О чëм же плачут небесные очи?

О чëм же плачут небесные очи? Никто не ответит вам на этот вопрос. Не дадут конкретного ответа, не скажут в точности о чëм жалеют они и почему так громки их всхлипы; лишь плечами пожмут в незнании. А небесные очи плачут о многом. Надрывно так, в одиночестве, в застеклëнной кабинке в ванной. И слëзы их, горячие, горькие, с громким грохотом бьются о кафель. Небесные очи плачут о многом. О милом парнишке с красивой улыбкой. О том, как звучно льëтся его прекрасный смех, Гулко отдаваясь от стен, и трогая прямо за сердце. Небесные очи плачут о многом. О тихой природе в забытой миром деревне, О запахе сладком, в висок бьющим больно, тех самых ромашек, когда-то даримых им. Небесные очи плачут о многом. О спокойных вечерах в объятиях близкого. О тихих и нежных словах в самое ушко, От которых сердце внутри безудержно скачет. Небесные очи плачут о многом. О человеке, так сильно любимом. О сладкопахнущем лете, о стрекоте сверчков беззаботном. О тëплом чувстве в груди, сжимающим всë изнутри крепко, И о бабочек в животе ощущении. Небесные очи плачут о многом. Плачут долго нескончаемым и бóльным слëз потоком. Небесные очи плачут о многом, И щëки горят от жгучей солëной воды. Никто не в силах приглушить их завывающие страдания, Ведь небесные очи плачут о многом, Но плачут так тихо, что не слышат их уши ни единой живой души. Им бы, наверное, признаться кому-то о том, что больно стало смотреть на небо, на солнце, на луну. Признаться о том, что тянет в груди далеко не от приятно-распирающих чувств. Сказать бы, схватив первого встречного за рукав куртки о том, что тяжело стало дышать, Но сил на этот храбрый поступок совсем не хватает. Им бы упасть взглядом немым в разукрашенный пол церкви. Им бы глянуть на отца-батюшку внимательно да прощения попросить за всë своë грешное. Им бы горько прикрыться ресницами длинными от внешнего мира, Закрываясь от ослепительно-больной реальности, Да и не открываться больше никогда. Вот только не даëт всему надуманному свершиться милый парнишка с красивой улыбкой, Что прошедшим летом дарил сумасводяще пахнущие ромашки, Дарил улыбку свою ослепительную, и касания мягкие, ласковые. Тот милый мальчишка, с прекрасным смехом, который отражается гулко от стен. Тот милый мальчишка, живого тепла которого впредь рядом нет. И отчего бы теперь не плакать? Отчего бы теперь не рыдать навзрыд в ванной, в одинокой, застеклëнной кабинке? Отчего бы теперь не стучать горячим слезам по кафелю громко? Отчего бы теперь не смотреть печально, понуро опустив голову? Отчего бы теперь не плакать небесным очам, чью глубину охватило молчание горькое? Теперь только рыдать и взвывать не по-человечьи, наблюдая, как ветер подхватит обрывки совместных фото и унесëт их далеко-далеко, запрятав поглубже в шкаф тëмный, подальше от глаз и от боли в груди неприятной. Ну, что ж, теперь Вы знаете слишком многое... Так о чëм же плачут небесные очи? О милом парнишке, и немного о прошлом...