Болит недостаточно сильно

Соблюдаем субординацию

У нас идеальный союз:

Я—будто митинг

Ты провокация

Поддаюсь.

***

Январь в Казани — это вечная мерзлота.Ляйсян зябко поёжилась, натягивая на холодные запястья рукава свитера, и глянула в заиндевевшее окно. Вздохнула. Снег валил стеной и не прекращался, а от машин были видны только жёлтые-жёлтые фары. Как глаза, подумалось ей. А ещё подумалось, что в Москве почему-то лучше, но на это девушка сразу закатила голубые глаза. Бред, она Москвы ещё не видела. Чехов, точнее сборник, лежал перед ней на столе, а перед ним стояла пустая чашка и конфетница.Ляся подпёрла рукой бледную щёку. Скучно до ужаса. Она не любила выходные — приходилось целый день сидеть дома с Костей, что-то учить и зачитывать вслух, смотреть старые кассеты и вливать в себя как минимум литра два кофе. На улице гулять зимой она тоже не жаловала — там вечно холодно, слякоть, и темень. В которой можно наткнуться на нежелательных и очень старых друзей. —Кофе тебе сделать? — голос брата раздался в проёме зала. Она подняла на него взгляд:тёмные кудри, непонятного цвета глаза, взгляд хитрый. Всё как у нее, за исключением глаз. У Юдиной они голубые, и без хитрецы, а с нотками чего-то неумолимо убийственного. —Давай. У них с Костей долгие разговоры выходили крайне редко. Они их назвали "что-то", потому что никогда не понимали, как оказывались слишком близко, а потом снова на приличном расстоянии. И даже в нём, в этом расстоянии, чувствовалась своя близость. Тут конечно не было соплей, но около них маломальское семейство Юдиных иногда останавливалось. Костя вернулся с её чашкой, которую забрал со стола, через минут пять. За это короткое время она перелистнула уже две страницы и начала раздражаться.Заебал Лясю Чехов и кофе уже до конца. Брат поставил перед ней чашку, она тонким пальцем подвинула её к себе. Спиной почувствовала холодок, и повернулась к окну: —Кофту бы накинул. Пялиться в Костину татуированную спину было чуточку интереснее. Он открыл окно настежь, достал "Приму", и скрестив руки в майке-алкоголичке, преспокойно пыхтел, меряя взглядом сугробы.Ляйсян встала из-за стола, прошла к нему. Без стыда и совести, которые в этом семействе совершенно не водились, забрала у него из рук сигарету и затянулась сама. Увидев недовольную рожу и глаза, опущенные на её кудрявую макушку, улыбнулась. Встала абсолютно так же, и тоже начала мерить взглядами сугробы. Костя помолчал, понял что сигарету ему не отдадут, достал ещё одну. В пачке осталось всего четыре штуки. Надо будет перед тем, как идти к пацанам, зайти купить новую, и малой оставить на проезд. Юдин, закуривая и думая об их расходах, вспомнил о ещё кое-чем. Лицо у него сделалось не просто недовольным, а словно ощерилось. У его Ляськи было такое же, когда она проклинала препода по "ебучей истории театра". И младшая, узнав это выражение, поспешила спросить, выпуская дым из пухлых губ: —Чё мина такая кислая? Брат глянул на неё, о чём-то крепко задумавшись. Сказать ей, не сказать? Она два года жила, как сурок на познавательных каналах, которые Юдин ненавидел. С шестнадцати лет пропасть — он сестру лично тянул в театральный институт, за который она была готова вгрызаться ему в глотку, сам вытаскивал с дома, заставлял нормально жить, хотя раньше она была готова полумёртвая, но выйти из дома. А в то время она всё молча делала, лишь бы отьебался. И как только в телеке показывали новости про Афган, просила выключить. Матом просила, и насколько зло, что он невольно поджимал губы. —Дембельнулся твой. Пепел с сигареты упал на паркет, когда она вздрогнула. Юдин видел, как малую перекосило, и как она опустила голубые глаза куда-то вниз на секунду. Сглотнула, зачесав кудрявые, цвета вороньего крыла волосы назад, и сказала ровно: —Не мой. И наплевать мне абсолютно. Костя усмехнулся. Ишь, как Ляська заговорила. Он даже невольно загордился — так врать может только тот, кого он лично воспитал и поднял с колен. Но забавно это было из-за того, что он хорошо помнил, как она пришла домой с его проводов.Ляся не должна была туда идти, и у неё вообще была тогда подача документов в медицинский. Брат очень хотел, чтобы младшая стала врачом, но она очевидно послала нахуй его желания ещё на начальной стадии. Сбежала, нарушила очередь, потому что Марат — паразит этот Суворовский, ей всё-таки растрепал, когда его старший братец укатывает. И она, рыдающая, как на поминках, домой с этих проводов и вернулась. Без документов, забыв в той шараге сумку, и еле стоящая на ногах из-за истерики. Вот тогда Косте стало хуёво вместе с ней. Тогда, когда он, сидя на коленях вместе с малой в пороге, вжимал её заплаканную моську в свою грудь и слышал только, как она протяжно воет по тому, с кем никогда ничего не имела и не имела права иметь. —Я ему так и передам. —Только попробуй, и я разговаривать с тобой перестану. Ни слова ему про меня не говори, понял? Ляйсян поглядела на него волком. Выкинула бычок, что обжигал пальцы, в окно, и снова развернулась к столу. Села за него ломано, со рваным выдохом. Ухватилась за горячую чашку, и чуть не обожглась. Брат, знающий её от первой, до последней буквы алфавита, знал, что сейчас её сжирали эмоции и мысли. Но она, гордая до победного, скрывала все и старалась держать спину ровно, вперившись взглядом в книжку. Он добивать не стал, и прежде чем выйти из зала, сказал только одно: —Только додумайся мне домой его привести в качестве ухажёра, Ляськ. Тебе из моего круга никто не надо. Нормального себе найди. —Сама решу, кто мне надо, не маленькая. А этот не нужен был. Ни тогда, ни сейчас. —Ну-ну. Он усмехнулся, развернулся и пошёл в коридор. Через минуту услышал: —Ню-ню! Заржал тихо, чтобы малая не услышала. Всегда она вот так:коверкает, перечит, но никогда не будет против него. Все свои восемнадцать лет она с ним, и даже если характеры у них одинаково противные и упёртые, за друг друга они держались клешнями. В какой-то момент Ляся сама начала решать что ей делать, а что нет, а Костя, вместо того чтобы указывать и орать, просто давал советы. По-своему конечно, но она всегда понимала. Он вышел из их квартиры, закрыв двери. Морально Кощею надо было настроиться на то, чтобы увидеть эту автоматную рожу, которую он вроде не видел два года, но сука думал о ней ежесекундно, смотря на свою сестру, и чтобы собрать своих прихлебал в старой квартире, где умерла чета Юдиных когда-то. Слава богу, что подохли, а то Ляйсян бы и не дожила до того, чтобы плеваться в него ядом. Короче, день, когда Адидас вернулся, был отмечен чёрным днём. Кощею что-то неумолимо подсказывало, что с этого дня начнётся весь пиздец. В голове он, весело посвистывая и считая трещинки на потолке лифта, что ехал на первый с восьмого, воспевал: "Мы поедем, мы помчимся, на оленях утром ранним." И оленем в его представлении и бурной фантазии был только Суворов.

***

—Да не хочу я, Милл. Следующий день не отличался бы ни чем, если бы к вечеру Милла — подруга Ляси,не начала наяривать ей с "заманчивыми предложениями". Юдина, что отдраила всю квартиру, приготовила ужин для себя и брата, сделала всю домашку и завалилась спать,не была рада ни предложению, ни звонку. Она недовольно теребила распушившиеся кудри и словно муха, моргала голубыми глазёнками поочереди, слушая контраргументы подруги: —Как это, "не хочу", Ляся? Это же дискач! Ты давно не была. —И ещё столько же не бывать бы. Достало меня в кругу долбаёбов плясать. —Вахит и Валера, по-твоему, тоже долб...дураки? Ляйсян была уверена, что на той стороне трубки янтарные глазки подруги сощурились в подозрении. Она закатила свои, прижала трубку к уху, зажав её плечом, и стала разбирать кудри. Зеркало у них висело возле полки в прихожей, на полке же стоял телефон. Валера и Вахит...нет, это не дураки и не долбаёбы. Это друзья. С ними она была с первого класса. Костя как привёл её, усадив за парту — так и началось. С Туркиным она сначала не поладила — его, до ужаса наглого и шумного, подкинули к Лясе на правый стул среднего ряда парт. Именно подкинули, как беспризорного, потому что за их рядом сидели только отличники. Он не вписывался, зато прекрасно вытеснял всю прилежность из другой малышни, которую заговаривал, запугивал и вобщем делал всё, чтобы они были в его тёмном кружке. Юдина же, которой брат наказал быть хорошей девочкой и учиться, чтобы, но пойти по его стопам, была непреклонна. Она не знала, что такое "по моим стопам", но ей очень хотелось, чтобы Костик ей гордился. И плевать, что Костику тогда вообще было не до Лясиной учебы, потому что он обманом и ещё несовершеннолетний, добивался над ней опеки. А Валера всё-таки растопил её сердце. К Юдиной стал приставать какой-то мальчик постарше — второклашка дёргал её за кудрявые хвостики, задирал юбку, а в столовке отбирал её любимую булочку, что давали по понедельникам.Ляся стала ненавидеть понедельники, и в один из таких дней, Валера увидел картину: тот полудурок задрал ей юбку перед всеми. Он считал Юдину скучной дурашкой, которая не умеет веселиться, но и это весёлым не было, если учесть то, что она уже осталась и без своей сласти (сие событие произошло на перемене после полдника). Ну короче, подрался он с ним. Получил по носу, но защитил девочку, а девочка ему в благодарность запихивала салфетки в нос. Как умела, но помогла. И вот сдружились. А прямо перед уроком ещё один неравнодушный — Вахит Зималетдинов, пожертвовал однокласснице булку, попросив у неё помочь с ненавистным ИЗО. В общем и целом, собралась компания на целое десятилетие. Ляся окунулась в воспоминание всего на минуту, прежде чем взглянуть в зеркало. Ну, всё не так плохо — подберёт что-нибудь, волосы приведёт в нормальный вид, намалюет мордашку — и как новенькая вещичка в комиссионке. —Ладно, Миллка, но только ненадолго. Костя не в курсах же. Ляся, слушая вопли подруги по поводу того, что она наденет, и что попросить поставить на последний рубль, написала на листике с номером какого-то "Кита" послание. "Я на дискотеке с Миллой. Вернусь в одиннадцать." Попрощавшись с Миллой и убежав в свою комнату, Юдина думала только о том, какая же ей пизда придёт от братца, когда он это прочитает, но старалась перебить червяк волнения тем, что вслух повторяла стишок из сборника Ахматовой. Она бывала на дискотеках, просто стала делать это реже по причине известной и бесящей её до дёргающегося глаза. Последняя вылазка была месяц назад, и надо было бы пополнить список. Она открыла шкаф, и выверенным взглядом стала искать то, что сегодня бы, как всегда, сразило всех наповал.

***

—Ляськ, ну ты красивая прям, мин җавап бирәм. Милла довольно крутила её, сдавшую дублёнку в гардероб, цокая языком как базарная баба, что втюхивала свою эту "хэбэшку". Сама Юдина не сопротивлялась, так как сегодня выбрала наряд на славу — юбку выше колена, водолазку с браслетом, который когда-то подарил Костик, да сапоги на каблуках. Всё чёрное, а цепочка на запястье золотая. В своём кругу уж точно не обворуют, а в чужие они и не лезли. —Ты тоже красивая. И пошли уже, а? Мы там всё пропустим. В их дк было тепло, и даже уютно. Местечко не самое злачное, даже учитывая то, что собирались тут нихрена не интеллигенты. Посчитать тех, кто не был связан с группировками, можно было по пальцам рук. Но Ляся не обращала на это внимания, здороваясь с ребятами из Универсамовского круга. Валеры и Вахита ещё не было, она также не заметила любимого Маратика. Не было и Миши Тилькина. Этих — ждала. Всех остальных — нет, плевать. Заиграла "музыка нас связала" и Милла,тряхнув рыжими волосами и сверкая довольной улыбкой, утянула Ляйсян в танец. Сначала на то, как подруга кружила её, Юдина только закатывала глаза да снисходительно улыбалась. Зато потом они начали петь, подбирая тональности друг друга, и всё встало на свои места.Ляся петь любила — она в театральном участвовала в мюзиклах, да и пение в их институте было несомненным плюсом. Стало весело и приятно, время перестало считаться. —Ляська! — голос, подозрительно знакомый и родной, раздался за качающимися спинами подруг, и она обернулась. Вахит уже был рядом вместе с Валерой. У пацанов в почёте были рукопожатия и клички, но Ляйсян упорно это игнорировала. Она знала Валерку с Вахой, а не каких-то Турбо и Зиму, что начищали лица другим за гаражами. Этих она знать не хотела, хоть и приходилось. Парни приобняли её одновременно, толкаясь как в очереди с талонами и смеясь, на что она улыбнулась. Поговорить они не успели, но никто на это не обиделся.Милла же сверкнула уже глазками на Валеру, и оставила Лясю в гордом одиночестве. Она усмехнулась, поворачиваясь к Вахиту: —Ну хоть с тобой рядом уместиться можно? Зима закатил глаза и хмыкнул, взяв подругу под локоть и потянув её к колонне: —Сейчас с кое-кем другим станешь. —С кем? Ваха, ты меня хоть не подставляй. Она выгнула бровь, стуча за ним каблучками и пока ещё веселясь.Зималетдинов же зыркнул на неё, явно уже всё обдумав и всё-таки встав с боку. Она с вопросом глянула на друга, но пожав плечами, забыла об этом, пританцовывая под музыку и поправляя черные кудри. Глянула в сторону, увидев Марата с какой-то новой девочкой. Ляся округлила глаза, когда он с яркой улыбкой помахал ей, а потом без стыда показывая пальцем, начал шептать что-то девочке. А девочка-то была красивой — глаза круглые, как у лани, губки пухлые, волосы уложены."Ничё такая", подумалось Юдиной, прежде чем она улыбнулась им двоим, и продолжила бы дальше танцевать. Однако кто-то втиснулся между ней и Вахитом. Она насупилась, поворачиваясь к, как окрестила в голове, придурку, чтобы смерить его унижающим взглядом. И ахуела. Стало плохо, и звуки будто сжались в тугой комок. Он совершенно не изменился, если не считать усов. Идиотские. И взгляд тоже... идиотский. Стало хуже, когда она совсем перестала слышать музыку, и голос в голове, который буквально орал ей "Отвернись и уйди!", тоже заглох. Будто снова Лясе было шестнадцать, будто всё ещё она от его взглядов таяла и мялась, будто от голоса пронзало током. Глупо. Ужасно нелепо. Но факт остаётся фактом. Суворов смотрел на неё абсолютно также, как и она смотрела на него — будто через тело из-за того, что нервы вдруг натянулись. Он знал, что она никогда не отказывала себе в веселье, но...когда рядом витали её голубые глаза и запах лилий, ему становилось не весело, а плохо. И дискотека уже была не нужна, потому что музыка и пацаны — это не то. Её глаза и запах лилий — это становилось главной точкой. Эквивалентности. Выросла совсем. В шестнадцать лет она только-только оперилась, всё больше походя на Кощея с каждым взглядом, манерой речи. Сейчас Вова ещё не услышал её голоса, но ему захотелось так сильно, что в голове просто осталось жалкое: "Скажи мне что-нибудь, прошу, я так давно тебя не слышал". Он и не видел давно, так что теперь жрал её глазами также, как это делала она. —Привет, мелочь. Лясе резануло слух так, что даже песня в какой-то момент снова заполнила голову. Как и едкая обида. Он всё ещё считает её мелочью. Спасибо блять, очень приятно. Она отвела от него глаза, желая не отвечать и перестать разглядывать, как каменное изваяние дедушки Ленина в музее, но заставила себя проглотить желчь и сказать просто: —Привет. Вахит подоспел вовремя, спросив что-то у замеревшего Адидаса.Ляся перевела глаза на друга, смотря на него с такой злостью, которой удостаивались только предатели. Предатель, он самый настоящий предатель. Ведь он знал почти всё, и всё равно потянул её туда, где она встретится если не со смертью, то с ядом уж точно. Они больше не говорили.Милла встала рядом, по правую сторону, но Юдина уже не обращала внимание ни на её обеспокоенные взгляды, ни на танцульки. Ей захотелось домой так сильно, что вместе с этим желанием пришло и простое осознание — он теперь тут. Не где-то там, а здесь, в Казани, в мыслях, воспоминаниях и настоящем времени. Молитвы о том, чтобы их взгляды на друг друга, пытающиеся ни за что не столкнуться, закончились, были услышаны. Но не зря все в советском союзе орали только одно: "Бойся своих желаний". Ляся мало чего поняла, но до её слуха донеслись свистки, отчётливые звуки хруста костей, и голос Миллы, который обеспокоенно прощебетал где-то рядом:"Валера!". Она схватывала на лету, и уже собралась ретироваться сама, зная всё чёрные выходы и входы, и даже чуланы, на всякий случай. Просто она была совсем не дурой, а ещё много чего замечала. И просто знала, что сегодня кулаки пойдут в ход также, как и всегда. Её схватили за руку. Крепко так, что сначала она упёрлась,не понимая кто это. У Миллы хватка не могла быть мужской, также её уводил Валера, у Вахита тут тоже была какая-то девчонка, Марат с той новенькой. Прошло тридцать секунд, пока она не заметила военную форму. Надо было заехать ему по морде и свалить куда-то угодно, хоть в объятья какому-нибудь ублюдку из другой группировки. Но вместо этого всё её тело в секунду перестало бить тревогу, и в совсем похоже атрофированном мозгу что-то облегчённо произнесло "Володя...". Стало противно от самой себя, и она, проходя по ступенькам, сжала пухлые губы в одну линию. Потом подняла глаза, пытаясь понять, что Суворов собирается делать. И ей не понравилось то, что вёл он её прямо в центральные двери.Ляйсян прислушалась — здесь было три выхода — главный, задний — в зону где стоял всякий хлам, и пожарный, что был сбоку. Вова, идиот, вёл её к центральному, где мужских голосов с фразами "этого лови!", "к пожарному пошли, тут два входа!" было больше чем звуков побега. Вывод? Очень простой, штатские не знают про задний и узнать не смогут, пока оттуда не выйдет достаточное количество сегодняшних дебоширов. Ещё вывод? Они успевают попасть в это число. Она не знала, как с ним разговаривать после всего что было, и времени думать об этом "всём", что на самом деле было ничем — не было. Поэтому она просто дёрнула его на себя, и сказала: —Совсем дебил? Там ментов ёбом, через другой пошли! Адидас аж встал в ступор, моргая тёмными глазами, словно умственно-отсталый. Вот она, богатая культура русской речи. В груди ёкнуло чем-то очень приятным, и он почти ласково сказал, напрочь забыв про то, что ментов действительно было ёбом: —Не выражайся, мелочь. —Заткнись и давай уже резче! Она успела хватануть свою дублёнку с ближней вешалки под бубнёж недовольной вахтёрши. Усмехнулась, понимая эту женщину во всём — Юдина бы тоже заебалась, если бы каждый её рабочий день заканчивался замесами неотёсанных животных. Потом она зыркнула на подозрительно тихого Суворова — в груди кольнуло волнением. Его куртка была дальше, и он даже не стал пытаться забрать её — время поджимало. А на улице нихрена не май, а немножко январь. Она, пробегая через очередную колонну и стараясь не сильно стучать каблуками, постаралась забыть об этом. И забыла, потому что услышала голоса в центре и снова сжала его руку крепче. Они выбежали на улицу, но и там останавливаться было нельзя. В конечном итоге, пробежав за какую-то девятиэтажку, наконец смогли отдышаться. Ляся уже не различала ничего, кроме тускло светящихся фонарей и желания срочно подсчитать, сколько времени. Стараясь как можно быстрее работать серым веществом и от волнения поправляя кудри, она считала. Вышел примерно час, пришла она в девять с чем-то, а значит... Не опоздала, Алла сакласын! У неё с братом было простое правило — она сама выставляет время прибытия домой, но её кто-нибудь обязательно провожает, и она ни в коем случае не опаздывает. С провожаниями она врала часто, хоть Валера, Вахит и Марат всегда были готовы довести чуть ли не до комнаты. Но вот опаздывать было нельзя ни в коем случае. Юдина наконец выпрямилась, застёгивая кожаную дублёнку с мехом и чувствуя, как холод уже пробирается под кости. Она глянула на Суворова. Вырисовывающийся синяк на скуле, всё те же почти чёрные глазища, что в темноте даже немного пугали те, насколько внимательно они смотрят. Всё, хватит. Плевать. Просто наплевать. —Куда? Голос Адидаса раздался уже за её спиной. Юдина не стала оборачиваться, но уйти без последствий очевидно не получилось. Она считала секунды до такого же очевидного действия со стороны того, кого она изучила вдоль и поперёк. Думала конечно, что за два года он изменился, но что-то подсказывало — изменения были минимальными. В её сторону так точно. Её схватили за локоть. Она почувствовала, насколько ледяные руки у Вовы даже через верхнюю одежду. Остановилась, повернулась: —Иди домой, Суворов. —Сначала проведу. —А потом подохнешь от холода. —Ляйсян. Она отвернулась от него,прикрыв глаза и пытаясь ухватиться хоть за какой-то остаток спокойствия. Всего этого не должно было получится. Всё это — дело одного дня, который был просто обязан закончится по-другому. Вова смотрел на ворох чёрных кудрей, и впервые за всё их знакомство отдавал отчёт своим действиям. За два года многое приходило ему в голову. Снилось тоже многое — точнее она, в абсолютно разных вариациях. И единственный вывод, к которому он пришёл, был прямым. Состоящим всего из трёх простых слов, которые смотря на неё, пока было тяжело произнести. Всё ещё было нельзя. Но рука опустилась с её локтя на бледную руку. Господи, какие же они у неё мягкие и тёплые. А глаза, горящие холодом и отторжением — самые важные сейчас и всегда. Они молчали. Много и достаточно долго, но руки всё ещё были сплетены.Адидас смотрел только на них, молясь о том, чтобы не споткнуться о какой-нибудь выступ, неровную плитку или ещё что-то. Но шёл он ровно, даже если сознание словно пьянело с каждой минутой. —Слышал, ты в театральный поступила. Ляся утвердительно промычала. Ей, кажется, было тяжело даже смотреть на него. И Вова всё понимал. —Как я тебе и наказал. —Ты тут не причём. — она отрезала так, как ломают чужие кости, и не чувствовала за это стыда. Потому что по-другому реагировать ей было просто противопоказано. Два года назад Ляйсян уже попалась на это. И поняла, что на хую вертела каждый его вопрос. И глаза, в которых тонула. И голос, из-за которого была готова уснуть. —Не ври мне, мелочь. Только я тебя в этом решении поддержал тогда. Эта интонация заставляла переставлять каблуками быстрее. Она была ласковой. И душило это лучше удавки, заставляя ком собираться в горле. —Какой ты молодец. Всё благодаря тебе, взрослый ты наш. Вова мог закрыть рот кому угодно, ответить колкостью на колкость, язвить ещё хуже и даже дать в ебало. Но не ей. Перед ней притуплялось всё плохое, каждая реакция словно замедлялась, и даже в её остром языке он находил самое действующее очарование.Адидас прекрасно понимал, что с ним происходит — и поэтому, ни слова не спросил про неё, когда только вернулся. Не хотел, держался как мог, а увидев Костю вообще постарался быстрее отделаться, хоть получилось из рук вон плохо. Но данный момент считался ему судьбой. И пусть она говорит, что хочет, пусть язвит и еле держится от того, чтобы не дать ему по роже — Вова решил всё, и вместо того, чтобы как всегда молоть языком, выжидал, словно сейчас в его руках была самая желанная добыча. Они остановились возле одной из ничем не отличающихся девятиэтажек.Ляся смотрела в свои окна, отмечая, что в тех не горел свет. Костя возможно спит, и так даже лучше — ей не придётся краснеть перед ним как маленькая, или рыдать как идиотка из-за оголившихся за один час нервов и тщательно сдерживаемых эмоции. Они почти дошли до подъезда.Ляся мысленно считала до десяти, думала о чём-то хорошем, материла Адидаса на чём свет стоит. А головой всё равно понимала — она уже проиграла. Он развернул её к себе за руку. Наклонился близко, стараясь заглянуть в глаза. Она чувствовала себя загнанной в угол — страшно не было, но сердце колотилось как бешенное, невзирая на то, что в мыслях она как мантру повторяла "Сгинь". Словно перед ней не Володя, а какой-то чёрт. Она не знала, как находила в себе силы отвечать ему нормально. Ну, точнее, как она умела: —Тебя контузило? Это мой подъезд, вали уже. Или мне тебе чем-то отплачивать нужно? Адидас нахмурился, Ляся отошла на шаг. —Завтра жду тебя на этом же месте вечером. —Пока, Вова. —Не выйдешь — словлю у института следующим днём. —Вова, пока. Ты звучишь как маньяк. —По-другому до тебя ничего не дойдёт. Если я скажу тебе, что соскучился, ты просто пошлёшь меня нахуй. Так? —Так. —Значит нужно показать тебе, что я могу по-другому, а не как два года назад. Так? —Мне ничего от тебя не... Так. —Ну вот, завтра вечером выходи. Они смотрели друг на друга не моргая. Дышали тоже через раз. Он считал секунды до необдуманного, она до своей смерти из-за отнятой гордости. А потом погас фонарь. Володя невольно наклонился ближе, а она снова отстранилась. Он опомнился быстро, словно собака дав себе команду "нельзя!", и лишь тихо спросил: —Выйдешь? Скажи, что выйдешь, Лясь, или я помру. Отвечаю, прямо завтра сдохну у тебя под окнами. "Лучший подарок"—подумалось Лясе. Она не стала говорить этого вслух, но выгнула бровь, поведя плечами, чтобы его ладошки не ползли вверх по её предплечьям: —Чушь не неси. С чего бы тебе помирать? Юдина конечно же мучила. Он усмехнулся — она делала это в отместку, думая наверное, что он сейчас разозлиться или что ещё позорнее — обидится и оставит. Но вместо этого он ответил просто: —От тоски, маленькая. Ляся держалась, но уголки губ поднялись вверх. Уже не мелочь. В груди всё ещё клокотала тревога, и желание выпутаться как можно скорее. Её ждали дома, и перед всем этим пиздецом строго запретили даже рядом стоять с Володей. Она была рада такому раскладу, но уже на этой минуте поняла — сложно будет держаться подальше. Потому что например после этого полу-страшного разговора она не была уверена , в том,что будет спать нормально. —Не умирай,Суворов.Я подумаю. Она ровно за минуту вывернулась из его рук, поправила кудри, оглядела с ног до головы, будто сменяя с землёй и махнула рукой, стуча каблуками в сторону подъезда. Язва ещё та, конечно. Но в груди у Адидаса полыхало, как в самые жаркие дни Афганской бойни. Хотелось бороться. И если эта борьба будет с её неприступностью и желанием отомстить за свои "весёлые" шестнадцать — победить будет несложно. Оружие непобедимое — искупить вину.