Смерть и любовь

Его член был холоден, как осколок льда, когда Гарри принял его в рот. Губы скользили вверх и вниз, и только тепло Гарри могло хоть немного согреть его. Полувозбужденный, далекий от каменной твердости, но пятнадцатилетнего Гарри это не волновало. Толщина и длина — вот что имело значение. Но Седрик молчал. Ни стона, ни вздоха. Член с хлюпаньем выскользнул из влажного рта, и Гарри увидел перед собой безжизненное лицо. «Ты говорил, что больше не любишь меня… Что любишь ее. Говорил, что ты с ней… И поэтому так холоден со мной. Но я знаю правду…» — шептал он, с трудом сдерживая рыдания. Гарри оседлал мертвое тело Седрика Диггори, ерзая, пока член Седрика не вошел между его ягодицами. Рот Седрика непроизвольно приоткрылся, словно в немом вопросе, устремив взгляд на потемневшие от слез губы Гарри. Тихий стон сорвался с губ Гарри. Сначала движения были медленными, неуверенными, но потом он впился в мертвые губы Седрика отчаянным, яростным поцелуем. Дыхание было гнилостным, приторным, словно само смертельное проклятие имело привкус разлагающегося мяса и сахара. Гарри коснулся языком щеки Седрика изнутри, содрогаясь от ощущения гниющей плоти. Он отстранился на мгновение, оставив зияющую пустоту, но тут же снова вернулся к этому мертвому поцелую, к этому безумию, где плоть оживала. Гарри знал, понимал, что они оба перешли черту. Что остановиться сейчас будет еще больнее, чем продолжать это безумие. Просто чувствовать кожу к коже, ощущать, как кожа натягивается под ним, словно барабан, готовый лопнуть. И Гарри снова склонился, целуя эти холодные, безжизненные губы. «Ты обещал… Ты обещал, что будешь всегда со мной! Но ты… Ты единственный, кто может лишить меня всего! Моя любовь…» — шептал он, задыхаясь от горя. Гарри приподнялся на коленях и взял неподвижный член Седрика. Направил его к своему сжавшемуся от боли отверстию. Медленно, миллиметр за миллиметром, он погружался в него, словно в пучину отчаяния. Гарри застонал. Глядя на мертвое лицо Седрика, он начал двигаться, задавая мучительный ритм. Плоть вокруг него покрывалась волдырями, но ему было все равно. Это было почти то, что нужно, почти искупление. Но он не мог кончить, не мог выпустить боль, и Гарри продолжал скакать на мертвом члене, пока мир вокруг не перестал существовать. Соленые реки слез текли по щекам Гарри, смешиваясь с привкусом разложения на его губах. Он чувствовал, как что-то внутри него рвется на части, как будто смерть Седрика не просто забрала его возлюбленного, но и убила часть его самого. Каждый толчок, каждое движение были криком отчаяния, мольбой о возвращении того, что уже невозможно вернуть. Он видел в мертвых глазах Седрика лишь пустоту, но в своем помраченном разуме он цеплялся за воспоминания об их прошлых днях, об их смехе, об их обещаниях. Эти воспоминания обрушивались на него, словно цунами, усиливая боль утраты до невыносимых пределов. Гарри был одинок в своей скорби, в своем извращенном танце со смертью, и эта мысль прожигала его душу. Он продолжал двигаться, пока мышцы его тела не начали сводить судороги, пока дыхание не превратилось в хриплый шепот. Гарри чувствовал, как жизнь покидает его, как будто он сам умирает вместе с Седриком. В этот момент он уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается тело мертвого возлюбленного. Они были единым целым в своем горе, в своем безумии. И когда силы окончательно покинули его, Гарри рухнул на тело Седрика, обнимая его холодные, безжизненные останки. Он закрыл глаза и позволил слезам свободно течь, оплакивая свою потерю, оплакивая свою любовь, оплакивая свою жизнь. В этот момент он больше не хотел ничего, кроме как умереть вместе с Седриком, чтобы навсегда остаться вместе в этом мрачном, извращенном объятии. И, может, в этот момент он принял решение, замахнулся, палачкачкац, гроб, в котором они лежали, закрылся, мёртвый член всё ещё находился в его папке. А затем вновь замахнулся, и песнь начал заказывать откопанную Гарри могилу. Гарри лежал в гробу, лежал неподвижно на теле Седрика, чувствуя, как его собственное тело остывает, словно подражая мертвому телу под ним. И когда в гробу наступила тишина, а они лежали неподвижно, когда Гарри с телом Седрика лег на бок, взял мертвые руки Седрика, он понял себя, Гарри склонился и коснул губами холодные губы Седрика. В темноте гроба, где время и пространство потеряли свое значение, Гарри почувствовал, как последние искры жизни покидают его. Он вдыхал затхлый воздух, смешанный с запахом земли и разложения, и этот запах казался ему родным, единственным, что связывало его с Седриком. Его пальцы судорожно сжимали холодные руки возлюбленного, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Тишина давила на него, оглушала, и в этой тишине он слышал лишь стук собственного сердца, угасающий, как догорающая свеча. Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти моменты их счастья, их смех, их обещания, но все эти воспоминания были размыты, искажены его безумием и горем. Он чувствовал, как его разум погружается во тьму, в бездну отчаяния, где не было надежды на спасение. Гарри провел рукой по холодному лицу Седрика, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Он шептал его имя, словно молитву, словно заклинание, способное вернуть его к жизни. Но Седрик молчал, его губы оставались немыми, его глаза – пустыми. Он вновь и вновь касается губ Седрика, таких холодных, но мягких. Он прижался к холодному телу Седрика, желая слиться с ним воедино, стать частью этой тьмы, этого небытия, но чувствует, как его стенки ануса сжимается вокруг члена Седрика внутри себя. Он закрыл глаза и представил, как они вместе плывут по реке Стикс, как Харон перевозит их в царство мертвых. Он улыбнулся сквозь слезы, представив, как они будут вечно вместе, вдали от этого жестокого мира, где их любовь была обречена. И в этот момент, когда его сознание окончательно покинуло его, Гарри почувствовал покой, а также хихикнул, чувствуя, как в его попку из члена Седрика течёт сперма Седрика. Он больше не чувствовал боли, не чувствовал горя, не чувствовал отчаяния. Он был просто частью тьмы, частью вечности, частью Седрика. Он умер, обнимая свою любовь, в объятиях смерти Седрика, то, как сверху их губы были соединены, то, как внизу член Седрика полностью был в нем, то, как их руки обнимали друг друга, а их тела касались друг друга, в объятиях забвения, вместе в гробу Диггори навечно! Гарри уплыл в небытие, растворяясь в холоде и тьме. Он больше не чувствовал стеснения гроба, не ощущал запаха разложения, не слышал тишины. Осталась лишь странная умиротворенность, словно долгожданное освобождение от мук. В глубине сознания мелькнула мысль, что он наконец-то дома, рядом с Седриком, в этом мрачном, но таком уютном пристанище. Сознание его блуждало в лабиринтах воспоминаний, но они уже не вызывали прежней боли. Смех Седрика звучал тихо и приглушенно, словно эхо далекого сна. Образ его лица казался размытым, словно акварель, растворившаяся в воде. Но Гарри не пытался удержать эти ускользающие мгновения, он позволял им унести себя в бескрайний океан тьмы. В этом странном состоянии он чувствовал, как их души переплетаются, сливаются в единое целое. Он больше не был Гарри, а Седрик – Седриком. Они стали чем-то большим, чем просто два человека, – они стали одной сущностью, связанной неразрывной нитью смерти и любви. В этой вечной тьме они нашли свое истинное пристанище, свое бессмертие. Больше не было разлуки, не было страданий, не было одиночества. Только они вдвоем, навсегда сплетенные в объятиях забвения, в объятиях смерти. Гарри и Седрик, вечные любовники, навеки заключенные в темном гробу, в царстве теней.