dots and dashes

Неоновый свет опаляет кожу красной дымкой. И подсвечивает слезящиеся глазки. — Прости, что опоздала, зайка, — холодная ладонь опускается на плечо Се. Длинные ноготки царапают оголённое плечо от рубашки. Она дёргается, испуганно смотрит на незнакомую девушку. Запах дыма и тяжёлых вишнёвых духов тут же липнет. Незнакомая девушка нагло глядит, прижимает к своей груди, фыркает, делая шаг вперёд, словно крепостью иерусалимской перед душными телами парней, что решили пристать. Гитара в чехле покачивается на её плече. Не очень тактичные мальчики решили, что лезть к одинокой девочке в баре — классная идея, не очень тактичные мальчики не понимают отказ, тянут свои потные руки-клешни, отвязывают сальные словечки-комплименты и пугают-пугают-пугают. — Проблемы с моей девушкой? Звонкая нежность сменяется ярким гневом. Твёрдый хриплый голос пробирает до мурашек, Се Лянь задерживает дыхание, поглубже набрав воздуха в грудь, словно это поможет запомнить аромат тяжёлой парфюмированной вишни и крепких не женских сигарет. Она не разбирается, она поглощается запахом и чужим жаром, ощущая, как вздымается грудь незнакомой девушки от каждого движения. В баре “Сагоя” оказывается внезапно слишком жарко. Жар заразительным адским пламенем поражает Се Лянь, выжигает ей лёгкие и заставляет немного сойти с ума. мальчики, вы звери. но, мальчики, вы не сравнитесь с ней. н е й. Она смотрит надменно так, не стесняется выразить ненависть, лениво поправляет лямку чёрного лифчика, держащего тяжёлую грудь. Пускай у неё один глаз — на дне её зрачка столько ненависти, что на геноцид всего человечества хватит и даже больше. Высокая, дерзкая ставит вперёд правую ногу — облачена в мощные чёрные берцы, какими только кости до треска и хруста дробить, цепочки на обуви звенят в такт шагу, неприятно цыкает. Мальчиков трое, мальчики липкие и грязные, пахнут дешёвым тёмным нефильтрованным пивом, нечищеными зубами и потными офисными рубашками типичных клерков мелкого офиса без кондиционера. Мальчики обрюзгшие, лица их несут щетину, заломы-складки кожи, неоновый свет очерчивает контуры рытвин и мешков под глазами. — Девочка просто одна. — Не лезь, сука. Мы ж по-хорошему. — Мы просто сказали малышке пару комплиментов, чего заводишься? Голоса — лепет птичий срывной, свиной перебойный рокот. Один из них хлопает ладонями о собственную ногу, звук выходит резким и звонким, натянутая брючная ткань пружинит, отдаёт словно пощёчиной. Се Лянь дёргается, вжимаясь в незнакомую девушку, что встала перед ней крепостью, обороняющей от визжащих зверей. Утыкается носом в спутанные чёрные пряди, пахнет уценённым детским шампунем, и эта нотка после тяжёлой вишни и чапмана кажется неловко забавной. Незнакомая девушка подаётся вперёд, берцы скрипят, напряжение мышц передаётся Се Лянь, нечаянно-случайно цепляющейся за локоть кожанки незнакомки. Она может ударить. Мальчики, вы звери, только она хищная охотничья сука, что всаживает коленом под рёбра первому. В баре “Сагоя” становится ещё жарче. Температура достигает миллионов Кельвинов — полыхающее ядро красного гиганта. — Повторишь? — хватает за загривок, держит, словно провинившегося щенка за шкирку. Слова рычат дребезгом из её горла. Натягивает воротник замусоленной рубашки сильнее, встряхивая. Поднимает взгляд на остальных мальчиков и цедит, — вам объяснить ещё раз? Удар под рёбра коленом повторяется. Мальчик-зверь хрипит, его рвёт на пол тем самым тёмным нефильтрованным и ошмётками еды — сет закусок к пиву некрасиво украшает бетонный пол растёкшимися разводами. Мальчик-зверь задыхается, пытается схватиться руками за девушку, ударить по ноге, в живот, причинить хоть какую-то боль. Но только может трепыхаться в этих руках безвольной птичкой — петухом, которого вспотрошат на неплохой наваристый суп с удоном и дольками перепелиных яичек. — Ёбнутая сука, — ревёт мальчик-зверь, хочет спасти своего друга-выблядка, — забери свою цыпу, психопатка. Он хрипит, плюётся, а глаза — как у пойманного карпа. Молят. Поздно. И такие же глупые-глупые и бессмысленные, могут только жалко лупить и моргать. Незнакомая девушка сплёвывает на пол без стеснения, немного грубая и нахальная, немного действительно сумасшедшая, раз просто хватает пустой стакан с барной стойки и ударяет им в голову мальчику-зверю. бах. б а х. Стекло бьётся на тысячу кусочков-осколочков, рассыпается в сальных жёстких волосах, как капли проливного дождя, впивается в кожу, кровавые подтёки плывут по лицу слезами плачущей Девы Марии. В баре “Сагоя” становится после этого слишком шумно. Люди суетятся, пугаются, кто-то взвизгивает, перебивая навязчивый заевший бит местного диджея. Запах рвоты и крови заполняет душное пространство. Незнакомая девушка отряхивает руки — счищает остатки прикосновений к диким зверям, хлопает себя по карманам кожанки, вытаскивая пачку чапмана, но не находя зажигалки. И наконец оборачивается к Се Лянь: — Цзецзе, не найдётся огня? Огонь бушует внутри Се Лянь. Она замирает пойманной дичью в ловушку, не мигающе смотрит, ощущая на нёбе всё ещё эфемерно оставшийся запах табака и тяжелой вишни. Кончики пальцев ощущают ломкий холод кожаной куртки, съехавшей с плеча незнакомой девушки. Внутри разгорается пожар, сносящий всё. И нет больше мальчиков-зверей, нет больше Цзюнь У, из-за которого она пила сегодня в баре. Есть только девушка, попросившая у неё зажечь сигарету — протяни свою руку и вспыхнет нужная искра. — Цзецзе, приём, — смеётся незнакомка, махнув перед лицом Се Лянь. Глянцевый чёрный лак бликает в свете неона, множество колец переливаются вспыхивающими звёздами. Се Лянь в этот момент отправляется на Луну и обратно. И оказывается поймана в чёрную дыру. Мозг вспыхивает, словно спутник — мой любимый спутник —, входящий на орбиту. Дыхание до сих пор поверхностно. Мальчики-звери подбирают свои сопли и слюни, кричат местным секьюрити про бешеную суку, распустившую руки. Эта бешеная сука только закатывает глаз, недовольно цокает, заглядывая в пачку с сигаретами — осталось всего три. — Пошли, — тянет за руку незнакомая девушка, удобнее перехватывает под локоть, снова позволяя оказаться запредельно близко рядом с собой. Поглотиться собой. И только тогда Се Лянь отмирает. Она оказалась в баре “Сагоя” просто, чтобы скоротать ночь, потому что не хотела возвращаться домой. Потому что дома Цзюнь У, который снова будет говорить свои скрипуче-сахарные словечки голосом бога-отца: “Было очевидно, что ты придёшь ко мне”, к нему, а не в их дом, пускай и за аренду больше платил мужчина, голос бога-отца продолжал бы наставлять: “Вот видишь, ты ошибалась, но ничего, это не страшно”, однако страшно было от того, что кроется за этими фразами, глас бога-отца продолжал бы погружать её на самое дно, окуная глубже-глубже-глубже ко дну, утягивая в илистое нечто, заполняющее лёгкие. Дома Цзюнь У, и видеть его сейчас чертовски больно. Нужно переждать, и дать ране немного затянуться. Чтобы потом корочка была сорвана за раз и гной напалмом хлынул. В баре “Сагоя” она просто хотела пропустить безалкогольный коктейль — когда-то сюда её водила Ши Цинсюань, это было единственное место между работой и домом, которое знала Се Лянь, чтобы остаться здесь до утра. И всё должно было пройти нормально — утром она бы отправилась на работу, немного сонная и разбитая, но поспала бы в закутке во время обеда, а потом уже вернулась домой. Наверное. И решила бы, что делать. Пока решения только не было. Пока незнакомая девушка тянет её за собой на улицу через чёрный ход, расталкивая людей плечами. Стаскивает со стола какого-то курящего мужчины зажигалку, пока тот глотает пинту пива, прикрыв глаза и отложив сигару, зажигалка барахлящая, практически пустая, но девушка выводит. И они окунаются в ледяной воздух улицы, отрезвляющий от алкогольных паров “Сагои” и мальчиков-зверей, подпортивших вечер. — Погоди, — схватывается Се Лянь, но снова зависает, когда видит, как чужие красные губы обхватывают фильтр сигареты, оставляя на бумаге следы помады. Она не должна зависать на таком и засматриваться, ей просто помогли, просто женская солидарность и прочие мирские прелести, но отчего-то сердце странно ёкает, и этот укол пока что не осознаётся. Разрыв мощной мышцы замирает, если бы большой взрыв поставили на паузу четырнадцать миллиардов лет назад, и вспыхивает с удвоенной силой, когда девушка говорит: — Можно Сань Нян. Дерьмовый бар, стоит поискать местечко получше, — голос её уже спокойный и даже отдаёт чем-то заботливым. Правда, они и встретились в этом самом дерьмовом баре, они обе что-то в нём забыли, только Сань Нян не выглядела грустной девицей из-за ссоры со своим парнем и не казалась той, кто успела хорошенько налакаться разведённого горького джина или вермута. — Чёрт, я… Я забыла расплатиться, — неловко произносит Се Лянь. Это её первый самостоятельный напиток — сладкий беллини в красивом бокале на тонкой ножке. И, видимо, бесплатный. Потому что Сань Нян отмахивается. Говорит, здесь её знакомые, договорится-сочтётся, говорит, что платить заведению —, куда пускают мудаков, это моветон. Затягивается и пускает кольца сизого терпкого дыма. Коричневая бумага сигареты контрастирует с её белой кожей — красная пачка чапмпана, привкус вишнёвой кислинки и терпкость, такой была Сань Нян в их первую встречу. сносящей голову. — Цзецзе, ты много паникуешь, будешь? — протягивает девушка раскуренную сигарету приглашающим жестом, только наклони голову и затянись, тогда смазанная алая помада перенесётся на твои губы, и это будет непрямым поцелуем. Се Лянь прошибает от этой мысли. Она мотает головой, отказываясь. Дома её ждёт Цзюнь У, они же помирятся, снова возлягут в одну постель и будут проживать дни неполноценной семьи. Всё как у всех. И никаких мыслей о девушке, что крепостью иерусалимской спасла от мальчиков-зверей, пахла табаком и вишней, предлагала свою сигарету. ни-ка-ких. особенно о сань нян, что притворилась её девочкой в душном баре. особенно о сань нян, в чехле гитары которой может быть на самом деле тяжёлая винтовка или обрез. оружие массового поражения. Сань Нян пожимает плечами и продолжает курить. Кажется, кто-то решил, что мальчику-зверю нужна скорая с его-то разбитой пустой головой. Слишком нежный. Девушка докуривает до фильтра, тушит бычок о кирпичную стену, оставляя на красном покрытии серую родинку из пепла, поправляет кожанку, ощущая, что холод пробирает постепенно горячее тело. — Идёшь? — просто звучит вопрос. Сань Нян заправляет прядку за ухо, видны массивные серьги, масса проколов по хрящу раковины, смотрит одним глазом, и не понять: повязка — это декор этого вечера или нечто большее. Се Лянь предпочитает тактично не спрашивать. — Куда? Мне некуда сегодня возвращаться. — Неужели малышку выгнали из дома родители или бросил парень? — ироничный вопрос, но злобы или насмешки в нём нет. Сань Нян любопытно смотрит, ожидая ответа. И Се Лянь рдеет, нервно подбирая подол юбки пальцами. Костяшки напряжённо белеют, выступают синие нити венул. — Нет! Просто… сегодня я не могу вернуться домой, не хочу к нему, — абстрактное объяснение не даёт ничего больше, чем существование какого-то мужчины в её жизни. Какого-то Цзюнь У, который был ей недоволен и голосом бога-отца наставлял её на путь истинный. Старая травма на кисти внезапно начинает ныть. Сань Нян покачивает головой, словно размышляет, создаёт видимость, когда всё уже решила. И произносит: — Можешь пойти ко мне, я всё равно собираюсь домой. Здесь несколько улиц. Матушка учит её не доверять незнакомцам, не поддаваться на конфетки, не отпускает её в детстве на ночевки к подругам и благоговеет только перед Цзюнь У, что кажется ей прекрасной партией для ребёнка, что потерял своё предназначение в жизни и немного стал разочарованием семьи — каждый раз дома у родителей у Се Лянь ноет правая кисть, хотя с травмы прошло несколько лет, а мелодия из-под её пальцев не раздавалась пару годов. Она смирилась и бросила фортепиано, которому отдала всю свою жизнь. И отдавала себя, расколотую и расхристанную Цзюнь У. — К тому же на этот вечер я уже сказала, что кое-кто моя девочка, — смеётся Сань Нян. щёлкает чужой зажигалкой — огонь лениво дребезжаще мерцает. Девушка поправляет ремень чехла гитары, задирая выше по плечу, поводит лопатками, разминая верх спины, и смотрит вопросительно на подругу сегодняшней ночи. — У меня есть вино, чистые футболки, но место спать одно — придётся потесниться. Се Лянь облизывает губы. И отчего-то соглашается. Они идут в полной тишине — уже первый час ночи, телефон на беззвучном режиме, но, может быть, Цзюнь У уверен, что его дражайшая Се сейчас у Ши Цинсюань, или намеренно не подаёт признаков беспокойства. Было в этом что-то, граничащее с абсолютным холодным безразличием и тотальным поглощающим контролем. Пле-вать. Се Лянь идёт под боком девушки, которую увидела впервые полчаса назад, которая породила внутри искру, что трещала и разрасталась, чтобы однажды стать сокрушительной молнией. По дороге они заходят в круглосуточный. Сань Нян покупает новую зажигалку, большую бутылку питьевой воды и две пачки рамёна с беконом. Забывает в абсолюте, что её сигареты заканчиваются, и вспоминает об этом только на пороге дома, старой семиэтажки, на стенах которой проглядывают трещины, здание словно старше обеих их взятых, но на деле очередное дешёвое быстропостроенное жилье, как картонный конструктор, что расходится по швам от малейшего весеннего тропического дождя. И теперь до утра у неё пара сигарет и цзецзе. Квартира крохотная. Маленькая студия, в которой пространство забито музыкальными пластинками, книгами, рисунками, валяются нотные листы и заметки на стикерах безобразным почерком, в углу комнаты вторая гитара — классическая, потёртая и перекупленная с чьих-то рук. Сань Нян олицетворяет собой хаос, кидает кожаную куртку на одинокий стул у входа, остаётся в чёрном кружевном лифе, просвечивающим очертания напряжённых от прохладной температуры сосков. Развязный вид. — Проходи, разувайся, цзецзе, в ванной есть чистые вещи, я пока приготовлю ужин. Они знакомы чуть меньше часа, но Сань Нян ведёт себя так, словно они давно встречаются. Или хотя бы близко дружат — Се Лянь не думает о девочках, делает вид, что никогда не разглядывала с трепетом девочек в раздевалках и не смотрела только на женщин, когда в фильмах попадались интимные сцены, что никогда не зависала, встречая в пространствах реальности и интернета лесбиянок, и никогда не думала о том, что так было бы спокойнее. В конце концов, слова Сань Нян в баре породили в ней только спокойствие, а не отвращение. На стенах Сань Нян плакаты с Кристин Стюарт и небольшой розовый флаг. Её открытость кажется притягательной и ни капли не страшной. Се Лянь зависает в ванной, стягивая с себя бесконечные слои одежды: кофта, футболка, лиф, юбка, капроновые колготы, трусики-слипы, которые совершенно не вызывали восторга у Цзюнь У. Но между кружевными стрингами и удобным бельем с забавным принтом из птичек выбор очевиден. Зеркало замыленное, на полочке видна масса косметики красных и чёрных оттенков, серебряные блёстки, пространство маленькое и немного душное, вентиляция еле гудит, освежая спёртый воздух крохотной комнаты. Се Лянь включает душ, ощущая, как поток воды ударяет по мягкой упругой коже. Она стоит обнажённая в ванной девушки, которую встретила чуть больше часа назад, которая назвала её своей девушкой, которая предложила ей свою сигарету, и всё нормально. Запах хлорной воды перебивается гелем для душа, кончики волос намокают и забавно вьются. Се Лянь вытирается долго и методично, словно оттягивает время неловкого выхода, собирает свою скинутую одежду, надевает бельё и чужую футболку, размер которой для нее велик и позволяет ощутить себя в платье. И, наконец, выходит к Сань Нян. На крохотной кухоньке с плитой с одной конфоркой в кастрюле заваривается рамён, полосочки бекона нарезаны на доске вместе с порезанными вареными яйцами. Девушка готовит, собрав волосы в высокий пучок, уличные вещи скинуты на стул — она стоит в одной домашней футболке, подчёркивающей крепкую грудь, лицо влажное, видимо, вся косметика была смыта в кухонной раковине, следы воды каплями на воротнике футболки. Большие серьги-кольца покачиваются в такт её движениям. Сань Нян держит между губ одну из оставшихся сигарет, выдыхает в сторону открытого окна дым. Сердце Се Лянь пропускает удар. Она засматривается, замирая, полотенце падает с плеч, еле удаётся вовремя схватить мягкую ткань. Се Лянь неловко улыбается, выжимая волосы, кидает полотенце на сушилку. Сань Нян оборачивается с нежной улыбкой, без блёсток на веках и яркой красной помады на губах она выглядит куда более мягко. — Уже готово, но горячо. Пепел стряхивает в простой прозрачный бокал, служащий пепельницей. От сигарет голос Сань Нян немного хрипловат и ниже привычных нежных девчачих интонаций. Сань Нян палочками раскладывает толстую упругую лапшу по мискам, доливает остатки выкипевшего бульона из кастрюли, красивым узором раскладывает кусочки бекона с яйцом, изображая мордочку. Выключенная конфорка щёлкает. — Садись на моё место, — предлагает девушка, кивая на низкий столик, служивший для приёма пищи. Одна подушечка со стороны зоны готовки, значит, кого-то второго нет, значит, она обычно не ждёт гостей, это место для неё одной. И теперь здесь Се Лянь. Се Лянь принимает приглашение, осторожно садится, натягивая низ футболки на колени, чувствуя лёгкое стеснение. Простой ночной ужин приносит удовольствие и сонливость. — Сань Нян, а чем ты занимаешься? — внезапно срывается вопрос. Особенно после гитары на плече, с которой была в баре девушка. — Наверное, музыкой. Преподаю уроки, подрабатываю консультантом в магазинчике инструментов, играю ночами на сцене, где можно, — ответ простой и одновременно трогательный. Потому что Се Лянь оживляется, и старая травма на руке внезапно перестаёт ныть. — Знаешь, я всю жизнь играла на фортепиано. Пришлось бросить, но с кем не случается, — она смеётся, но смех этот немного болезненный и надрывный. — Почему? — Сань Нян откладывает палочки, смотрит внимательно и выдержано, даже если в её тарелке ещё половина порции, — почему сейчас нет? — Травма кисти. Долго не восстанавливалась. А потом страшно стало, что не смогу, как раньше. И во мне уже все разочаровались, — признание звучит тихо, ночное откровение, о котором, возможно, утром Се Лянь пожалеет. Но сейчас рамки треснуты и сломаны, а сладкий беллини развязывает язык. Хорошие девочки не уходят из квартир своих мужчин, не остаются на ночь у незнакомых женщин, носящих на перевес чехол от гитары. — Страшно, что больше не буду звучать как раньше, что если сяду, то всё испорчу, что рука предаст. А главное — что почувствую пустоту. И неловкая улыбка не скрашивает болезненность слов и стонов души. Какая пугливая птичка, ей богу. Сань Нян не говорит сразу, только пожимает плечами, водит ногтем по покоцанной поверхности стола, а потом просто кивает, не опуская взгляда. Маленькая исповедь без отмоления. — Это не ты испортишь, — наконец произносит она. — Это они уже испортили, если смогли так напугать. Се Лянь дёргается — чужие слова такие нежные-нежные, мягкость режет нутро. Только дышать после такого ранения становится легче. — Спасибо, — почти шёпотом. В квартире тепло. В плите щёлкает металл, в окне лениво трепещет край занавески. Едва слышно играет какая-то музыка — доносится из-за картонных стен неспящих соседей. Стоит замочить тарелки после ночного ужина в раковине, Сань Нян ужасно не любит мыть посуду, но ещё больше ненавидит скопы мошек, заводящихся в грязи. — Спать хочешь? — спрашивает Сань Нян, поднимаясь и собирая миски. Спина чуть сгорбленная, широкий ворот обнажает кожу ниже ключиц и почему-то это смущает. Се Лянь кивает. Тело глухо ноет, ощущается пружиной из материала, что вот-вот превратится в труху. — Кровать одна, но я приличная, — хмыкает Сань Нян, кидая ей подушку и плед. — А если я нет? — Тогда придётся завести правила. Они ложатся достаточно близко, Се Лянь чувствует, как двигается чужое тело: вот раскрытие грудной клетки от вдоха, вот плечи опускаются от выдоха, от простыни пахнет сигаретами — кажется, сушилка стояла у подоконника с пепельницей — и дешёвым хлорным порошком, ничего лишнего. Просто две уставшие девочки, в одной квартире, среди ночи, после дерьмового бара и слишком большого молчания. Се Лянь замирает, прижимаясь лопаткой к чужому боку. Убрать бы руку, отодвинуться, влезает слишком близко, но только остаётся рядом всё-таки: странная беззащитность, в которой Се Лянь словно животное, прикинувшееся мёртвым, в нутро которой Сань Нян может опустить руку сквозь натянутую мягкую кожу, перебрать все органы, взять то, что захочет — лёгкие или сердце. А Се не помешает, не захочет помешать. И впервые за долгое время просто закрывает глаза. Без страха. в этом баре меня не спас мужчина. не приласкал любимый. не извинился тот, кто должен был. меня спасла незнакомая девушка с запахом вишни и табака. и впервые за долгое время я не чувствую вины за то, что осталась.