Хроники Блэкфордов

Тон, Дариос. Следующее утро. Дом доктора Эдмунда Веста Дверь открылась прежде, чем граф Джозеф успел позвать дважды. Его шаги звучали твёрдо и уверенно, а взгляд — холодно, как стальной клинок. — Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он, не скрывая презрения. — Моя дочь, Беллатрикс… Ты имел с ней… отношения? Доктор Эдмунд сжал губы, взгляд оставался спокойным, но в глубине глаз вспыхнула решимость. — Я не скрываю чувств, ваша светлость. Я люблю вашу дочь. И я просил её руки. — Без моего разрешения! — Джозеф ударил тростью о пол. — Ты посмел свататься к девушке из дворянского рода, не имея ничего, кроме халата и слов! — У меня есть честь и профессия, — спокойно ответил Эдмунд. — Я не нищий и не пользуюсь вашим статусом. Она ответила взаимностью на мои чувства. — Согласие девичьего сердца — не валюта достойная сделки! — Джозеф нахмурился, шагая по комнате. — Ты не женишься на ней. Ни сейчас, ни потом. А если ещё раз приблизишься — я добьюсь твоего изгнания из Тона. — Если она сама этого захочет? — не отступал Эдмунд. — Тогда она перестанет быть моей дочерью, — холодно ответил граф. — В этом доме честь важнее чувств. Тон, Дариос. Поместье Блэкфордов. Вечер Белла сидела у окна, глядя на сгущающиеся сумерки, и сердце разрывалось между любовью и долгом. Она знала — для семьи она уже предательница, но отступать было невозможно. Валерион, тем временем, бродил по коридорам с напряжённой ухмылкой, от которой дрожал воздух. В глазах читалась злоба и досада. «Она всегда была слабой, — думал он, сжимая кулаки. — Привязалась к этому врачу, как к спасителю, а потом только проблемы.» В тот вечер Валерион впервые вслух дал понять, что не простит сестре этой слабости. — Если ты думаешь, что я позволю этому врачевателю управлять нашей судьбой — ошибаешься. Ты не одна. Мы семья. И я не дам тебе разрушить её ради пустых мечтаний. Прошло несколько дней после скандала. Слухи о связи Беллы с доктором распространились далеко за пределы поместья, докатившись до городских гостиных. На срочно собранном семейном совете было принято решение: выдать Беллу замуж — и как можно скорее. Разумеется, кандидатура Эдмунда даже не обсуждалась. — Я лучше умру! — кричала она, рыдая. — Лучше смерть, чем жизнь с кем-то другим! — Ты выйдешь за того, за кого я скажу, — отрезал отец. Слёзы, ссоры, истерики — всё это длилось ещё несколько недель. Дом словно сжался от напряжения: каждый день начинался с тревоги, а заканчивался с криком. Наконец родители выбрали первых претендентов. Один — юноша из герцогской семьи, другой — будущий граф Крейвен. Помимо них нашлась ещё парочка желающих заполучить Беллу в жёны. Среди них — новый барон Стронг, чей отец внезапно скончался накануне собственного дня рождения (ходили слухи, что он застрелился из-за долгов). Это, пожалуй, был самый настойчивый из всех молодых людей, с которыми довелось иметь дело графу Блэкфорду. Но мотивы его были очевидны: он стремился поправить своё пошатнувшееся положение за счёт приданого невесты. Его кандидатуру сразу же отмели, но он упорно не отставал. — Я не уверен насчёт этих претендентов, — признался граф жене. — Понимаю, любовь моя, — тихо сказала она. — Во мне тоже сидит какое-то странное чувство. Может… обратиться к Ринлай? Моя подруга так делала, когда выдавала дочь. — И чем нам поможет ведьма? — усмехнулся граф. — Джозеф, не говори так! Они видят нити будущего. Она подскажет, кто станет лучшим мужем для нашей дочери. Граф долго отнекивался, но всё же поддался на уговоры жены. Не столько потому, что верил в ведьмин дар, сколько потому, что Жезель казалась слишком встревоженной. А когда она тревожилась, в доме сразу становилось неспокойно — словно птицы на окне замолкали, а часы начинали тикать громче. — Надеюсь, эта Ринлай не напичкает нам голову чепухой, — пробурчал он, проходя в кабинет. Жезель улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень. — Ринлаи не говорят то, что хотят услышать, Джозеф. И именно поэтому к ним идут и их боятся. На следующий вечер в поместье доставили записку. Чернила были бурого цвета, бумага — шероховатая, как высушенная кора. Внизу стояла красная печать с ирисом. — Это она, — сказала Жезель, и голос её чуть дрогнул. — Она согласилась принять наше приглашение! — Хорошо, — отозвался граф. — Пусть раз и навсегда расставит всё по местам. Он говорил уверенно, но где-то в глубине души чувствовал: кое-что расставлять по местам придётся не им. Весь следующий день Блэкфорды провели в ожидании Ринлай. Но время шло к закату и она явно не торопилась осчастливить Блэфордов своим присутствием. Правда, ждали её не все. — Вместо того чтобы спросить меня, вы притащили шарлатанку?! — кричала Беллатрикс. За долгие дни слёз её глаза распухли до такой степени, что она едва могла их открыть. — Не смей называть Ринлай шарлатанкой, — сдавленно прошептала Жезель. — Они слышат. Они видят. Они чувствуют. — Тебе не угодил ни один из претендентов, — холодно заметил граф. — И не угодит! Где Эдмунд?! Что вы с ним сделали?! Он бы не бросил меня! Я знаю, знаю! — Крик Беллы оборвался всхлипом, перешёл в настоящую истерику. Двум служанкам с трудом удалось увести её наверх, где она продолжала рыдать, бросая подушками в стены. — Думаешь, Ринлай сможет увидеть её будущее, если Белла не присутствует? — озабоченно спросила Жезель, сжимая платок в пальцах. — В прежние времена они охраняли города, отвращали войны и исцеляли безнадёжных. Думаю, такую мелочь ей одолеть по силам, — отозвался граф, подходя к камину. — Он прав, — раздался голос из-за спин. Супруги обернулись. На пороге стояла женщина в алой мантии, увешанная браслетами, словно в них хранилась память поколений. Её чёрные, как смоль, волосы были распущены и спадали на плечи, лицо — суровое, но ясное, будто выточенное из светлого камня. Глаза её казались совсем тёмными — или, быть может, это просто не отражался свет. — Вы, видимо, та самая Ринлай, — голос графа дрогнул, хотя он старался сохранить вежливость. — Добро пожаловать. — Проходите… Может быть, чаю? — неуверенно предложила графиня, нервно сложив руки. Женщина остановилась на пороге и медленно склонила голову. Улыбка её была тонкой, почти хищной. — Я пришла не чаевничать. Её голос прозвучал будто издалека — глухо, как звук, пробившийся сквозь воду. — Можем ли мы узнать ваше имя? — осторожно спросила графиня, на миг задержав дыхание. — Анрин. Анрин Ринлай. Она сделала шаг вперёд. — И у меня очень мало времени. Когда она вошла в комнату, лампа, стоявшая на столике, вдруг дрогнула, как от невидимого ветра. Пламя колыхнулось, вытянулось, но не погасло. В воздухе ощутимо пахло полынью и чем-то железистым — то ли кровью, то ли ржавчиной. Анрин подошла ближе, бесшумно, будто её ноги не касались ковра. Жезель отступила на полшага, но сразу остановилась — словно что-то удерживало её на месте. Графу показалось, что вокруг женщины колышется воздух, как от жара. Но жара не было. Наоборот — в комнате становилось всё холоднее. Он мог поклясться, что чувствует, как неведомая сила проникает вглубь его разума, выискивая что-то… забытое. — У вас двое детей, — произнесла Анрин, и в её голосе отозвались сразу несколько голосов, как эхо в пустом храме. — Вы спрашиваете, будет ли ваша дочь герцогиней или графиней… — голос Ринлай звучал странно ровно, почти лишённо интонаций. — А я скажу вам: она станет баронессой. — Н-невозможно, — попытался возразить граф, но слова оборвались у него на губах. — Возможно, — усмехнулась она. Тень от свечи скользнула по её лицу, исказив его до неузнаваемости. — Только он примет её… даже испорченной. — Как вы смеете? — голос Жезель был тихим, почти шёпотом, но в нём дрожала ярость. Ринлай обернулась. Не спеша. Медленно, словно подчиняясь законам иного мира. Её глаза засверкали — не отражением света, нет. В них было что-то иное, как будто за зрачками плавала чужая звезда. — Как я смею? — повторила она, и голос её будто зазвучал в самой голове Жезель, сдавливая виски. — Вы позвали меня, чтобы узнать правду. И вот она. — Ваша дочь совершила ошибку. По любви. И вы обречёте её за это — на годы. На годы молчания. Ненависти. Холодных взглядов. Но знайте: она выстоит. И вернет свое. Лампы на стенах едва заметно затрепетали, и по окну заскреблись капли, хотя дождя, казалось, не было. Тень от фигуры Ринлай вытянулась вдвое, будто жила своей собственной жизнью.