Шире Волги

***

Так иди под венец

Как солдат под свинец

Молодое сердце

Отворяет дверцы

***

Дик смотрит прямо, смотрит в глаза человека, который много лет приходился ему врагом. Он смотрит в глаза человека, который единственный сейчас может подарить ему надежду на службу и удачную жизнь. Он смотрит на человека, которого хочет убить, в эту секунду, в этот момент, всю свою сознательную жизнь. Дик, остался один, из всех оруженосцев. Один из всех его друзей. Остальных уже забрали. Они все присягнули на верность своим рыцарям. Надо всего лишь встать на колени, всего лишь проглотить тяжелейший ком в горле, всего лишь, поклясться в верности тому, кого хочешь убить. Отдать, ему всю свою душу и тело. Отдать, ему свою верность.

***

Но с бедой

Но с виной

Но с седой головой

Собирались гости

Словно в крышку гвозди

***

Вокруг, то гулко тихо, то шепотки по кругу дурманят голову. Вокруг, стоят рыцари, высоко ставленные милорды, рыцари, что заслужили свой статус, и те кто и пальцем в жизни не шевельнул. От половины из них желчь в горле понимается, и смотреть невозможно, слышать невозможно. Вокруг, высокомерные смешки и насмешки. Но и на серебро волос, что стоит прямо перед ним, на серебро герба фамильного, что так ненавистен, тоже смотреть невозможно.

***

Как весною река

Жрет свои берега

Молодая дева

Мрачно ждёт удела

***

Опускаясь на колени, он смотрит в серебряные глаза, глаза, что уже решили его судьбу. Они светятся льдом, желанием обладать, уничтожать, глубоким собственническим желанием присвоить себе, во всех мысленных и нет возможностях. Заставить, его, Ричарда Грейсона-Уэйна, забыть о гордости, заставить его забыть, кем он являлся и является. Забрать, у него всё в этой жизни, прошлой и будущей. Дик знает, на что идет, в голове кружится. В груди завязывается тугой узел погибели скорой. Но он склоняет голову.

***

Кровь густа

Кровь дурна

Но невеста скучна

И тошнит от злости

Да смеются гости

***

Ему жарко, плохо, невыносимо. Он умрет быстрее, чем приступит к службе. Может, это и к лучшему, он не уверен, что будет способен это пережить, не уверен, что хочет это пережить. Изначально, рана казалась пустяковой, болючей до белых пятен в глазах, но простой, не смертельной. Много раз он резался, разбивал кожу в кровь и ранился. Дик не уверен возможно в чужом остром и кривом, как вся его жизнь после смерти родителей, кинжале был яд. Он уже не уверен, что пережил присягу, или он все еще на ней, или его уже униженного убили у всех на глазах, на потеху мерзкой аристократии? Густую, горячую, пульсирующую кровь он чувствует через бред, она стекает по нежной коже предплечья, стекая ниже, пропитывая некогда белую рубашку на груди. Точно так же, как когда то умирали его отец с раной на сердце. Возможно, теперь он на чуточку ближе к тому, чтобы понять, что он чувствовал, в тот судьбоносный момент. Он точно умер, ибо зачем этому безжалостному мужчине сохранять ему жизнь? Дик безэмоционален, он не чувствует боли, только обжигающие прикосновения чужих рук вскрывающие загноившуюся рану.

***

Говори, говори ему тихо

Что болит, что любовь шире волги

И смотри как больная волчиха

И скули, заломив руки в шёлке

***

Возможно, он хотел бы умереть, не хотел бы видеть этот ледяной взгляд над собой, не хотел бы оставаться с ним один на один в огромном, холодном, почти пустом замке. Признание дается легче, его руки дрожат, но желание чужой смерти сильнее, внутри туже скручиваться узел, почти душа его, оплетая жесткими веревками его легкие. Ему не мешают, не обвиняют сразу же в измене. В ответ, ему обещают возможность отомстить, возможность запачкать свои руки черной-серебряной кровью. Его собственные, голубые глаза смотрят зло, смотрят отчаянно и невозможно, смотрят, посылая проклятия смерти, проклятия, всей той боли, что причинили их семье. Он ненавидит до глубины души, а чужие пальцы вновь обжигают его кожу, до боли сжимая подбородок.

***

Обещай, обещай ему горе

Проклинай, проклинай, но не кайся

У тебя переломаны годы

У него переломаны пальцы

***

Возможно, ему следовало умереть еще тогда. Умереть и не умирать сейчас, более мучительно и медленно изнутри, от ненависти к самому себе. От признания, что он ненавидит, но восхищается этим человеком. Настолько, что он был готов склонить колени перед ним еще раз, он готов выколоть себе глаза. Вырвать из себя все внутри, от разъедающего чувства, от своего, неотрывного взгляда, когда следит за ним, когда смотрит, как тот вершит свои дела, когда тот, несет себя слишком надменно среди всех этих людей. Каждый вечер в старой гостиной, каждый раз когда его обучают фехтованию, когда его обучают тому, что он как казалось знал с детства, он молча ненавидит, шепчет о том как ему тошно, а потом следом же спрашивает как ему научиться так сражаться, как стать похожим на него, и ненавидит себя еще больше. Ненавидит себя до предела, когда видит, как жизнь смогла сломать этого несгибаемого человека, но он все еще стоит прямо, с гордо поднятой головой, и Дик проглатывает желчь в горле пытаясь убедить себя что ненавидит все так же сильно.

***

От беды

От вины

От дурной головы

Отрекались тихо

Танцевали лихо

***