Кризис счастья

В спертом воздухе при всем желании не отдышишься Над облаками пусто — звёзды полопались красными фейерверками, солнце запыхалось и ушло домой. Порох высыпался за горизонт, и все сгорело. В носу стоит запах дыма и чего-то кислого. Под ногами трескаются ветки и проминается мягкая почва. Очень холодно. На глазах чёрная ткань, в горле ком. Ничего нет. Пусто. Прозрачные слезы наворачиваются и режут глаза, необработанными кристаллами катятся по щекам, рассекают их, головная боль разжижает мозг. Черные волны за окном плещутся играючи, как дети, гонящиеся друг за дружкой, дразнят Ли Минхо, жующего ещё один нотный лист, сидя за фортепиано. Ночь тихая. Безразличная, бездушная. И пустая. 2:34. Хочется, чтобы планета взорвалась подобно звездам, рассыпалась бордовыми искрами и растворилась в пустоте. Голова ноет, завывает. Пальцы ломаются, в горле ещё полтора часа назад застрял ком кошачьей шерсти. Невообразимо холодно. Хёнджин, живущий за стенкой, заливаясь, смеётся. Будто бы назло. Сквозь картонную перегородку между комнатами нос улавливает запах вишни, чёрного шоколада, лака для ногтей и асфальта после дождя. Ощущается вкус песка на сухом языке. А Джисон жутко храпит. Минхо отчаянно хватается за голову, рвёт волосы, хочет выть. Время от времени подходит к окну, опирается локтями на стопки плакатов, журналов, дисков, наблюдает за приливающе-отливающим морем. Спокойное. В носу застрял запах пороха и глянцевых страниц журналов. Хлопковое постельное белье источает какую-то наигранную свежесть. Дурацкий календарь с котятами утверждает: «21 мая 2000». Парень снова усаживается за дурной инструмент, потирая глаза. Под ногами шуршат журналы, постеры, заваленные контрольные и книги, задолженные библиотеке на полтора года. Полупрозрачные занавески с вышитыми чьей-то мамой розами раздуваются морским дуновением и ледяным лунным светом. Красиво. Но пусто. Дверца шкафа приоткрывается, и из неё вываливается кофта на молнии с широченными рукавами и неаккуратно пришитыми разноцветными сердцами. Джисон часто гуляет в этой кофте, поэтому и не заталкивает глубоко. Вот и выпала. Пошуршала журналами, примяла. Подарила стенам и всякой всячине на полу новый аромат — аромат дешёвого детского парфюма Джисона с Человеком Пауком на обертке. Из карманов выползают улитки и клопы-солдатики, выкатываются синие лесные ягоды, которыми Бан Чан запретил обедать — ядовитые, наверное. Покрытая разноцветными наклейками и пахнущая малиновым вареньем Феликса, липкая камера Минхо пылится на прикроватной тумбе, печально смотрит куда-то вдаль. На желтоватой ленте с розовыми цветами, которой камера держится за шею, сказано неряшливыми, кривыми буквами поверх какой-то другой, уже не видимой надписи: «Ли Минхо 1984». Именно на эту камеру были сделаны эти странные снимки, прикреплённые на красную ниточку, которая в свою очередь хватается за цветочные фактурные обои малярным скотчем. Снимки особой разнообразностью не отличаются. Вот Джисон лежит на песке, вот он же стоит на фоне моря, вот тут Суни, тут Дори. Тут ещё какие-то уличные котята, камни, смазанные фотографии Минхо, Джисон со сломанным носом. Детский снимок хмурого кошатника с заплаканным лицом, сидящего за фортепиано, Хан в больничной койке с полевым букетом... Минхо печально вспоминает тот день, когда полтора часа бегал в поле, собирая цветы, летал по общежитию в поисках нужной ленточки и в итоге облил весь букет смородиновым морсом и много ревел. А Джисон был очень даже рад. Они тогда крепко обнимались, дышали шеями друг друга (Минхо пах пыльцой, бумагой и домом, а Джисон — формалином, кровью и немного той самой туалетной водой с Человеком Пауком на обёртке), долго рыдали и делились секретами. Кошатник рыдал из-за испорченного подарка, а Хан — от любви. Со стены жутко наблюдают глазастые коты, жестяные банки, сухие цветы в стеклянных бутылках, кнопочные телефоны, ноты, светофоры, рыбы, корабли и странные портреты Хана и Хо. Хёнджин разрисовал её, перед тем как съехать в соседнюю комнату. Рисунки дурацкие, но слишком сильно согревают и без того холодную комнату. В углу стоит допотопная гитара Джисона. Принёс он её неизвестно откуда вместе с маленьким телевизором, на котором ребята смотрят турецкий сериал про любовь. Гитара покрыта наклейками с котятами, ягодами, нотами, рисунками перманентным маркером, без двух струн. До жути любимая. Хан редко играет на ней по простой причине — умеет только легонькие мелодии, придуманные им самим. Минхо обожает их и всегда с замиранием сердца ждёт того момента, когда сладко пахнущий Джисон возьмёт гитару в руки и симпровизирует настоящее произведение искусства, под которое хочется обниматься часами, реветь друг другу в плечи, вишнёво целоваться и запускать липкие от варенья и любви руки под майку. И даже пропадает ощущение, что завтра — конец света. Джисон явно волшебник. Или просто Минхо слишком сильно любит. Морской свеже-солёный букет протекает сквозь приоткрытое окно и невероятно клонит в сон. Тени скачут по комнате, занавески лопаются, гардина трещит. А угрюмый уставший ребенок всё ещё сидит за фортепиано, сонливо оттачивая различные мелодии до совершенства. Шоколад и вишня на языке перестают ощущаться, Минхо уныло прислушивается к шёпоту за стеной. Откинувшись на спинку стула, Хо чешет родинку на носу. «Я устал». 3:32. Поспать бы. Но Минхо мечтает о светлом будущем, которое он будет проводить где-то за ещё не сожженным горизонтом, рядом с морем, на пляже, лёжа в куче денег, перебирая другую кучу денег, пока Джисон в огромных апартаментах неаккуратно нарежет арбуз и обольет всё кругом соком, Хёнджин нарисует на стенах шерстяных котов, попутно вычесывая Дуни, а Феликс замешает тесто для брауни. Тут будет пахнуть лаком, шоколадом, свежестью, песком, асфальтом после дождя, хлопковым постельным бельём, детскими духами, лесом и морем. Подушки мягкие, руки тёплые, липкие от сахара. Дома будут ползать улитки и клопы-солдатики. Здесь нет учёбы, родителей, неоправданных ожиданий и слёз. Здесь нет смерти, одиночества, тревоги и болезней. И Хан будет жить. Здесь будет счастье. А прямо сейчас, в гудящем общежитии возле моря, хочется только умереть. «Ну, хотя бы храпню Джисона выслушивать не буду» — почти хладнокровно мыслит Минхо, дорешивая алгебраическое уравнение. Но все в курсе, что его невероятно пугает смерть. Страшно прожить пустую жизнь, страшно осознавать, что он провёл её сидя за учебниками. Страшно просто так помучаться семнадцать лет и исчезнуть, оставив после себя только трех кошек, чайный набор, фортепиано, рваные нотные листы, двойки, хризантемы крови на хлопковом одеяле и очень много любви к щекастому мальчику с гитарой. Но всему приходит конец. И очень не хотелось бы, чтобы он пришёл прямо сейчас, пока за стенами пахнет вишней, Хан играет на гитаре, кофты выпадают из шкафа, море холодно плещется и Минхо высыпается. За окном пропадает лунный свет. Разбегаются облака, пропуская мерзкие, ранние холодные лучи солнца. Море успокоилось. Суни разваливается на мягкой кошачьей подушке, показывая пузо. Джисон ворочается, шуршит пухлым одеялом. Пьяные люди, которые вечно что-то празднуют, решили позапускать фейерверки. 4:03. Минхо не может уснуть. В этом не виноваты ни джисоновы звуки, ни песни под окном, ни шум моря, ни манящий шоколад за стеной, ни стул, завешанный одеждой, в полумраке напоминающий ужасающего монстра. Минхо тревожится. Жутко. Иногда парню хотелось вспороть свой желудок, чтобы достать этот комок беспокойства и жить дальше, вытерев бордовые от крови руки о синие джинсы-трубы. Тогда бы и звезды не лопнули, солнце бы не устало и горизонт бы не сгорел. Тогда бы что-то было, тогда бы было будущее. Вязкая, липкая тревога сжимает голову. Дышать тяжело, в горле ком кошачьей шерсти, лоб мокнет от холодного пота, глаза бегают. Резкое чувство растеклось по всему телу, ощущается каждым нейроном, каждой косточкой, каждой ресницей. Джисон наконец-то завершил свой храпящий концерт, но это совсем не радует. Тишина толкает в еще большую тревогу. Шоколад за стеной выветрился, руки не пахнут варьенем. Только кровью и желудочной кислотой. Ужасающие навязчивые мысли комкают мозг и спутывают волосы. Занавески трещат, вздымаются приведениями над больной головой Минхо. Чёрная ткань на глазах. Слышно, как учащенно стучит сердце испуганного подростка. Слёзы выкатываются острыми стеклышками. Изорванные, обветренные губы хватаются за край хлопкового одеяла, темно-красные вишневые хризантемы крови ветвями прорастают на нем. Спокойной ночи, Ли Минхо. *** В ухо врезается строчка какой-то новенькой песни: «Корабли в моей гавани, не взлетим, так поплаваем...», в нос бьёт что-то резкое. Голова все ещё ноет, глаза высохли, кровавые хризантемы забагровели. Минхо хмурится. — Чем воняет? — ему никогда не нравилось следить за языком и выбирать слова. — Эй, я вообще-то завтрак нам готовлю! — Хан перекрикивает и без того громкую музыку. — Мы завтракаем помойными крысами? — Эй! Разгорячившийся Джисон угрожающе топает из малюсенькой кухонки, размахивая прожженной заплатчатой прихваткой. — Ты за языком-то..! Йоу, ты сколько спал? Выглядишь ужасно. — Ровно столько же, сколько и ты. — Да уж прям, — в голосе чувствуется беспокойство, неумело скрытое Джисоном. Взгляд теплеет, — Только не говори, что снова всю ночь за учебниками сидел, придурок. — Сам придурок. Минхо переваливается на бок, запускает руку в спутанные волосы и наконец открывает глаза. Над головой вздымается цветочная занавеска, под ногами кошачьи лежанки, из-за стен пахнет горьким шоколадом, постель Джисона безобразная — простынь скомкана, подушка на полу, на подушке носки. Всё как обычно. С кухни доносится что-то по-старше: «Сигарета в руках, и чай на столе...». Хан любит такую музыку. А Минхо вообще никакую не любит. Кроме той, которую играет Джисон на своей потрёпанной гитаре. За окном горлопанят дети, плещется море, шуршат кусты. За стеной пахнет вишней, смешавшейся с кухонным смрадом крыс. Руки невероятно сухие, одеяло не греет. Сохнут цветы в стеклянных бутылках, выцветают фотографии. Спросонья хрипит голос. — Я голодный. — Крысы не удались? — Для тебя их оставил, малыш. — Перебьюсь. Мне ещё жить и жить. Джисон передразнивает кошатника, за что получает подушкой в затылок. Парень топчется на пыльном ковре, шуршит кучей бумажек на полу, обливается детским парфюмом и странно пританцовывает. Щёки пылают. Горячие руки Минхо заползают под растянутую майку, обвиваются вокруг тонкой талии гитариста. Спина выпрямилась, губы уткнулись в длинную сладкую шею, пылкое дыхание множеством игол втыкается в неё, оставляет ожоги. Пальцы пересчитывают позвонки, внизу живота побаливает и тянет. Хочется целоваться до опухших губ, обниматься до сломанных рёбер и кровоизлияний в лёгкие, рыдать до обезвоживания, смеяться до разрывов сосудов в мозге. Всего и сразу, из крайности в крайность. Хан стонет и изворачивается: — Я тоже тебя люблю, но я все ещё голоден... Пусти меня к Феликсу, попрошу у него вишневых слоек... Не хочется отпускать. Хочется сломанных рёбер, опухших губ и ожогов на шее. Руки только крепче связывают талию, сближают двух подростков, соединяют воедино. — Джисон~а... Убери руки с моей задницы, раз идти надо. Гитарист поднимает с пола кофту на молнии, застегивается аккуратными рывками, чтобы не защемить подбородок, разворачивает мятную конфету от горла и выскакивает в коридор сразу после того, как Минхо несколько раз похлопал ему по спине, напоследок коснулся обветренными губами шеи и все-таки нехотя оторвал от себя Хана. Склонившись над кухонной раковиной, Хо вытаскивает старую зубную щётку из пластикового стакана, который Хёнджин оставил после переезда. Кошатник печально смотрит в зеркало, оттягивает кожу под глазами, со смешанными чувствами вглядывается в свои сизые мешки. «Крошка моя, я по тебе скучаю...» — трясётся краденный магнитофон на пожелтевшем холодильнике. По кухне летают божьи коровки, из окна пахнет скошенной травой, на использованный чайный пакетик налипли мошки. Солнце слепит, Дуни выползает из-под кровати, нотные листы метаются по комнате, подгоняемые морским ветром. Стук в дверь. Никого нет дома. Но все-таки дверь приоткрывается, и первыми в проём запрыгивают чёрные кучеряшки, а спустя мгновение и весь Бан Чан, после чего дверь закрывается с пронзительным скрипом. — Почему стучался, если всё равно сам вошёл? — Потому что ты никогда не открываешь. Чан бросает неоднозначный взгляд на безобразную комнату, снимает шерстяные тапки, и, подумав, надевает их обратно. Проскрипев гниющим ламинатом, парень оказывается на ещё более безобразной кухне: желтеющий холодильник со множеством магнитиков, магнитофон, грязная плита, прожженные сковородки, неработающая вытяжка, следы затопления на обоях непонятного цвета и огромное, на удивление чистое окно с вялыми цветами. Над раковиной склоняется взъерошенный Минхо с зубной щёткой во рту, его глаза непроизвольно закрываются. Ещё спит. По столешнице хаотично разбросаны полурасколотые кружки, тонкие тупые ножи с деревянной ручкой, лопатки, ложки, тарелки, даже противни. Картина странноватая, но, честно, вызывает какое-то умиротворение. Уютно тут. Минхо молча садится за стол, ковыряет чёрствый хлеб, устало вздыхает. — Зачем зашёл? У нас, если что, поесть нечего. Только жареные окурки на плите, будешь? — Нет-нет... Ну, то есть, да, — Бан Чан заглянул в кружку с высохшим чаем на дне, — Надеялся, что вы меня чаем напоите. Минхо многозначительно выгибает бровь. Бросает в дрожь... Бан Чан чешет кудрявый затылок, продолжает: — Я за Джисоном пришёл. Мы вместе делаем проект по физике, оценки исправляем. Хотя, зря я в субботу его зову. Он ведь уже по четвергам ничего делать не хочет, только в кровати лежать. Кошатник кивает и поглядывает на входную дверь. Ждёт. Дома тихо. Так спокойно, как будто Минхо этой ночью не задыхался, не захлебывался в слезах, не видел горящего горизонта и не вытирал кровь об одеяло. Было тихо. Ровно до того момента, как в коридоре не зазвенели тарелки, не заскрипел ламинат, не повылезали кошки. — Минхо..! Йо, ты почему чайник с плиты убрал? — Джисон гнёт брови. — Чай хотел налить, — максимально хладнокровно отвечает Минхо, оживившись и теплея во взгляде. Кошатник засматривается на Хана с чудным выражением лица, не сводит глаз. — Ну, я... пельмени там варил. Хан нервно проглатывает ком в горле, появившийся от пристального взгляда. Бан Чан слился со стеной ещё примерно тогда, когда Джисон шагал по коридору с тарелкой вишнёвых слоек, направляясь с родную комнату. Где-то шуршат листы, за окном — газонокосильщик, по магнитофону — группа «Руки Вверх!». А Минхо плевать. По крайней мере, было плевать. Ровно до того момента, как в кружку с кипятком не плюхнулся первый пельмень, а за ним — второй, а за вторым — третий. — Подожди, что ты сделал? — Пельмени сварил. — В чайнике? — Ну... а не видно? Кошатник поднимает брови, круглит глаза и выходит из своих мыслей обратно в наш мир. В наш мир с пельменями в чайнике, вишнёвыми слойками, проектами по физике и уставшим солнцем, сгоревшим вместе с горизонтом. — До этого же ещё додуматься нужно... — на выдохе проговаривает Минхо, потирая переносицу. — Есть люди гениальнее тебя. Я, например. Смирись. — Тебе повезло, что я сегодня добрый. Добрый, как и всегда. Потому что на Джисона ну просто невозможно злиться. Чан чувствует себя лишним... Как будто сериал смотрит. Тот самый, турецкий, про любовь. Который ребята поглядывают на старом телевизоре в свободное время, если не гуляют и не танцуют на кухне под песни Аллы Пугачёвой. — Хан, ты помнишь про наш совместный проект? Ну, по физике, — всё таки осмелился напомнить о своём присутствии Крис. Хан же вздыхает, закатывает глаза, размазывает ладони по лицу, показательно падает на стул и воет, толкая в рот слойку. Помнит, но хотел бы забыть. — Пощади... — Сегодня щажу. Завтра приду снова. Если опять тут как компот растечёшься и мы ничего не сделаем, нам сначала физик покажет, где раки зимуют, а потом я тебе лично навтыкаю, — старается угрожать, пальцем крутит, как воспитательница в детском саду. А глаза-то добрые, блестят. Не навтыкает он. Но про физика страшно было. Он-то точно покажет. Чан ещё раз заглядывает в кружку с высохшим на дне чаем, встаёт изо стола. Пройдя три шага, оборачивается на кухню, на которой всё так же: магнитофон на старом холодильнике, жареное нечто в сковородке, сломанная вытяжка. Хан и Хо за столом. Джисон беззаботно рассказывает о своём сне, в котором ожили деревья и начали мстить людям, а Минхо внимает с неотрывным тёплым взглядом, подперев щёку. Время от времени кошатник суёт вилку в открытый чайник и роется в нём, пока не находит пельмень, а затем отправляет его в рот то себе, то Джисону. — Отвратительные пельмени. Я бы лучше помойных крыс сожрал. — Согласен. И всё же, продолжают есть пельмени. Тут уютно, хоть тут и вишнёвая кровь на хлопковом одеяле, хоть тут и тесно, хоть тут и пыльный ковёр, хоть тут и кошки, которых в общежитиях не держат. Входная дверь захлопывается. Чан грустно топает по коридору гудящего общежития, пересчитывает доски пушистыми тапочками, напевает что-то про чай и уже скучает по этой маленькой комнатке.