым: «Ох, Нил, я вроде не спрашивал», а разговоры о самочувствии — просьбой сделать одолжение и помолчать.       — Обычно ты врёшь убедительнее, — отвечает Эндрю на очередную попытку уговорить его с помощью пустых аргументов. — Я должен отпустить комнатного детектива в полевые условия, где куча неизвестных людей из неизвестной организации неизвестно как могут отреагировать на любую появившуюся в поле зрения угрозу? Ты умрёшь как помеха, — иронизирует. — Достойная смерть?       — А для тебя? — незамедлительно жестко кидает в ответ Нил. Эндрю кажется, что тот хочет вцепиться ему в глотку и придушить, но каким-то чудом умудряется держать себя в руках. Эндрю своим рукам не настолько сильно доверяет — зажимает сигарету зубами и прячет их в карманы брюк.       — А для меня самое то.       — Какого чёрта… — начинает возмущаться Нил, но Эндрю не даёт ему договорить:       — Ты — мальчик, который выжил. Оставайся таким же ещё много лет и не мешай мне делать свою работу.       — Работу, — подчёркивает Нил, практически шипя. — Напомни-ка: кто тебя нанял и схерали ты принимаешь подобные решения? Эндрю пытается усмехнуться, но тело слишком сильно горит и отрицает саму идею пластичности и контроля, чтобы он смог заставить мышцы слушаться: от света, шума, того как тяжёлый душный воздух оседает на коже и чувствуется на каждом её сантиметре. Он делает ещё одну затяжку, долгую и глубокую, заполняя дымом всё пространство лёгких и заменяя им воздух.       — Заявление об увольнении передам при следующей встрече. — Из-за его монотонного голоса и лица Нил, кажется, принимает это предложение всерьёз и распахивает от удивления глаза. Сразу же и совершенно неосознанно в голове всплывает желание немедленно извиниться и забрать все слова обратно, но следом за ним появляется злость на это желание и эти эмоции. Злость хочется высказать куда сильнее, направить её ежели не на себя, то хотя бы обратно на Нила, в конце концов, её виновника. — Не имею привычки носить его с собой. Но это и не важно, Нил, мы даже не расследуем сейчас какое-то из твоих дел. Он кивает Каину, надеется всё-таки забыть его испуганные глаза и больше никогда их не видеть, и салютует сигаретой от виска Нилу.       — Эндрю… Делает несколько шагов в сторону бара, получает в спину ещё одно громкое и рассерженное:       — Эндрю! Отвечает:       — Semper idem. — И спускается вниз по склону, оставляя их за спиной. Первое, на что он обращает внимание, — во всех этим машинах нет людей, следовательно, его отсюда будет некому заметить. Интуиция твёрдо и абсолютно уверенно утверждает, что все его предположения о мистическом преступнике-призраке оказались куда реальнее, чем он только мог вообразить, а когда голова на пару с сердцем в полной мере осознаёт и принимает этот факт — страх встаёт посреди горла булыжником. За свою жизнь он сталкивался с разным родом зла, но оно всегда было человеческим. В отличие от Рене, он не верил ни в существования бога, ни в существования дьявола, считал себя последовательным атеистом, и этот атеизм распространялся на все метафизические ереси — от религиозных до суеверных: что не дозволено Юпитеру, не дозволено и призрачному быку, или что там из себя представляет их иррациональный попутчик. У него было много времени смириться с этой информацией и принять новые условия в своей картине мира, но впервые этот «новый мир» в действительности оказался новой реальностью, которая существует прямо перед его глазами. Все эти машины и люди явно не просто так в таком количестве собрались именно здесь, после того как Рене разворошила какую-то явно секретную информацию, не предназначенную даже для глаз собственных работников. Что там прячет ФБР от ума простого народа они, может, и не узнали, но то, что они действительно что-то прячут, больше не может подвергаться сомнению. Все доказательства этого факта у него сейчас находятся перед лицом. Он останавливается у припаркованной недалеко машины, удачно прячущей его фигуру от посторонних глаз, прослеживает глазами возможные пути наступления и отступления: идти через главный вход, разумеется, самоубийство, но, не смотря на то что бар находится в подвале, он помнит, что там был ещё и задний проход. Судя по планировке — на случай пожара. Наверное наивно полагать, что его никто не будет охранять, но людей будет меньше, а если совсем повезёт — получится просто подслушать разговоры этих агентов между собой. Почему-то ему кажется, что по протоколу у входа обязательно должно быть минимум двое, а с учётом человеческого фактора — эти двое обязательно будут обсуждать происходящее между собой. Назад же этим путём ему вернуться не получится — стоит кому-то подать тревогу, как она расползётся по всем как лесной пожар. Подняться по лестнице и выйти наружу у них займёт куда меньше времени, чем Эндрю здание оббежать, и его быстро замкнут в кольцо. Он думает: «К чёрту». И: «Других вариантов всё равно нет». И набирает Нилу, шепча в трубку: «Ни звука». Скорее всего из кармана многое расслышать не получится (если вообще получится хоть что-то), но шанс есть. Либо у них просто появится возможность вовремя сбежать. Эндрю надеется, что наличие потерянного и напуганного Каина, в состоянии близком к панике, остановит Нила от любых необдуманных и безрассудных поступков. Одно мученичество за раз. Semper idem. Он аккуратно огибает здание, продвигается рывками от одного укрытия к другому — если за укрытия принимать то рекламные щиты, то высаженную растительность, то сборище зевак, — надеется, что его способность чувствовать чужие пристальные взгляды не атрофировалось, и он их не чувствует, потому что их и правда нет. В узкой улочке на стыке двух домов — к его удивлению — никого не обнаруживается, и он, почти прилипая к одной из стен, осторожно выглядывает за угол. Сразу натыкается глазами на двух людей, полностью в чёрном и в очках, — оба словно вылезли из каста на роль актёров в матрице. К счастью, в его сторону никто из них не смотрит. «И что ты собираешься делать дальше?», — сразу же всплывает в голове вопрос. Ответ вслед за ним, к сожалению, не всплывает. Он принимается ждать, опираясь затылком на зеркальное стекло, надеясь что его слуха будет достаточно, чтобы почувствовать чьё-то движение с обоих сторон. Все его надежды начинают всё сильнее рушиться — никакого разговора или голосов от этих охранников не доносится. Движения тоже. Время отследить не получается — сколько он так стоит, он потом никогда не сможет вспомнить, сколько не прокручивай этот отрывок в памяти — а он надеется, что у него будет возможность хоть что-то в своей памяти вообще прокручивать. Что память эта у него останется вместе с бьющимся сердцем, даже если сейчас никак не получается его успокоить и прогнать из глотки обратно в грудину. Он пытается считать — то на английском, то на немецком, чтобы контролировать хоть что-то, но цифры быстро сбиваются всплывающими в голове мыслями, продуцированными то страхом, то бережными попытками разума подкинуть приятных воспоминаний, в надежде избежать сердечного приступа. Сначала он думает, поцеловал бы его Нил тогда в ответ, а потом — сообщат ли ему о его смерти или он так и останется в списках без вести пропавших на ближайшие пять лет. Пытается вытащить в сознательное тот разговор Нила с Каином, который он прослушал словно из-за стекла: ничего не выходит, вспоминает только, как Каин сказал, что чувствует себя на измене. Именно так он чувствует себя сам — лучше, наверное, не сказать. Проходит ещё сколько-то времени, прежде чем предоставляется шанс — он слышит шуршание обуви о землю, несколько неторопливых удаляющихся шагов и два тяжёлых скрипа — открытие и закрытие — двери. Он отсчитывает шестьдесят секунд, он абсолютно спокоен, даже сердце приглушается настолько сильно, что буквально его биение проваливается в пустоту. Будто разом исчезли все чувства, кроме всепоглощающего спокойствия. Он сразу же отлепляется от стены, делает глубокий вздох на удачу, ещё несколько шагов, заворачивает за угол — и сразу натыкается на пару бездонных и абсолютно пустых зелёных глаз. Он не может сдвинуться с места. Он ничего не слышит. Ещё мгновение — и он понимает, что не может ничего сказать. Не может пошевелить рукой, ощутить касание воздуха к коже, почувствовать запах лаванды. Он абсолютно парализован и единственное желание, проклёвывающееся через поражающую и неестественную даже для него пустоту, — вытащить телефон, чтобы услышать голос Нила в последний раз. Но вместо этого он слышит другой:       — У тебя есть отражение, придурок. А после всё погружается в темноту. Ещё несколько секунд — и он теряет сознание.

***

Эндрю не приходит в себя — скорее выныривает из кошмара, где сознание грызут морские удильщики, размазывая под дну его костный мозг, выблеванный вместе с креветочной трухой. Первым пробуждается слух, и за ним следом — вздох облегчения: каждая секунда звукового вакуума из воспоминаний напоминает личный ад человека, слишком привыкшего полагаться на него. Информации он получает немного — кто-то постукивает длинными ногтями по металлическому столу, и этот звук эхом разлетается по помещению. Коробка. Он заперт с кем-то в комнате метра два на два. Кожа просыпается от соприкосновения с холодным воздухом, а затем с открытых глаз пропадает чёрная пелена. Слуховой и зрительный анализатор соревнуются, чей результат восприятия оказался криповее.       — Очнулся? — иронически подмечает блондинка напротив в строгом костюме. Глаза то ли серые, то ли настолько светло-голубые, как какая-то муть. Припизднутые. «Скорее всего, она тут из главных», — думает Эндрю. — Сколько же моего времени ты потратил, — говорит, перекидывая прядь волос через плечо. Первая мысль: она любит выёбываться. Вторая: она чокнутая. Эндрю не отвечает. Пытается понять где он. Кто он. Как отсюда выбраться.       — Молчишь? — продолжает эта сука, вздёргивая бровь до линии волос. — Это зря. Тебе лучше знать, что начать говорить — твой лучший вариант, Эндрю Джозеф Миньярд. Или предпочитаешь, когда тебя называют Доу? Конечно же, она знает кто он. Они знают. Его лучший вариант — выяснять, как много. Он продолжает молчать, пытается не скрипеть зубами. «Доу» резко отправляет сознание в те воспоминания, куда хотелось бы никогда больше не попадать. Он давно не слышал такого обращения — никто не знал и не мог узнать — и надеялся, что больше и не услышит. Отвык. Доу не мог за себя постоять, Доу не мог никого защитить, Доу больше нет. Лучше бы его вообще никогда бы не было.       — Впрочем, твой подельник нам уже всё рассказал. — Она встаёт и обходит железный стол, пока Эндрю пытается найти хоть какой-то смысл в её словах. — Но, возможно, тебе есть что добавить, пока он не переложил всю вину на… До него наконец доходит.       — Что с ним? — Эндрю выдавливает слова через сжатое горло, вскакивает со стула — тот отказывает прибитым к полу, — замечает на руках наручники. — Где он? Что вы с ним сделали, блять? Он тут вообще не причём, ясно? Она улыбается.       — О как. А вот он рассказывал совсем не это, зна…       — Хватит ломать комедию, сука, — он почти кричит. — Где он, блять? Она перестаёт улыбаться.       — Так ты серьёзно. — Садится обратно на стул напротив, складывает локти на стол и опирается подбородком на оттопыренную ладонь. — Вот это уверенность друг в друге, — вздыхает, — я завидую.       — Я тебя убью нахуй. Это не производит на неё должного впечатления. Больше похоже, что она пытается сдержать смех, пока Эндрю пытается сдержать желание вырвать ей позвоночник через ухмыляющийся рот.       — Угрожаешь федеральному агенту?       — Информирую.       — О. — Она распахивает глаза в притворном удивлении и откидывается на спинку стула. — Так вы трахаетесь? Он знает, что она делает. Ваймак обучал их ведению допроса, говорил об этичном поведении, куда должно входить и отсутствие давления, и каких-либо психологических угроз. «Но, — говорил он следом, — если вы можете сблефовать и вывести подозреваемого на эмоции, узнать правду или вообще спасти чью-то жизнь — я не буду вас судить». Хотя Эндрю вообще не уверен, что эту суку заботят хоть какие-то права и этические нормы полицейской деятельности. Она даже не ведёт протокол. Эндрю сомневается, что на просьбу о звонке и об адвокате она не ответит истеричным смехом. Он еле способен контролировать свои эмоции, речь и тело. Страх перед происходящем утопило страхом, облечённым в простое «где Нил?», и он оказался куда сильнее. Он может поторговаться. Он может рассказать что угодно — не то чтобы ему вообще есть что скрывать. Он может, если…       — Его тут вообще быть не должно. Его искренность, кажется, как-то на неё влияет — она задумчиво смотрит ему прямо в глаза, и на мгновение Эндрю ощущает схожую пустоту, как от того мужчины у бара, но иного рода — словно его сканирует рентген.       — Я не собираюсь заключать с тобой каких-то сделок или принимать твои условия, знаешь? Я спрашиваю — ты отвечаешь и говоришь только правду, уяснил? — Эндрю кивает. — Вы вступили в сговор с врагом? С какой целью?       — Что?       — Что? С каким врагом?       — Соединённых штатов Америки? Безопасности всего мира? — Эндрю молчит, потому что у него нет ни единой блядской идеи, что ему говорить, и, прежде всего, о чём говорит она. Она фыркает.       — Ты правда ничего не знаешь, — говорит с жалостью. — Поступим так: ты сейчас расскажешь мне абсолютно всё. Эндрю рассказывает. Всё с самого начала, не исключая почти никаких деталей. И про первое дело, с самоубийцей-подозреваемым-свидетелем, и про его странные реакции, упоминает, как нашёл Карима на видео с переулка, и как видел его в баре — в реальности, а потом на кадрах, — пытается объяснить свою мотивацию (хотя она как будто не спрашивала), но все слова выливаются из него, словно даже без его участия. Будто он загипнотизирован разделить эту ношу немедленно, иначе сойдёт с ума. Несколько минут после они сидят в тишине, Эндрю надеется, что его рассказа достаточно, чтобы уговорить её отпустить Нила, даже если у него лично не выйдет придушить его после, за то, что тот сюда вообще пришёл. Он не может понять — зла она или нет, по ней вообще больше нихуя не поймёшь: пустое, почти каменное лицо, ни грамма эмоций, ни капли жизни. Потом она снова фыркает:       — Я не знаю, как в это поверить, даже зная, что это правда. — Опускает лицо на ладони, продолжая упираться локтями на стол. — То есть, ты просто обычный полицейский, молча делающий свою работу даже после увольнения? Не смог пройти мимо, вскипел праведным гневом и кинулся с голыми руками творить правосудие? Не понимаю — идиот ты или праведник. — Она достаёт ключ и наконец снимает с него наручники. Эндрю еле сдерживает собственное желание фыркнуть, и потирает ноющие запястья. Она явно поняла его неправильно.       — Ни то, ни другое, — говорит. После добавляет: — Почему ты уверена, что я не солгал?       — Языки лжецов самые вкусные, а я хорошо разбираюсь в мясе.       — Теперь мы разговариваем диалогами из Сверхъестественного? Она смеётся и говорит:       — Элисон. Элисон Рейнольдс. Глава отдела коммуникаций Федерального Бюро Контроля за аномалиями и богами. — Он не успевает ничего спросить, как она продолжает: — А теперь слушай внимательно, Эндрю Миньярд. — Рейндольдс закидывает ногу на ногу, выпрямляется, снова смотрит прямо в глаза. — У тебя есть выбор: ты можешь присоединиться к нам или Кевин сотрёт тебе память обо всём этом… происшествии и нашем разговоре. Эндрю сглатывает. Мозг не в состоянии переварить ничего из сказанного, но единственное важное он так и не узнал.       — Где Нил? Рейнольдс вздыхает.       — Да всё с ним в порядке. Но это, думаю, ты и сам понял. — Эндрю ничего не понял, но решает её об этом не информировать. — С ним сейчас общается другой сотрудник, после того как он появился на пороге и в красках расписал что он с нами сделает, если мы тебя немедленно не отпустим. Он выдыхает. Это всё ещё не ответ, но хоть какое-то облегчение. И судя по её предложению, никто не собирается их сейчас убивать. Следующий интересующий его вопрос:       — Сотрёт память?       — Ага, — она кивает, постукивая длинными ногтями по столу. — Что-то подобное он провернул с твоими органами чувств, когда нашёл около места расследования. Остальное тоже постепенно начинает доходить до взявшего себя в руки рассудка и уже более собранного сознания: боги, аномалии, бюро, контролирующее подобные дела, подтверждение сверхъестественной сущности Карима, подтверждение, что в мире есть нечто, способное одной волей заставить других убивать. Нечто, способное стирать память. Нечто — он смотрит на Элисон Рейнольдс, — способное распознавать ложь. Он знал, уже знал, но знание это пролегало на границе между помешательством и случайностью, вера в собственный онейроидный галлюциноз подпитывалась одержимостью и вытесняла любые принципы рационального. Здесь же, в этой комнате, с этой женщиной напротив, у него не было ни единого шанса не принять эту ужасающую действительность. И здесь же, у него впервые появилась возможность эту действительность забыть. Всю жизнь он борется за возможность выбирать, но, между тем, «выбирал» ли он хоть что-то сам — от искреннего желания или, хотя бы, минутного порыва, если этот «выбор» не был из ряда выбора способа удачнее разрушить [себя] и всё вокруг себя? Колледж, академия, работа в полиции, переезд, увольнение, даже работа в агентстве Нила — он позволил этим событиям случиться в своей жизни, но не хотел, как и не оспаривал их. Не был против, поскольку в сущности ему было всё равно. Всё это удерживало его интерес, и этого было достаточно, чтобы находить силы просыпаться, а после ждать, пока закончится ещё один день. Он забыл, что такое — хотеть. Сейчас же он сильно против, а ещё, одновременно с этим, действительно хочет. Он уже понял, что хочет Нила, а теперь понял, что хочет работать здесь. Он ничего не успевает ответить. Д0пр0сная 0крашNвается в густо-алый цвет 0т мигающих ламп, а тNшина исчезает п0д гр0×0т0м сигнала тревоги. 0н спрашивает: «Чт0 пр0исходит», ему отвечают: «Упаси вас Господь услышать, как что-то бродит рядом, ведь это самое что-то уже наверняка знает о вас». Рейн0льдс тут же прикладывает руку к уху, начинает чт0-т0 г0в0рить в микр0ф0н 0т наушник0в, а дверь в к0мнату р∀спахNвается. За н3й (п0мим0 ещё 0дн0г0 агенꞱа с к0р0тким светлым еж0м и в расстёгнут0й чёрн0й рубашке) 0н нак0нец, нак0нец-т0 видит Нила — и п0 виду т0т и правда в п0лн0м порядк3, не счит∀я искажённ0г0 лёгк0й паник0й лица. Нил см0трит на нег0 и, каж3тся, выдыхает вместе с Эндрю в унис0н. Ты действительно жив, придурок. Элис0н п0дскакива3т с места, в п∀ру шаг0в д0бегает д0 вых0да и неск0льк0 раз кива3Ʇ вт0р0му агенту.       — Боюсь, у тебя болллльше нет времени на раздумья, Миньярд, — бр0сает ему через плеч0. — У нас чрезвычайная ситуация. Твой отв3т? Эндрю говорит: «Да».