Вкус первого лета

То было лучшее лето. Наше лето. Лето, в котором из обязанностей лишь проснуться, встретить яркое полуденное солнце, привести в порядок волосы и направиться куда-то так далеко, чтобы никто нас не узнал. Чтобы позволить себе все. Чтобы обнимать его посреди улицы, чтобы держаться за руки и громко, совершенно бесстыдно, смеяться. Мы были юными. Нам все прощалось. Мы не чувствовали усталости и не познали еще длинных, неотличимых друг от друга дней, четырех стен офиса и нужды. То было лето свободы. Все пропитанное душным воздухом, раскаленным асфальтом и надрывным воем двигателей. Лето 2008го. Лето удовольствия, ежедневного минета, вкуса горечи на губах и запаха его тела. Лето первой любви. Когда это впервые случилось, казалось, что для нас обоих неожиданностью оно не стало. Мы приняли все как должное. Как что-то само собой разумеющееся. Как завтрак утром, как душ перед сном, как освежающий вкус мороженого в июльский зной. Ни я, ни он не испугались. Нам только… захотелось еще. Больше и больше. Уверенней и несдержанней. Мы дорвались друг до друга, и ничто не могло нас остановить. То было замечательное время. Когда край сиденья байка упирался в ягодицы, а руки путались в его влажных, длинных волосах. Наслаждение управляло телом и путало мысли. Не существовало никого больше. Только мы с ним на всем свете. Только его губы на моем члене, и мои на его. Его сперма была горькой, моя тоже. На вкус они почти не отличались, разве что у Баджи всегда была жиже, как быстро бы он не кончал. Мне нравилось эта его особенность. Я шутил, что это его байк разогревает яйца, но сам был уверен, что дело во мне. Как оказалось позже — в гормонах. Переходный возраст. Люди объясняют это так. Всплесками тестостерона, желанием отделиться от родителей и скорее повзрослеть. Не помню, насколько взрослыми мы тогда друг другу казались и насколько хотели ими быть, но удержаться и не коснуться чужого несподаемого возбуждения ощущалось чем-то болезненным, почти невыносимым. И мы не сопротивлялись этому желанию, не выпускали члены изо рта и упивались ароматами друг друга. Нам срывало крышу. Мы сосали друг другу везде. В темных переулках, в кустах за детской площадкой, на укромном пляже, в родительских домах, в туалетах у друзей. Казалось, не осталось ни одного места в Токио, где бы не упали на пол полупрозрачные капли нашей неудержимой страсти. Я был счастлив. Он, мне думалось, тоже… Но потом… в нашей жизни появилась она. Это случилось в тот момент, когда друзья начали что-то подозревать. В разговоры закрались недвусмысленные шутки, взгляды стали внимательней, а оголтелая наша вседозволенность уступила место осторожности. Баджи делал вид, что ничего не изменилось. Я же притворялся, что не замечал напряжения. Ведь мы все еще целовались. Все еще ласкали друг друга и стремились остаться наедине. Лето не отступало, море влекло свободой, и мотоциклы прожигали золотой по тем нашим средствам бензин, неся нас прямиком к пляжу. Она, сокрытая полями широкой плетеной шляпы, купалась вместе с подругами. Вся белоснежная, будто никогда не выходила из дома, упругая и, черт побери, действительно привлекательная. Ее мягкая колыхающаяся в купальнике грудь цепляла взгляды, а округлая попа выглядывала из-под оборки купальной юбки. — Красивая? — спросил Баджи, и ничего не подозревающий я кивнул. Она и правда была красива, и как-то… она оказалась между нашими телами. Ее губы совсем по-другому, неумело и слишком легко, обхватывали мой член. Может быть она делала это впервые, может и нет, мы с Баджи не спрашивали, а крови у нее не было… Как я узнал позже, то был совсем не факт, что прежде она уже была с кем-то, но тогда мы подумали, что сорвали куш. Такая развязная девчонка и между нами! Стонет, выгибается, ласкает себя снизу и тянется целоваться. Черт, она и правда свела нас с ума. Безупречная мягкость ее тела, давящая плотность и влага. В ней было хорошо. Чуть ли не лучше, чем во рту Баджи, но без Баджи она была мне не нужна. Ни ее качающаяся после толчков грудь, ни пахнущие вишневым блеском губы, ни манящая своей нежностью вагина. Для меня ее одной было невозможно мало, но для Баджи оказалось вполне достаточно. Он был в восторге. Его глаза горели, а ее дом стал главной точкой на пути следования его байка. В тот год лето продлилось до середины календарной осени. Длинное и безоблачное, оно радовало своей благосклонностью и дарило тепло. Однако во мне поселилась несогреваемая горечь угасающих надежд. Баджи встречался с ней не больше пары месяцев. А потом, вдруг, завел себе новую. Затем еще и еще одну. Девушки, одна краше другой, вились вокруг него, не оставляя выбора. Ему хотелось их. Каждую из них. Я же мечтал лишь о нем. О том, что он вернется, посмотрит на меня также возбужденно, как прежде, и попросит за всех них прощения. Вновь увидит только меня и поймет, что я могу дать ему в два раза больше. Подарить и дружбу, и любовь. Буду не у него за спиной прижиматься щекой к плечам, а рядом, через пару метров, делить одну дорогу, одну скорость и одну мечту. Я ревновал его. Мне хотелось и его ревности. И вот тогда в моей жизни появилась игра в любовь. Пара другая девушек попала в эту ловушку. Но я встречался с ними достаточно долго, для того, чтобы называть все несерьезным, но слишком поверхностно, чтобы то могло перерасти во что-то большее. Время пролетело незаметно. Все мы, школьные друзья, начали видеться реже. Баджи переехал, за ним Дракен, потом Мицуя, и я тоже сменил родительский дом на крохотную однушку. Мы съехали, но будто еще не верили, что стали взрослыми. А потом вдруг, как всегда неожиданно, у Такемичи появился ребенок. Потом стал отцом Мицуя. Он представил ее нам с уже округлившимся животом месяце на третьем. И сказать, что все парни были в шоке, это меньшее, чем можно передать то наше удивление. Над ним тогда еще долго шутили. Залетный брак. Перечеркнутая жизнь… Но, когда они вместе с женой пошли за вторым, неуместные уже разговоры утихли. Впрочем, может потому, что каждый остепенился. Дракен женился. Майки полюбил костюмы. Такемичи рассказывал о подготовке к школе, и только Баджи знакомил нас с очередной своей новой куклой, имени которой, наверняка, он уже и сам не вспомнит. А у меня… а у меня тогда появился кот! Рыжий красавчик, с белым пятном на кончике хвоста. Немного задиристый, но нежный. До сих пор любит спать под боком и мило будит по утрам, ступая по груди лапками. Он был у меня один. Ждал вечерами, требовал еду и играться. С ним вдвоем было не плохо, но каждый раз, когда мы встречались с друзьями, я боялся, что он объявит о свадьбе. Что придется стоять в смокинге, обнимать молодоженов, фотографироваться и желать счастливой совместной жизни. Не знаю, как бы я смог это вынести, но было что-то еще страшнее свадьбы — дети. Его дети, зачатые с какой-то очередной, ничего не стоящей девицей. Девицей, которая могла бы привязать его к себе так просто и легко. Так, как недоступно мне. Ох… если бы я только мог, то непременно бы забеременел. К счастью, не мог. К счастью, и Баджи был аккуратен. Время шло. Встречи с друзьями стали подобны праздникам. Личные жизни захватили нас всех и, единственное на что оставались силы — редкие переписки в общем чате. Наши пути пролегли по разным дорогам, и все направлялись дальше, повинуясь собственным желаниям и целям. Я же не думал чего на самом деле хотел. Просто плыл по течению, работал, спал и как-то нашел себе новое, помогающее отвлечься от рутины, увлечение: каждый вечер ходить на ужин в новые места. Так я и познакомился с ним. Его звали Джейком. Он вырос в Америке, всегда мечтал переехать в Японию, но… не удосужился даже выучить язык! Не понимаю, как он решился на это, но, приехав, не мог даже заказать еду. Я помог. А потом слово за слово или жест за жест, как в нашем случае, и он уже лежал в моей постели. Бестолковый парень, но с ним было легко. С ним было и весело. Друзья тоже оценили его чувство юмора, и только Баджи, казалось, совсем не понимал его шуток. Жаль… мне хотелось, чтобы он ему понравился. Но Баджи его невзлюбил. Сначала меня огорчали их недовольные друг другом взгляды и ощутимое напряжение. Я пытался разряжать обстановку, показывать каждого с лучшей для другого стороны, но все попытки неизменно заканчивались провалом. Они терпеть не могли друг друга. Будто рождены были, чтобы ненавидеть. И это не давало мне покоя. Пока как-то раз мое сознание не осенило. Мы с Баджи стояли на улице. Сбежали от гула детских голосов на празднике в честь дня рождения старшей Мицуи, а на Токио в тот день падал снег, превращая тротуары улиц в мокрую кашу. — Так ты меня ревнуешь? — спросил вдруг я у недовольного Баджи, настроение которого испортилось в тот момент, как мы с Джейком переступили порог дома Мицуи. — С чего бы мне ревновать? — легко ответил он, и по тону его голоса я даже подумал, что ошибся. Выдохнул. Облако влажного пара растворилось в воздухе, а на душе полегчало. — Значит, тебе просто не нравится Джейк… Знаешь, на самом деле, он не такой балбес, каким кажется. Да и мне с ним весело. Не так одиноко. — Тебе с ним весело? — вдруг грубее, как обычно говорил только с Джейком, переспросил Баджи. — Все его шутки ниже пояса. Действительно. Джейк любил шутить о сексе. О сексе между нами тоже, но… он ведь американец! Для них то нормально. — Он будто вообще ничего не замечает и не понимает манер! — выпалил, продолжая, Баджи и раздраженно махнул в сторону сигаретой. — Ладно еще дома, но, когда он рассказывает о подробностях вашей личной жизни где-нибудь в кафе при посторонних..! — Не стоит, — мне не нужно было его сочувствие. — Все нормально. — Не нормально, — отрезал, продолжая, Баджи, а мне стоило остановить его, но я оказался менее решителен. — Он придурок, Фую. Неужели из всех геев на свете ты действительно влюбился именно в этого? И вот тогда я понял, что его раздражение передалось мне. Иначе я не могу объяснить, почему именно эти его слова их всех сказанных им когда-либо меня задели. Я не был по-настоящему влюблен в Джейка, но он был моим выбором. Вполне осознанным и взрослым, чтобы за него отчитываться. В моей душе вскипело, сорвало фитиль, и злость затмила разум. Он не имел права раздавать упреки. И потому, я потянулся к моячащей перед глазами его сигарете и остановил руку, крепко схватив ее за запястье. — Мое дело, в кого мне влюбляться, — предупреждающе выдавил я. — Люблю, не люблю… Какая тебе к черту разница? — Большая, ведь.. я-то люблю тебя, Фую! Я прищурился. Не поверив, мотнул головой, но, когда Баджи повторил эту фразу, ворот его рубашки оказался в моей ладони, и я сам не заметил, как в его щеку прилетел со всей силы сжатый кулак. Звук клацнувшей челюсти проник в уши, удар отпечатался на костяшках, но не заставил остановится, а наоборот лишь распылил. Я хотел, чтобы ему стало больно. Чтобы он на собственном теле прочувствовал всю горечь произнесенных им слов. Пусть смешает их вкус с кровью и может хоть тогда на секунду задумается о ком-то кроме себя... Как вообще посмел он говорить что-то о любви?! После всех этих лет. После сотни его нескончаемых шлюх. Я ведь… так долго ждал его. Всю свою жизнь непроизвольно старался быть ближе и когда-нибудь получить свой кусочек его любви. Но стоило мне принять действительность, найти свое, пусть и не будоражащее чувства, постоянство, как он объявился. Боже, да та боль, что окрасит синяком его щеку просто ничто в сравнении с тем, что пришлось испытать мне, наблюдая череду меняющихся рядом с ним девиц и его с ними поцелуи. Глубокие, бесстыдные, почти пошлые. Да как он вообще смеет твердить что-то о морали! Сам нисколько не лучше. Распутный, ветреный, неверный. Мне правда хотелось еще раз ударить его. Вправить поплывшие от шума праздника мозги, и затолкать обратно совершенно ненужные слова. Но я не смог приложится к его лицу еще раз. Замахнулся, и так и замер, со всей силы впившись ногтями в собственную ладонь. Его лицу не идут ссадины. Его чертово лицо слишком красиво, чтобы безжалостно его калечить. — Ты можешь продолжить, — видимо почувствовав мое противоречие, подтолкнул к действию Баджи. — Бей сколько влезет. Хоть со всей силы бей, но только уйди от этого ублюдка. И я бы ударил. Ударил кого бы угодно, если б этот кто-то причинил мне столько же боли, сколько Баджи, но вновь ударить его, я так и не смог. Видимо, все силы, что помогали при виде него натягивать на губы улыбку, покинули меня. И твердый стержень жизни, покосившись, расплющил мое тело по этому мокрому зимнему асфальту. Точно шины, что придавливали своим весом снежинки, оставляя вместо них лишь черную полосу дороги. — Фую, — прозвучал его шепот, и на руку, сжимающую воротник, опустилась теплая ладонь, — будь со мной, а не с ним. Я смогу подарить тебе все самое лучшее. Я… Что именно лучшее хотел пообещать дальше Баджи, я так и не узнал. К счастью, не узнал. Распахнулась дверь, на улицу повалили ребята. Я, как ошпаренный, отскочил от него на пару шагов, испуганными глазами встретился с Мицуей, но успел собраться к тому моменту, как вышел Джейк. — О! А я тебя потерял! — как всегда громко и радостно, точно ребенок, произнес он. Оказался рядом, обнял за плечи, потянулся за поцелуем. От него разило алкоголем. От Баджи пахло одеколоном. — Все нормально? — совсем рядом спросил Мицуя. — Вполне, — ответил он, пока Джейк мазал мои губы своей слюной. — Тебе, и уж точно всем остальным, не стоит беспокоится. Конечно, ведь все, что здесь произошло, не их дело. Как и совсем не дело Баджи с кем мне встречаться и с кем жить! Хоть с котом, хоть с Джейком, хоть с проституткой. Не его собачье дело вторгаться в мою жизнь! Если б он хоть капельку задумался о мои чувствах, то не таскал бы стольких женщин и нашел бы в себе силы признаться раньше. Он струсил тогда. Поджал хвост и побежал замазывать однополую влюбленность подчеркнуто обычными отношениями. Не знаю, любил ли он хоть кого-то из них. Но для меня они были одной единственной, той, что нас разлучила, той, что целовала его губы и что всегда уходила вместе с ним. Я мечтал уйти с ним хоть раз. Но… теперь было слишком поздно, чтобы бросаться в его объятья. Во мне все еще осталось гордость. Я прожил с Джейком еще три года. Так неимоверно много для столь обреченных отношений. Ему не подошла Япония. Он был другим. Не вписался, не смог полюбить, не смог принять и простить другой культуре ее ограничения. Он был ярким. Чересчур ярким. Таким, что я всегда находился в его тени. Жил, спал, ел, и всякий раз тихонько извинялся за него и просил простить. Ему не нравилась моя показная кроткость. Я не любил его эксцентричность. Я… не любил его. В то время Баджи завязал с отношениями. Удивительно, но его темперамент ему это позволил. Видимо,... и он повзрослел. Стал строже, ударился в карьеру и пуще всех нас погряз в скорости. Он даже принимал участие в гонках. Не выиграл, но и не плелся где-то сзади. Будь у него чуть больше времени, и наверняка бы этому увлечению суждено было подарить ему больше успеха. Что ж, мы все любили скорость все так же отчаянно, но все чаще мечтая о ней из уюта теплых квартир. Джейк перебрался на родину, а я остался вдвоем с рыжиком и, к счастью, это вновь обретенное спокойствие не вызвало в моей душе тревогу. Напротив, с уходом Джейка, я смог немного привести мысли в порядок. Оказалось, мне тяжело давались его бесконечные пустые разговоры и совместный быт. Готовка на одного требовала меньше времени, а не заправленная кровать не посыпалась сверху крошками печенья. Джейка было много. Слишком много для того, чтобы не потерять себя. Постепенно, я будто вновь вспомнил, как дышать. Увидел людей вокруг, голубое небо, почувствовал ветер, и, конечно, как-то раз встретил его. Всего в до жути пошлой коже, с блестящем шлемом в руке, с собранными в хвост волосами и… с отросшей бородкой. Вместо приветсвия я сказал ему побрится, а из туалета он вышел уже гладкий. — Ты серьезно? — скептическое ни то удивление, ни то замечание, сорвалось с моих губ. — Как ты и просил, — только и ответил он, огибая меня и проходя внутрь кафе, где ждали нас Дракен с Майки. — О! Да надо же! Ты, наконец, побрился! — заметив Баджи, расплылся в улыбке Дракен. — За это точно стоит выпить! — он поднял вверх бутылку пива, и вслед за ним Майки приложился к стеклянному горлышку. Мы что-то праздновали. Не помню даже, что именно, но напились к вечеру так, что еле стояли на ногах. Майки стошнило за углом здания, Дракен, как в старые времена, взвалил его себе на плечи, а Баджи, как последний придурок, везде таскался со своим круглым шлемом, пока мы не вышли к набережной. Длинной и на удивление безлюдной. И, черт побери, мы с ним разговорились. Сцепились языками, находя все больше и больше новых для разговора тем. Говорили про космос, про политику, про физику, про философию и про все то, до чего не доходили наши с ним разговоры вот уже точно больше пяти лет. И, боже, тогда только я понял, как же скучал по нему! По ходу его мыслей, по красоте его голоса, по его восприятию мира. Он будоражил мою душу. С ним становилось приятно и спокойно. Я от него не уставал, с ним хотелось побольше и подольше. С ним хотелось всего. И, видимо, ему тоже. Мы переспали в первом попавшемся отеле. Он оказался во мне, потом я на нем, потом мы боком, потом на четвереньках, в позе шестьдесят девять и чуть ли не вниз головой. Я возжелал его также, как когда-то в далеком прошлом, когда все было в новинку и солнце точно светило ярче. Я хотел его и не мог сопротивляться, но в этот раз где-то в глубине души боялся. Твердил, что все лишь временно, что это лишь похоть, обычное низменное желание и никаких истинных чувств. Конечно, то была ложь. Влюбляться в него — это то, на что я, кажется, обречен. Он — Кейске Баджи — единственный, кого суждено любить мне так преданно. Так постоянно и послушно. Я бы хотел возненавидеть его. Оставить мучаться, проучить за трусость и за все его попытки от себя же сбежать. Я бы хотел жить без этой глупой любви к нему. Хотел бы вырезать его сердце и оставить далеким, приятным воспоминанием, греющим душу долгим зимним вечером. Тогда он стал бы моей первой прошедшей любовью, моим сокровищем и моим другом. Но Баджи для меня вся жизнь. От момента юношеского прозрения, до сумасшедших цифр моего нынешнего возраста. Он часть моего мироощущения, и мой лишь скромные два с четвертью года. Я же весь его так долго, что страшно даже вспоминать. За нас рады. Друзья пророчат свадьбу где-нибудь под носом у Джейка, Баджи в ответ бросает намеки, но я, наконец, перестав терзаться будущим, просто живу и улыбаюсь. Улыбаюсь ни рядом с ним, ни ему, а самому себе. Себе, сумевшему простить все годы ожидания и оставившему свое сердце в покое. Я ждал и надеялся, мечтал и не верил, топтал свои чувства неразрешенным конфликтом, который решался простым разговором. Я сделал шаг к себе вслед за Баджи. За его смелым признанием, за честностью и за принятием ошибок. Он открылся. Мы оба. И впредь мы постараемся быть честными. Перед другом и перед собой. Я люблю его. И чувствую, что это взаимно.