Свободные отношения

Тушенцов всегда считал себя эталоном рациональности и свободы в их уникальном "браке". Его кредо: "Никаких цепей, только доверие". Но под этой броней стальная воля и глубокая, почти первобытная потребность в своем месте. Особенно в своем человеке. Уязвимость для него слабость, поэтому гнев предпочитает холодной ярости. А Данила мастер провокации и эмоциональных игр. Легкий, казалось бы, как перышко, но с керновым стержнем внутри. Его свобода воздух, но в ней таится страх быть ненужным, не-единственным, несмотря на все правила. Его оружие слова, его ахиллесова пята потребность в принятии шатена, даже когда он его яростно отвергает.

***

День начался с серости за окном и накопленной усталости Руслана. Даня, как всегда, витал где-то в своем мире, щекоча грани дозволенного шутками. Они были привычны, почти ритуал. Но сегодня каждая фраза Дани, каждое легкое поддразнивание падали на нервы, как капли, точащие камень. — Русь, а ты не думаешь, что твоя серьезность уже начинает напоминать.. ну, знаешь, холодность и неприступность? — Даня хихикнул, крутя в руках чашку. Что-то внутри Руслана лопнуло. Не громко, но с ледяным звоном. Усталость, давление работы, этот вечный фоновый шум их "свободы" все слилось в один резкий импульс. — Закрой свой рот! — Голос не закричал, а выстрелил. Резко, холодно, как удар ножом. — Надоело! Понимаешь? Просто надоела твоя детская болтовня! — Тишина повисла густая, звенящая. Даня замер. Его улыбка сползла, глаза расширились от неподдельного шока. Он привык к сдержанности Руслана, к его молчаливому неодобрению, но не к этому. Ледяной нож в голосе. Руслан видел этот шок, эту растерянность на знакомом лице. И вместо раскаяния почувствовал странное, горькое удовлетворение. Наконец-то. Даня не сказал ни слова. Ни оправданий, ни встречных колкостей. Он просто посмотрел на Руслана тем самым взглядом обожженным, отстраненным. Потом развернулся с какой-то неестественной плавностью и вышел. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Руслан остался стоять посреди гостиной. Раздражение сменилось недоумением. Из-за одной вспышки? Он пожал плечами, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, эту мантру "мы свободны, мы выше этого". Но пустота после щелчка двери зияла. Он занялся делами. Убрал. Приготовил ужин на одного. Смотрел телевизор, не видя картинку. Ночь опустилась, а вместе с ней, незваный гость: тишина. Она была громкой. Навязчивой. Его половина кровати была огромной ледяной пустыней. Он лег, отвернувшись к стене, но холод проникал под кожу. Это был штык одиночества, вонзившийся вопреки всем его убеждениям о ненужности привязанности. Он ненавидел это чувство. Ненавидел слабость. Ненавидел эту тоску по теплу другого тела, которое должно было быть здесь, по праву их договора. Соглашаться на "свободу" было худшим решением, ведь Даня шлялся каждый день куда попало, а Руслан думал что будет так же себя вести, но он был верным и за всё это время так и не нашёл никого. Он дремал в этом ледяном одиночестве, когда почувствовал, не услышал, а именно почувствовал присутствие. Открыл глаза. Предрассветный серый свет едва проникал в комнату. На краю кровати, спиной к нему, сидел Даня. Поза была расслабленной, почти небрежной. Но Руслан знал. Узнавал каждую линию его спины, каждый изгиб шеи. И он знал Даня улыбался. Тушенцов ненавидел его характер, ведь подкалывать и понизить самооценку он точно умел, ненавидел его за то, что он вёл себя как последняя сука, а позже как невинный приходил и ласкался. Как только Руслан пошевелился, Даня повернулся. Глаза обычно такие открытые, голубые – сейчас блестели холодным, отточенным аметистом. В них не было ни раскаяния, ни тепла. Только наслаждение от предстоящего удара. — Проснулся? — Голос был бархатным, сладковато-ядовитым. — А я как обычно хорошо провел ночь. — Руслан не шевельнулся. Не проронил ни звука. Просто смотрел. Собирал волю в кулак, чтобы не дрогнуть. — Пригласил девчонку в ресторан, — Даня продолжил, растягивая слова, как кот, играющий с мышкой. — А она.. Блондинка, длинная шевелюра. Глаза ну, знаешь, как у ещё у той самой Маши о которой я рассказывал. И… — Он сделал паузу, наслаждаясь напряженной тишиной, — Какая же она ахуенная, Русь. В самом лучшем смысле слова. Ни стыда, ни комплексов. Прыгала на мне так что я чуть ли не кричал от удовольствия — Руслан чувствовал, как каменеет лицо. Как сжимаются челюсти до боли. Он не хотел показывать, но Даня видел, как сузились зрачки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край одеяла. Видел первый, крошечный признак трещины в ледяной броне. Даня наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось щеки Руслана. Голос упал до интимного, обжигающего шепота. — И знаешь что, Русь? — Еще ближе. Шепот стал влажным, проникающим под кожу. — Она даже сосёт лучше. Глубже. Агрессивнее. Без твоей этой осторожности. Как будто жизни без этого не видят. — Это было как удар под дых. Руслан ахнул коротко, резко, невольно. В глазах потемнело. Не от ревности – от предательства. Это было не "провести ночь", это было ранить. Намеренно. Жестоко. И самое страшное – это работало. Внутри клокотала черная, ядовитая ярость. Не ревность, а бешенство на то, что его посмели так задеть. На то, что Кашин посмел поставить кого-то выше. Руслан двинулся внезапно. Молниеносно. Как пантера. Не слова, не крика – только действие. Его рука впилась в волосы рыжего, резко откинув его голову назад. Второй рукой он схватил его за горло, не душа, а фиксируя, заявляя права. — Тварь, — прошипел он. Голос был низким, хриплым, как скрежет камней. В нем не было ни капли прежней холодной сдержанности. Только первобытная ярость и абсолютная власть. — Ты здесь. Со мной. И ты будешь помнить, чей ты. — Он не стал раздевать. Он разорвал. Рубашка Дани расстегнулась под сильным рывком, пуговицы отлетели. Джинсы стащил резкими движениями. Даня попытался что-то сказать, протестовать, но Руслан пригвоздил его к кровати всем весом, его губы захватили губы Данилы в жестком, почти карающем поцелуе, заглушая любые слова. Это был не поцелуй - это было клеймение. Руслан не тратил времени на прелюдии. Его прикосновения были не ласками, а доказательством. Грубыми, властными, не оставляющими места для мыслей о ком-то другом. Он касался, щипал, кусал помечая кожу, напоминая, кому она принадлежит. Даня сначала сопротивлялся, пытался вывернуться, но сила Руслана была непреодолима, а ярость пугающе сфокусированной. Его протесты превратились в прерывистое дыхание, потом в стоны. Но не от боли. От нарастающей, неконтролируемой волны, которую поднимал в нем этот грубый, карающий захват. Когда Руслан вошел в него, это было не соединение, а завоевание. Резко, глубоко, без предупреждения. Даня вскрикнул от неожиданности, от силы, от нестерпимой смеси боли и немедленного, дикого удовольствия. Руслан не давал ему опомниться. Его движения были мощными, неумолимыми, как прибой, сметающий все на своем пути. Он держал бедра Кашина в стальной хватке, контролируя каждый толчок, каждый угол, добиваясь тех глубин, которые знал лучше любого другого. — Смотри на меня! — приказал Руслан, его голос был хриплым от усилия, но полным абсолютной власти. Даня, запрокинув голову, с трудом открыл глаза. Встретил взгляд Руслана темный, горящий, бездонный. В нем не было ни ехидства, ни насмешки. Только неистовое пламя обладания. — Она лучше? — Даня пытался отвести взгляд, стиснуть зубы, но Руслан намеренно нашел тот угол, ту точку, от которой искры посыпались из глаз. Стон вырвался сам собой. — Нет! — прохрипел он. — Громче! — Руслан усилил напор, его пальцы впились в бедра Дани. — Лучше? — — Нет! — выкрикнул Даня, и это был уже не просто ответ. Это была капитуляция. Слезы блеснули на его ресницах от переполнения, от невозможности сопротивляться этой волне, от абсолютного крушения его попытки доминировать через боль. — Ты лучше всех — произнес рыжий. Это было как сигнал. Руслан наклонился, его губы захватили губы Кашина в поцелуй, уже не карающий, а утверждающий. Глубокий, влажный, полный той самой первобытной связи, которую они пытались отрицать своими правилами. Его движения не стали мягче они стали целенаправленнее. Каждый толчок, каждый поворот бедер заставлял Даню стонать, цепляться за плечи Руслана, повторять как мантру: "Твой Рус, твой, лучший, ты лучший". Тушенцов довел его до края первым. Жестко, без церемоний. Оргазм Дани был взрывным, срывающим с губ крик, смешанный с рыданиями. Он содрогнулся, обхватив Руслана ногами и руками, вцепившись в него как в единственную опору в этом шторме. Только тогда Руслан позволил себе собственную разрядку. Глубокий, хриплый стон вырвался из его груди, когда он заполнил Данилу, прижимая его к матрасу всем весом, впиваясь зубами в место соединения шеи и плеча свою последнюю метку. Они лежали, дыша навзрыд, слипшиеся от пота. Телесная буря утихла, оставив после себя только гул в ушах и тяжелую, влажную тишину. Руслан не отпускал. Его рука все еще лежала на Даниной груди, чувствуя бешеный стук сердца под ладонью. Даня дрожал мелкой дрожью, его лицо было мокрым от слез и пота, спрятано в сгибе шеи Тушенцова. Никто не сказал "прости". Не сказал "люблю". Никто не заговорил о той женщине, о ресторане, о жестоких словах. Говорить было не нужно. Все было сказано телом. Ярость, боль, ревность, абсолютная потребность друг в друге и незыблемая истина, пробившаяся сквозь все их "свободы" Глубоко, болезненно, необратимо. Их открытые отношения не рухнули. Он треснул, обнажив стальной сердечник – их невозможность существовать без этого чувства принадлежности, без права быть для другого главным. Руслан осторожно приподнял Данину голову. Посмотрел в заплаканные, опухшие голубые глаза. В них не было ехидства, не было победы. Была усталость, глубокая опустошенность и облегчение. Как будто страшная игра закончилась, и можно просто быть. Он не сказал ничего. Просто притянул Кашина ближе, обнял крепче, прижав его голову к своему плечу. И они лежали так, в тишине рассвета, слушая, как бьются их сердца уже не в унисон с идеей свободы, а в странном, новом ритме, где главным был только этот момент, это тепло, эта неоспоримая, выстраданная близость. Дверь в их прежнюю иллюзию свободы без границ захлопнулась. Теперь им предстояло строить что-то новое.