Твой Мидей

Фаенона мелко трясёт, когда Мидей падает, захлёбываясь кровью. Он упрямо пытается встать, но его спину рвут когтями, выворачивают наружу рёбра, раскидывают куски внутренностей. Его руки подгибаются, и он валится так, словно перерезали ниточки. Тварь наступает на него, кости омерзительно хрустят и лопаются от давления органы, орошая ноги тварьи фонтаном золотой крови. Мидей перерезает себе горло. Фаенон ловит его взгляд — пылающее яростью золото глаз. И Мидей смотрит на него, пока кровь хлещет, заливая грудь. Смотрит как-то так, как не смотрит обычно. С какой-то тупой тоской, спрятанной, разъедающей изнутри. Без страха, но с горьким сожалением. А потом его глаза гаснут. В прямом смысле. Взгляд больше не пылает. Золото крови и волос исчезает под наступающими тварями, пачкается в грязи. А после — когда кончается бой и собирают тела павших — становится страшно. Мидей не приходит в себя. Потерявшие сознание воины — тоже. Гиацина осматривает их, задумчиво грызёт кончик карандаша, сопоставляя симптомы и вздыхает. Профессор Анакса ворчит и зарывается в древние тексты уверенный, что уже читал о подобной твари. Аглая хмурится. Изолирует больных, выгоняет Фаенона, что с упорством и сноровкой бывалой сиделки меняет Мидею бинты, стягивающие кровоточащие раны. — Они не проснутся. Анакса протягивает Аглае документ спустя неделю своих изысканий. — Древняя тварь, одно из творений Оронис. Она затягивает тех, кто полон сожалений в сны, где мечты человека исполняются. Чтобы выбраться нужно отринуть их, а с нашей реальностью такое попросту глупо. — Нам нужен Мидей. Это приказ. Анакса смотрит так, чтобы Аглае было предельно понятно: ему насрать. А вот Фаенону — нет. Он, как заботливая мать, держит Мидея за руку, отсчитывает пульс. Ровный, стабильный. Мидей буквально вырвал его из черных когтей, кинул вперёд за шкирку, как котёнка. И был разодран на куски. Гиацина не покидает погрузившихся в грёзы. Кормит с ложечки жидкой кашей, делает уколы, разминает мышцы. Фаенон сидит на краю постели Мидея, закинув его ногу себе на плечо. Разминает, как учила Гиацина. Назло дрыхнущему коту раздвигает плотные шторы в его покоях, чтобы солнечный свет бил в глаза. Мидей не просыпается. Мидей улыбается. Тонко, но счастливо без меры. Так тепло, так нежно, что сжимается сердце. У него проклевываются ямочки на щеках, тянутся от уголков глаз морщинки-лучики, свидетели его редких улыбок. Что он видит? Кого? Мать? Погибших друзей? Счастливый Кремнос? Фаенон задумывается об этом так глубоко, глядя на счастливую улыбку Мидея, что едва не орёт от испуга, когда кто-то гладит его ладонь. Нежно, трепетно, самыми кончиками пальцев. После — щёку костяшками, затем накрывает ладонью. Подушечка большего пальца гладит под глазом. Мидей улыбается. По-дурацки сонно мычит, щурясь на яркое солнце. — Ты опять открыл шторы, дурень? Он говорит хрипло после трёх недель сна. Шепчет ласково, мягко. Смотрит с такой нежностью, с таким теплом, что, кажется, ещё не проснулся. Видит перед собой кого-то другого. С кем-то перепутал Фаенона. — Что хочешь на завтрак? Мне, кстати, приснился такой паршивый сон. — Паршивый? Фаенон с трудом шепчет одними губами. Мидей улыбается. Мидей счастлив. Фаенон никогда не видел у него такой улыбки — безмятежность и любовь. — Там шла война и я не был твоим. Мидей мягко тянет Фаенона к себе за шею, шепчет в губы улыбаясь широко и с любовью. Фаенон отворачивается, жмурится. Отцепляет от себя Мидея, укладывает обратно. — Ты ещё не до конца проснулся. — Не до конца? — Мидей вздыхает, ворочаясь. Тянется рукой назад, словно там есть вторая половина кровати. Шарит ею в воздухе. — О чём ты? Мы же вместе уже лет со… Распахивает глаза. Его кровать односпальная. Узкая и длинная, обычно твёрдая, как простая доска, но Фаенон натащил ему одеял и подушек, принёс мягкий матрас. — О… И так он и застывает. Зачем-то нажимает на матрас. Осматривается. — Это ты. Мидей улыбается. Пытается, по крайней мере, но губы дрожат. Фаенону кажется, что Мидей вот-вот расплачется. — Привет. Он закрывает глаза, медленно выдыхает. Ложится обратно. Его кулаки сжаты так крепко, что вены на руках вздуваются, словно вот-вот лопнут. — Да, это я. Как ты? Фаенон ладонью касается его лба, чтобы проверить температуру. Мидей отворачивается, крепко жмурясь. — Это был сон? — Да. Одно из творений Оронис… Неважно. Я пойду, скажу Гиацине, что ты очнулся. Она поможет. Тебе будет лучше. Фаенон договаривает уже в дверях, не дожидается согласия Мидея, и бежит. А когда возвращается, таща на буксире Гиацину, то замирает, похолодев. Мидей вытащил наружу матрас, все подушки и одеяла, даже кресло, в котором сидел Фаенон, карауля его. Гиацина нервно смеётся, прикрывая рот ладонями: — По крайней мере мы знаем, что ты хорошо разминал ему мышцы. Как давно он очнулся? Фаенон не слушает её. Он уже барабанит в дверь, зовёт Мидея громко, немного истерично. Мидей отвечает ровно, но как-то сипло, сдавленно. Гонит прочь. Говорит, что с ним всё нормально. Аглая кладёт руку Фаенону на плечо. Качает головой. Когда она успела прийти? Она перебирает пальцами, словно пытаясь что-то нащупать. Хмурится. Морщится, как от боли. — Дадим ему время. Приказ уходить. Фаенон подчиняется. Изводится от волнения. На исходе дня, не выдержав, лезет к Мидею в окно. Шторы задернуты, но окно открыто и Фаенон всё слышит. Мидей бьёт плотно набитую песком грушу. Фаенон выглядывает из-за шторы, надеясь, что его не заметят. Пот капает с Мидея градом. Глухо стучит по каменному полу, мешаясь в лужицах с золотой кровью. Его волосы мокрые насквозь, липнут к шее и плечам. Рубаха валяется на полу, только шорты плотно облегают ноги. Размеренные удары, уверенный ритм, который он безупречно держит. Мидей вдруг кричит. Сбивается с ритма, с разворота пинает грушу. Падает на колени, утыкаясь в грушу лбом, цепляясь за неё так, словно она — последнее, что держит его в этом мире. Задыхается. Фаенон леденеет от осознания. Мидей плачет. Это не пот, это слёзы, которые он не может остановить. Это ярость и боль от того, что он проснулся. Он не может успокоиться, не может взять себя в руки, только задыхается в рыданиях, вцепляется в волосы и тянет их так, словно хочет содрать с себя скальп. Но он плачет тихо. Без всхлипов, без шмыганий носом. Просто слёзы текут из глаз, и он кричит так, будто тяжело ранен и вот-вот умрёт. Фаенон помнит торчащие наружу рёбра. Мидей не проронил ни слезинки, не вскрикнул, лишь едва поморщился. — Почему? Мидей хрипит сорванным голосом, уткнувшись лицом в грушу. В нём столько стылого, ледяного горя, что Фаенона пробирает до почек. — Я же… И он отвешивает себе тяжёлую, яростную пощёчину. Сгибается, прижав руки к груди, утыкается лицом в колени. Хрипит. Заваливается на бок. Кажется, засыпает, обняв руками колени, спрятав там лицо. Или теряет сознание от боли и усталости? Фаенон боится дышать. Он не должен был это видеть. Не имел на это права. Он ползёт по стене вниз так тихо, что не слышно даже шуршания одежды. А утром он видит Мидея. Отводит взгляд, хочет помочь, но не знает как. А Мидей пожимает ему руку. Так же, как и всегда. И выглядит он тоже, как всегда. Гордый, прекрасный, опасный. Лишь костяшки сбиты до мяса. Мидей едва задерживает рукопожатие. Не отпускает ладонь Фаенона, прикипает к сплетённым рукам взглядом. Легко морщится, как от боли, отпуская его ладонь. Шипит, порезавшись о бумагу. Сразу прижимается губами к ранке, а потом медленно отводит руку и смотрит на неё. Размазывает золотую капельку меж пальцев. Медленно выдыхает, прикрыв глаза. Поджимает губы в горькой улыбке. Фаенон рискует. — Что ты видел во сне? Мидей усмехается, снова задумчиво смазывая кровь с ранки. — Тебя. И смотрит в глаза с неприкрытым вызовом, словно ждёт, что Фаенон из-за чего-то его возненавидит. — Не хочешь говорить, не говори. Фаенон уходит. Кожей ощущает взгляд Мидея на своей спине, но не оборачивается. Мидей привык игнорировать боль. Не замечать её, как надоедливое насекомое. Мидею сделал больно какой-то листок бумаги.

***

Мидей умирает у него на руках. Опять. Золотая пена на губах, вместо живота — малоразборчивое, отвратительное месиво. И свой первый вдох он тоже делает у Фаенона на руках. Со вскриком втягивает в себя воздух, руки тянутся к лицу Фаенона, словно собираясь утереть его слёзы. Замирают в мгновении от касания. Фаенон не плачет. Просто бледный от ужаса и волнения за него. Мидей отталкивает от груди Фаенона, скатывается с его рук и колен, падает на пол. — Прости. — Как ты? Мидей отмахивается. Не принимает помощи, когда Фаенон протягивает руку, чтобы помочь встать. Мидей лишь жмурится, постукивает по груди, над сердцем. Мидей умер, закрыв его собой. Опять. В который раз. — Что ты видишь после смерти? — Тебя. Слишком быстрый ответ. Фаенон не может понять правда это или насмешка. — Паршиво тебе, наверное, видеть после смерти меня? Мидей вскидывается. Резко оборачивается, но ловит чуть не сорвавшиеся с губ слова. Буквально прикусывает язык. А смотрит с такой болью, будто его опять порвали на куски. Прикрывает глаза, медленно выдыхает. Уходит, оставив Фаенона без ответа.

***

— Мидей, ты будешь защищать Фаенона. — С чего вдруг мне нужна защита? И почему именно Мидей? — Никто не защитит тебя лучше, чем он. Ледяная уверенность. Мидей криво усмехается, глядя в глаза Аглае со смесью усталости и смирения. — И правда всевидящая и всезнающая, — яд. Мидей выполняет свою миссию безупречно. Защищает на поле боя, на пути обратно, даже провожает до дома. Странно дёргается к Фаенону во время прощания, но отводит взгляд и поджимает губы. Уходит. — Доброй ночи, Мидей. Мидей замирает. Его плечи на несколько мгновений опускаются, словно на них лежит весь мир своей неподъёмной тяжестью. А потом он вновь расправляет их, оборачивается с улыбкой и кивает. Смотрит необыкновенно мягко, но тускло. — Доброй ночи. Фаенону кажется, что их роли перепутаны. Мидей стойко несёт бремя ответственности за кремносцев и их ожидания, упрямо отстаивает их права и сражается за их будущее. Вся вера и гордость кремносцев зависят от него. Их решения и их будущее — его забота. Как Кефал держит мир на своих плечах, так же и Мидей держит Кремнос. Почему он должен взять на себя ещё и бремя пламени Раздора? Кефал молчит, не отвечая на молитвы своих верующих. Мидей помогает детям даже в их глупых детских делах. — Ты не думал взять ядро Кефала? Мидей постепенно, тяжело выныривает из своих мыслей. Переводит взгляд на Фаенона, от непонимания поднимает брови: — Что? — Мне кажется, тебе бы больше подошло ядро Кефала, а не Никадора. Мидей вздыхает. Как-то слишком по-человечески, как он себе обычно не позволяет, строго удерживая себя в жёстких рамках царской безупречности. — Я не подхожу. — Почему? Мне кажется, ты подходишь гораздо больше меня. Мидей улыбается. Задумчиво гоняет по тарелке креветку. — Ты сам выбрал ответственность. Я не выбирал. Я просто принял то, для чего был рождён. Откажись я тогда от этого и у меня бы не осталось ничего. Только боль. Мои желания не имеют значения. Уже нет. — Твои желания? Ты чего-то желаешь? Мидей откладывает вилку. Смотрит в глаза Фаенону очень долго, с бесконечной усталостью и глухой тоской. Он позволяет себе такое только с Фаеноном. Он в эти моменты настоящий от и до. Его усталость — трещины на всеми почитаемом фасаде. — Это неважно. — Важно. Ты же должен пожить и для себя. Мидей качает головой, усмехаясь: — И кто из нас после этого младше? Нет. Я существую, чтобы жить и умирать ради Кремноса и Амфореуса. Я принял это давно. И хватит об этом. Фаенон недовольно фыркает. А потом усмехается, пытаясь подшутить: — Неужели тебе никогда-никогда не хотелось любви? Чтобы тебя любили просто так? А сам-то ты умеешь любить просто так? — А ты как думаешь? — Я думал, ты скажешь что-то истинно кремносское. Что-то вроде «Любовь — это слабость», — Фаенон хмурится, говорит низко и грубо, передразнивая Мидея. — Любовь — это больно. Мидей говорит это просто, с мягким смирением и тёплой усталостью. Фаенон замирает. Всматривается в Мидея так, будто видит впервые. Почему-то ему делается грустно. — Ты любишь кого-то? — Да. — Кого? Вопрос сам слетает с губ, обжигая их. Мидей улыбается. Чем-то похоже на ту улыбку, с которой он смотрел на Фаенона после пробуждения ото сна-проклятия. Только больше печали и горечи. — Это неважно, Спаситель. — Нет, важно. Ты должен быть счастлив. Я помогу тебе. Мы с Касторией и Трибби придумаем план по завоеванию её сердца! Поможем тебе всем, чем сможем! Давай же, Мидей! — Я прожил достаточную часть своей жизни, чтобы понимать, что должен. Хватит, Фаенон. Мне надоел этот разговор. Мидей перекидывает креветки ему в тарелку. Оставляет деньги на столе, расплачиваясь за ужин, и уходит. Фаенон вздыхает. Каков упрямец! Для Мидея нет ничего кроме его долга. Это восхищает. Ничто не может поколебать его уверенности, ничто не заставляет сомневаться. Мидея не задевает простое человеческое. Ему словно неведомы ни печаль, ни отчаяние, ни жажда нежности и тепла. Ничего из того, что делает людей слабыми, уязвимыми, ранимыми. Его тело — оружие, его сердце — закалённая сталь. Фаенон бы хотел быть похож на него.

***

Мидей смеётся. Тихо, низко, качая головой. Дети виснут на его раскинутых в стороны руках, лазают по нему, как по дереву. Как яблочки остаются болтаться, вцепившись в его руки и Мидей крутится вокруг своей оси. Дети визжат от восторга, и он улыбается им тепло и печально. Его губы как-то странно вздрагивают, кривятся, но он быстро возвращает на лицо лёгкую улыбку. Ямочек не видно. Морщинок у глаз — тоже. Всё это напускное, хоть ему и нравится возиться с детьми. Его губы улыбаются, но взгляд холоден и обращён внутрь себя, словно он вспоминает кого-то, и от этого ему больно. Вечером Фаенон вновь спрашивает у него, что Мидей видел во сне. Мидей криво, ломко ухмыляется. Так, будто сам устал от ухмылок. — Наших детей. — Чьих «Наших»? — Наших с тобой. Мидей резко отводит взгляд. Моргает. Раз, второй. Поджимает губы. Хлопает себя по коленям, вставая. — Мне пора. Фаенон не пытается догнать. Остаётся сидеть на лавке, в тени деревьев. Вытянув ноги глядит на освещенную солнцем Охему. Ему показалось, или на Мидея накатили слезы?

***

— Ну расскажи, — Фаенон откровенно канючит, валяясь по траве. Мидей дремлет на солнце. Вместо подушки — камень, вместо одеяла — химеры. Они облепили всю его грудь, сопят носиками, свернувшись клубочками. Лежат между ног, прижимаются спинками к бокам, к голове и плечам. Как мухи на мед. Они мурлыкают, дергают усами во сне, когтят Мидея от обилия чувств. Фаенона они не любят. Воротят носы, недовольно влияют хвостами, не даются гладиться. — Ну Мидей! Фаенон дёргает его за штанину и тут же получает когтями по руке. Мидей тонко улыбается. После пробуждения он никогда больше не улыбался, как прежде. Ни разу. Всегда с оттенком тоски и скорби, словно он похоронил последних, кто был ему дорог. Словно он осознал что-то, принял это, но это повергло его в отчаяние. — Нашу свадьбу. Фаенон страдальчески стонет, схватившись за голову. Катается по траве, как капризный ребёнок. — Ну, Мидей! Хватит шутить! Мне же просто интересно, а если не хочешь отвечать, то можешь так и говорить! — Ты мешаешь мне спать. — А жить я тебе не мешаю? Мидей не отвечает. Сопит вместе с химерами, а Фаенон просто валяется рядом. Смотрит на солнце. Что такое там видел Мидей, стойкий и гордый, что всё ещё не может отойти? Отпустить грёзы, вернуться в реальный мир, где война и ответственность? Что сделало его настолько счастливым, что он почти сломался, лишившись этого? — Ты был там счастлив? Он спрашивает это тихо, не ожидая ответа. Говорит теперь больше сам с собой, чем с Мидеем. Поворачивается к нему. Золотое дитя. Золотые кудри, золотая кожа, золотые глаза, золотая кровь. Мидей смотрит на него. Прожигает взглядом, словно пытаясь пробраться в душу, узнать, что Фаенон прячет глубоко внутри. Будто что-то отчаянно в нём ищет раз за разом, но не находит и эта пустота шрамом остаётся у него на сердце. — Без меры. Горькая нежность. — Ты любил там кого-то? — Да. — И она любила тебя? — Да, — Мидей прикрывает глаза, медленно выдыхает. — Он любил меня. — «Он»? Кто? — Ты. Фаенон пинается. Химеры шипят. Он встаёт, отряхивается от травы, не переставая ворчать на упрямого гордеца. — Ты невыносим! — Меня и не надо никуда выносить. Я же пока не умер. — Ты не умрёшь. — Я умру через год. Полтора — от силы. — Ты болен? — Нет. Раздор не пустят в новый мир. Он не нужен там. — Но будешь нужен ты, Мидеймос. — Ты ведь обиделся и ушёл. Почему ты ещё здесь? — Я обиделся и больше не говорю с тобой! Оставайся тут один, Мидей. Он оборачивается, отойдя на полсотни шагов. Мидей один. Один он боролся в реке Душ, один сражался против своего отца, один остался из всех своих друзей, один несёт на себе тяжесть всего будущего Кремноса. — Давай я найду тебе жену! — Фаенон кричит, приложив руки ко рту: — Царицу не хуже, чем была твоя мать! Мидей молчит. Вяло шевелится под кучей химер. Отправляет сообщение. «Мне нужен только ты». — Ненавижу тебя, Мидей! И твои тупые шуточки! Мидей вздыхает. Фаенон понимает это по очень высоко поднявшимся и низко опустившимся химерам на его груди. «Только ты». Почему-то Фаенону больно от этого сообщения.

***

Подарок Мидея — драгоценность. Два прекрасных кинжала тонкой работы. Огромные алые камни в рукоятях, идеальный баланс, безупречная заточка. Это, наверное, стоило ему целого состояния. Фаенон, краснея, бормочет о том, что не может принять такой дорогой подарок. — Надеюсь они хорошо тебе послужат. И уходит.

***

Мидей окончательно приходит в себя спустя четыре месяца после пробуждения. Снова становится тем, кого знал Фаенон. Молодым мужчиной, способным вынести все испытания, оправдать все ожидания, сделать верный выбор в любой ситуации. Иногда ему кажется, что Мидей слишком надёжен. Он многому научился у Аглаи, он будет ей лучшим преемником, чем Фаенон. Он — прирождённый лидер. Но Мидей снова Мидей. Ходит по Охеме будто царь, высоко подняв голову и глядя ровно перед собой. Он широко шагает, как настоящий лев. Он равен Аглае, и она признаёт это. Он лидер и защитник. Мидеймос Копьё Ярости. Фаенон первый узнаёт о его смерти. Прекрасные кристаллы в навершиях кинжалов рассыпаются алой пылью, оседают на пальцах. Фаенон бездумно растирает её меж подушечек. Вскакивает. Новенький меч, выкованный Хартонусом, падает на землю с его колен вместе с кинжалами. Фаенон начищал своё оружие, а теперь, сжимая кинжал в руке, несётся через всю Охему к Аглае. Она лишь поднимает взгляд, когда он врывается в её покои. — Мидей мертв. Он задыхается после бега. Она — образцовое спокойствие. — Я знаю. Цифер уже доложила. — И это всё? Вся твоя реакция? — Он знал на что идёт. Он был готов. Он выбрал этот путь. — Разве? Разве он выбирал? — Фаенон качает головой, пятится, тяжело падает в кресло. Смотрит на кинжал. — Разве не за него выбрали этот путь? Мальчик, который знал только боль и голод встретил людей. Он даже говорить не умел, а они твердили ему о долге, о мести, об ответственности. Он сам сказал мне, что отказаться — значило обречь себя. Аглая вздыхает. — Он сам выбрал смерть. Фаенон очень долго смотрит в её слепые глаза. Не верит. Мозг просто отказывается осознавать сказанное. — Что? Повтори. Он говорит глухо, пусто. Аглая любезно повторяет. Фаенон уходит. Он очень долго стоит перед дверями покоев Мидея. Всё-таки решается войти. Осматривает всё так, словно видит в первый раз. Узкая жёсткая кровать, плоская подушка, дешёвое одеяло. Письменный стол, стопки документов. Небольшой шкаф, не заполненный даже на четверть. Стойки с оружием, груша, тяжёлые шторы, не пропускающие свет. Кастория, что стоит, спрятавшись в тени, прижимая к груди какие-то бумаги так, словно хочет защитить их от Фаенона. — Привет. Он сам удивляется тому, как просто это звучит. Мидей мёртв. А он говорит «Привет». Кастория кивает. Как-то нервно. — Привет. — Ты знаешь? Она вновь кивает. Пытается мимо Фаенона прошмыгнуть наружу, неожиданно робкая. Фаенон хватает её за рукав, разглядев своё имя на бумагах, что она уносит. — Отдай. Почему-то это кажется очень важным. Кастория мотает головой. — Мидей просил уничтожить это в случае его смерти. Он не хотел, чтобы ты видел это и… — Отдай. Он не хотел, чтобы я видел, а я хочу увидеть. — Нет. — Кастория, ты… — Ты пожалеешь об этом. Аглая перебивает его ледяным и уверенным тоном. Смотрит спокойно, но жёстко. — Решать, конечно, тебе. — Я не пожалею. Я уверен. Кастория подчиняется, стиснув зубы.

***

Это паршиво и просто отвратительно. Я веду себя как глупый мальчишка, который до ужаса боится отказа. Я не боюсь отказа. Я боюсь разочарования в твоих глазах. Я знаю, оно будет. Я трус и слабак, я пишу письмо, которое никогда никому не покажу и уж точно не отдам тебе. Но я так слаб, так жалок, что не могу держать это в себе и мараю бумагу этими глупостями. Я смотрю на тебя и не могу наглядеться, словно ты и правда самое прекрасное, что я видел. Но я видел множество людей, что были красивее тебя. Они были сильнее, умнее, прекраснее, веселее. Но самым-самым мне всё равно кажешься ты. Это такой бред, ты бы знал. Это отвратительно. Я отвратителен.

***

Я ненавижу твой смех, если тебе вдруг однажды это станет интересно. Ненавижу всей душой, чтоб ты знал. Ты смеёшься, и я хочу смеяться тоже, хотя причин нет, а в груди так погано тепло и радостно, что потом делается ужасно, когда ты уходишь, словно ты забираешь с собой часть меня. Я ненавижу это. Ненавижу видеть тебя во снах, твои улыбки и слышать даже там твой смех. Ненавижу, Фаенон. Это так мерзко, что я хочу отмыться от этого каждый раз, когда ты смеёшься и мне от этого делается хорошо. Хочу отмыться и не могу, потому что это не кровь и не грязь, это внутри, от этого не избавиться, не выкинуть из себя это чувство. Оно слишком глубоко. Я не заметил, когда ты стал мне так дорог. И я ненавижу это. Это отвратительно. Я ненавижу себя. Я ненавижу тебя, Фаенон.

***

Фаенон вскрывает следующее письмо дрожащими руками. Это Мидей. Яростный, непримиримый и строгий во всём и ко всем. Даже к себе. Тем более — к себе. Дата следующего письма — полгода после того, что он прочитал только что.

***

Я люблю твои глаза. Я не понимаю почему, просто они кажутся мне такими же синими, как небеса. Но только прекрасней небес. Не знаю, как это работает. Я люблю твой смех. Я люблю твою улыбку. Я люблю твои руки. Я люблю твою улыбку. Я люблю твоё солнце на шее. Если бы мог — целовал бы только туда. Я люблю твои волосы. Я люблю твои ресницы, твои морщинки, твои шрамы, каждую, даже самую крошечную деталь, что в тебе есть. Я уже писал про улыбку? Я ругался сам с собой, ненавидел себя за это чувство, но сегодня ты смеялся так громко и радостно, что свалился с лавки прямо в кусты. В этот момент я осознал, как же сильно тебя люблю. Мне казалось, я лопну от того, что её — любви к тебе — во мне слишком много. Я ненавижу себя за это. Ты достоин лучшего. Это больно. Я привык к боли. Но я вижу тебя во снах и там ты улыбаешься мне. Только мне. Так, как никогда не улыбаешься тут, в реальности. Так, как ты улыбался Кирене. Мне жаль, что она погибла. Мне жаль, что твоё сердце разбито. Я бы хотел, чтобы ты был счастлив. Любой ценой. Смешно, что у меня ушло целых полгода на битвы с самим собой, но в итоге я так и не понял проиграл или победил, когда смог принять себя. И тебя. Свою любовь к тебе. Спасибо, Фаенон. Спасибо за то, что ты есть. Я люблю тебя, Фаенон. Я никогда не скажу тебе этого, но так я облегчаю свою душу. Так мне проще. Я пишу эти слова, я принимаю это, я прячу это глубоко в себе, чтобы суметь и дальше быть тебе другом. Жаль, что я испортил нашу дружбу своей любовью. Прости. Я не хотел. Но это всё равно лучшее, что со мной случалось. Спасибо, Фаенон. Твой Мидей.

***

Фаенон тяжело сглатывает, откладывая письмо. Мидей… Это просто не укладывается в голове. Стальной, непреклонный, грубый Мидей любил его. Мужчину. Писал ему письма, которые никогда бы не отправил. Короткие — очень в его характере. Нежные, тоскливые, любовные — все эти слова никогда не описывали его. Дальше идут толстые конверты. Мидей после писал редко, но помногу. Фаенон пробегается глазами по строчкам, но там всё одно: трепет и нежность. Он было встаёт, чтобы собрать все эти письма и сжечь их, как и хотелось Мидею. Замирает. Садится обратно. Дата письма — день его пробуждения. Бумага идёт волнами, чернила размазаны от слёз и крови, что пятнами покрывают листы.

***

Я ненавижу себя за это, но я реву как девчонка и не могу остановиться. Я совершенно не контролирую это, я ненавижу это, это просто невыносимо. Для меня в этом сне прошли годы. У меня там хватило смелости сказать тебе: «Люблю» в лицо. Там ты поцеловал меня, там мы провели вместе годы. Там я стал твоим мужем, там я жил в твоём доме, в деревне твоего детства, как ты рассказывал. Там мы ходили на пикники, купались в речке, как дети играли в догонялки в полях. Там я падал среди пшеничных колосьев на землю, и ты падал рядом, и целовал меня, и я был так счастлив, что мне казалось, что я взорвусь. Я там звал тебя мужем. И ты звал меня мужем. У нас были кольца, была свадьба, были дети и когда я проснулся, то мне казалось, что я всё ещё там. А потом ты отвернулся от меня. Там ты смеялся по утрам, целовал меня, и я готовил завтрак. Я помню седину в своих волосах, морщины на твоём лице, дрожь в старых руках. Я думал, что проснулся в тридцатую годовщину нашей свадьбы. А я проснулся в мире, где я не твой и твоим никогда не был. И не стану. Мне так больно, что я не могу дышать. Я убил себя, чтобы было легче, а потом вспомнил, что бессмертен. Я убил себя, но забыл, что мой маяк, моё солнце, что освещает путь от Стиксии до мира живых — ты. Я умер, а там — твоё лицо. Я очнулся, а за дверью твой голос. За сорок лет, что прошло в моём сне я забыл, что такое боль. Я и не знал, что в моей жизни осталась только боль. Я не знал, что эта любовь делает так больно. Я такой слабак. Я так ненавижу всё это. Я ненавижу эту жизнь. Ненавижу себя за всё это. Мне нужно было всего лишь пройти мимо и никогда не смотреть тебе в глаза, никогда не слышать твой смех, никогда не знать тебя. Прости. Я когда-то обещал себе, что ни за что не пожалею о том, что полюбил тебя. Но я жалею. Я скучаю. Скучаю по тому тебе, которого никогда не существовало. А ты скучал по мне? Хоть мгновение?

***

Скучал. Конечно же Фаенон скучал по нему. Но он скучал по другу. Он не дочитывает. Откладывает письмо. Перебирает конверты. Открывает то, что было написано в день, когда Мидей принял ядро Никадора.

***

Не думал, что ядро Раздора так сильно. Я чувствую, как оно пылает внутри, я чувствую не угасающую ярость и жажду битвы. Я должен взять своё. Я едва не забрал тебя. Чуть не схватил, чуть не поцеловал, чуть не утащил к себе. Я хочу тебя сожрать. Сделать так, чтобы ты был только моим и ничьим больше. Я ненавижу это. Я не думал, что это жажда может стать сильнее. До того сна я не осознавал, насколько одинок, насколько мне не хватает человеческого тепла и ласки. Надеюсь, ты увидишь новый мир. Надеюсь, ты будешь там самым счастливым человеком на свете. Надеюсь, ты будешь жить долго, счастливо и легко. Я желаю тебе всего самого наилучшего, Фаенон. Тебя, каким бы ты ни был, я люблю больше, чем ту фальшивку. Твой Мидей.

***

Я закрываю глаза. И вижу того, кого никогда не знал. Того, кто меня любил. Мне было безумно больно после пробуждения. Сейчас воспоминания о том, что было в том сне единственное, что держит меня на плаву. Только улыбки твои и его держат меня в сознании. Мой барьер от Чёрного течения. Мне кажется очень важным сказать это хотя бы бумаге. Его я забываю раньше, чем тебя. Те образы почти стёрлись из моей памяти, но я помню тебя. И не забуду. Тебя я буду помнить до конца этой жизни, и следующей, и всех, что будут после. Моё солнце, мой свет. Я люблю тебя. Навеки твой Мидей.

***

Фаенон бездумно вскрывает конверты. Открывает письма одно за другим, начиная с того, что Мидей написал за четыре месяца до смерти. Листы бумаги, а на них по паре фраз. «Люблю тебя» — такие письма повторяются десятки раз. Мидей писал это ещё когда жил в Охеме, писал это в Кремносе, уже будучи полубогом. Фаенон останавливается на предпоследнем. Последнее залито кровью так, что не разобрать ни слова.

***

Моему возлюбленному Фаенону. Мне кажется, это был долгий путь. Сначала я ненавидел тебя и себя за то, что влюбился в тебя. Потом я ненавидел только себя, но уже за предательство твоего доверия. Сейчас я не ненавижу. Я люблю тебя. Я бы полюбил тебя снова, даже если бы знал, что это будет больно. И я бы любил тебя снова и снова, и снова, и снова. И так до бесконечности. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я люблю тебя, Фаенон. И буду любить. Надеюсь, Чёрное течение подавится моей любовью к тебе, когда поглотит меня. Давай попробуем в следующей жизни? Я точно попробую. А ты главное будь счастлив. Любой ценой. Мне этого хватит. Навеки твой Мидеймос Копьё Ярости. Или Мидей. Как тебе больше понравилось бы, свет мой? Прощай.

***

Он бросает письма в огонь. Одно за другим, без сомнений и заминок. Их десятки. Столько слов о любви и искренних пожеланий счастья, сколько Фаенон не заслужил бы и за тысячи тысяч жизней. Столько любви, сколько не достоин получить никто в этом мире. Они — свидетели слёз и сомнений Мидея. Они помнят его метания и боль, его любовь и печаль. — Ты была права, — Фаенон говорит ровно и холодно. — Я не хотел этого знать. Эти письма — наследие не того Мидея, которого он знал. Эти письма писал кто-то, кто был мягче, добрее, ранимее. Кто-то, кто нуждался в любви как цветок в солнце, чтобы быть счастливым. Чтобы быть живым. Это не стойкий царь, не великий воин, не пример для подражания. — Ты думаешь, его чувства к тебе сделали его слабым? — Я думаю, они сделали его другим. Или позволили ему познать себя? Увидеть таким, каким он мог бы быть, если бы не был младенцем выброшен в реку Душ? Понять, чего бы он хотел на самом деле? Что он был бы готов поставить вровень с долгом, если не выше? Кастория стоит в стороне, скорбно поджав губы. В её глаза от чего-то стоят слёзы. Она говорит тихо, задумчиво, словно сама часто и подолгу размышляла об этом: — А я думаю, они позволили ему понять себя. Понять, чего ему не хватало. Узнать, что сделало бы его счастливым на самом деле. — Я бы не сделал его счастливым. Кастория шмыгает носом. Упрямо сверкает глазами. — Его делала счастливым даже твоя улыбка. Ты просто не видел этого — он не показывал. — Неужели? И даже полубогиня романтики подтвердит это? Только так я поверю. Он бросает в пламя охапку. Внутри клокочет ярость и глупая обида. Он считал Мидея другом. — Мидеймос не знал полумер. — Аглая своими слепыми глазами смотрит в пламя, задумчиво прокручивая на пальце кольцо. — Ни в чём. Ты и сам знаешь это. — Мидей не был слаб. Аглая ничего не отвечает. Кастория запрокидывает голову к небу, смаргивает слезы. Фаенон никак не может понять от чего её так сильно тронула смерть Мидея. Дева Смерти, почему она плачет по тому, кто был рождён умереть в самой жестокой на свете войне? — Он был сильнее многих. Сильнее большинства. И его чувства — тоже. Я вижу это золотом, что обволакивает тебя, кутает, пытаясь сберечь. Обычно это связующая нить, лёгкий туман защиты. Ты в толстом коконе. Его тело мертво, его душа отошла во владения Танатос, но его любовь была так крепка, что осталась с тобой навсегда. Он никогда не был слаб. Именно поэтому ты не знал о его чувствах и не должен был узнавать. Он просил нас сохранить это в тайне ради тебя. Аглая вздыхает, качает головой. Устало массирует переносицу. — Наш путь сломал тебя. Ты уже совершенно не тот, кого я брала под крыло. Не знаю, достоин ли ты ядра Кефала, что возлюбил весь мир. — Не ты ли говорила мне, что, когда одинаково любимы все, на самом деле не любим никто? — Ответ на этот вопрос ты должен найти сам. Она уходит. Кастория тоже. Фаенон сжигает письма.

***

Я помню, как Кремнос приветствовал нас. Как мы поднимались по лестнице плечом к плечу, как шли по улицам и через залы, как вместе сели на трон. Народ приветствовал нас, скандировал наши имена. Я помню твою улыбку, тепло взгляда и не было тогда человека счастливее меня. Я помню, как летели годы, как ты всегда был рядом и поддерживал, как я передал власть нашему сыну, что принял её с достоинством под стать своему имени. Леонид — победитель. Нашу младшую дочь звали Горго. Ты сам дал ей это имя. А вторую — Елена. Я не знал женщин прекраснее и отважнее. Я помню, как покинул Кремнос и остался с тобой в Элизии Эйдес и не было человека счастливее меня. Я радовался тому, что с коронацией нашего сына Кремнос вступает в новую эру. В истории Кремноса не было царя лучше, чем он. И отца более гордого, чем я. Я знаю, что это был не ты, любовь моя. Это был фантом, который я придумал себе сам, это была моя самая заветная мечта, моё самое яркое желание. Но я бы посадил тебя на трон рядом с собой, если бы ты захотел. Я помню пшеничные поля и цветы, что ты вплетал в мои волосы, седые и сухие. Я помню восхитительные грозы, вспышки молний, шум ливня, ярость стихии, самые сладкие в мире поцелуи. Я помню твои ласковые касания, поцелуи, улыбки. Мои руки дрожали от тяжести копья. Я был слаб и стар, но каждое утро начиналось с твоей улыбки. И не было человека счастливее меня. Я знаю, что неправильно звать его тобой. Неправильно вспоминать эти мгновения, лелеять их в памяти, лгать самому себе, но я никогда в жизни не был счастлив и любим. А там вся моя жизнь была любовью наполнена, она пронизывала каждое мгновение и была моим смыслом. Мне кажется, что если существуют следующие жизни, то в каждой ты будешь моим смыслом. А ещё там наша младшая дочь написала про нас песню. Я помню её. Только ты в каждом отражении, Только ты в каждом воплощении! Только ты в каждом сновидении вместо пустоты. Все слова утратили значение, замерло времени течение, Больше нет земного притяжения, а-а только ты! Она была права. Только ты. Но она всегда была права, ты ужасно бесился с этого временами. Я так и не признался тамошнему тебе в том, что этот стишок придумал я. Просто смотрел на тебя во время нашей свадьбы и слова сами легли на язык. А она дополнила, довела до ума, спела прекрасно и правильно. Так, как я себе это представлял. Спасибо за всё, Фаенон. Благодаря тебе я познал, что это такое — любовь. Это было горьковато, но мне понравилось. Я люблю тебя, Фаенон из Элизии Эйдес. И я прошу тебя: будь счастлив. Я уверен, у тебя будут прекрасные дети. Если вдруг это письмо каким-то образом попадёт к тебе, и ты не возненавидишь меня после прочтения, как я того заслуживаю, то назови сына в мою честь. Я хочу хотя бы так увидеть воскресший Амфореус. Но главное — будь счастлив. Стань ещё счастливее, чем был в той моей грёзе. Гораздо. С любовью, твой Мидей.

***

Фаенон перечитывает это письмо снова и снова. Горго, Леонид и Елена. Он бы никогда не назвал так детей. Мидей, видимо, совсем помешался в своём сне. «И не было человека счастливее меня». Фаенону кажется это такой ужасной и глупой ложью. Фаенон слаб. Он не ненавидит Мидея за его любовь. Он просто разочарован. Он носит три письма во внутреннем кармане. Это и то, в котором Мидей надеется, что Чёрное Течение им подавится. И ещё одно. Несколько листов бумаги, исписанные с обеих сторон. Там всего одно слово. «Люблю». Пара серых следов от упавших когда-то слёз. И нет подписи. Фаенон медленно опускает голову. Похититель Пламени смотрит на него по-настоящему озадаченно, словно случилось что-то из ряда вон. Фаенон отстраненно наблюдает за тем, как хлещет золотая кровь из пронзённой груди. Наблюдает так, словно это не его кровь и не его тело пронзило насквозь. Бумага промокла. Письма Мидея залило, испортило. Он почему-то вспоминает тот стишок. Меч выдергивают из тела. Похититель Пламени зачем-то вкладывает ему в руки кинжал, но Фаенон разжимает пальцы, роняет его, достаёт письма из нагрудного кармана и разворачивает листы. Насквозь пропитано кровью. Он почему-то читает их. Почему-то важно перечитать их перед смертью. Похититель Пламени с паникой, дрожащими руками, вырывает письма у него из рук. Кинжал вонзается в плоть. Фаенон не верит своим глазам. Они — двадцать три миллиона семьсот сорок три тысячи четыреста первые. Он — два миллиона пятьсот тысяч сто двадцать первый Фаенон, не полюбивший Мидея. Он — первый, возжелавший ядро Никадора, а не Кефала. Вот почему после появления Мидея он стал сам себе ощущаться каким-то неправильным, словно бы пустым и неживым. Он — ошибка в системе. Он — небольшой успех. Он всё равно тянется к письму. Лист, полный любви осыпается пеплом в его руках. Ни одно письмо не выдерживает температуры его тела, что теперь пылает изнутри от двухсот восьмидесяти четырёх миллионов девятиста двадцати тысяч восьмиста двенадцати ядер пламени. Он едва не убивает Фаенона из следующего цикла. Он ненавидит мальчишку так яростно и крепко, что тот задыхается от боли во время слияния. Он был счастлив с Мидеем. Счастлив без меры, счастлив безумно. Они женились. Сцеловывали счастье с губ друг друга, наполняли им друг для друга каждое мгновение жизни. Мидей — лучшее, что случалось с Фаеноном. В любой из жизней уже прошедших и в каждой грядущей. А Фаенон для Мидея становится всем миром. В каждой прошедшей жизни и в каждой грядущей.