Nox Punica/Гранатовая ночь

Тонкий узор тени от персидской решётки ложился на её лицо, будто кандалы из света. Махидевран не спала третью ночь — каждая попытка сомкнуть глаза приводила к одному и тому же видению: Шейда, упавшая спиной на мрамор, глаза, затянутые пеленой смерти, и крик, застрявший где-то в груди, не давший вырваться наружу.   Она не могла оставить всё так. Не хотела. «Если я ничего не докажу — они подумают, что я сошла с ума. Если докажу — меня устранят», — промелькнуло в голове, когда она поднимала покрывало с тела служанки в покоях покойной, ещё ночью, тайно.   Никакого следа яда. Ни следов борьбы. Только тень ужаса, застывшая в её зрачках. Шейда умерла, как зверёк — быстро и в одиночестве. А её душа кричала в памяти Махидевран. Она подозревала, что это не была случайность. Не могла быть. Но и назвать имя врага — ещё не значило победить его.   Сюмбюль-ага был встревожен. Махидевран потребовала список всех служанок, близко общавшихся с Шейдой, и лично допросила двух из них — за ширмой, в холодной тени. — Ты... ты хочешь сказать, она жаловалась на боли? — Махидевран склонила голову чуть набок, всматриваясь в лицо молодой наложницы. — Да, простите, но она не говорила о причинах. Только просила у меня отвар из гвоздики, — лепетала девушка, теребя край пояса. — И ты дала? — резче, чем следовало. — Нет, Гюльшах не позволила… Сказала: «Шейде нельзя показывать слабость, это заметят…»   Имя Гюльшах не раз уже всплывало. Махидевран медленно провела рукой по столешнице. «Значит, начнём с тебя, Гюльшах. Что ты скрываешь?»   Поздним вечером, когда над дворцом разливалась нежная бирюза сумерек, Махидевран переоделась в обычное платье служанки, накинула вуаль и отправилась в северное крыло гарема, где часто бывала Гюльшах. Сюмбюль запретил ей идти одной, но она лишь усмехнулась — она всё ещё была султанша, хоть и отравленная прошлым.   Она не дошла. У фонтана в саду, где растут жасмин и алоэ, кто-то вынырнул из-за деревьев. Шаги — быстрые, резкие. Зашуршала ткань. Махидевран не успела обернуться, как сильная рука схватила её за запястье. Кто-то второй потянул за платок. Слёзы боли обожгли глаза — она почувствовала, как металл коснулся её шеи, но крик сорваться не успел. Всё произошло мгновенно. Раздался резкий, сухой голос: — Оставьте её. Сейчас же.   Ткань затрепетала, и тень отозвалась эхом: — Хюррем.   С нею были двое — Гюль-ага и Али, один из молчаливых стражей, преданных лично ей. Махидевран, упав на колени, смотрела, как Хюррем подходит ближе. На её лице — ни тени торжества, только сдержанная ярость. — Я тебя предупреждала, — прошипела Хюррем, глядя в сторону скрывающихся в тенях. — Ты следила за мной, — прохрипела Махидевран, ощупывая шею. — Ты вела себя как дура, но я не могу позволить, чтобы тебя убили прямо у меня под носом. Даже если это всё ещё соблазнительно. Тишина была тяжелее стали. — Ты знала? — Подозревала. Но теперь, думаю, я знаю больше, чем ты. Гюльшах не так проста, как кажется. Она давно не служит тебе. — Хюррем медленно протянула руку. — Встань.   Махидевран смотрела на неё снизу вверх. В голосе Хюррем звучала не забота. Нет. Там была власть. И странное... уважение? Она вложила ладонь в ладонь. — Я не прощу тебя, — прошептала она, поднимаясь. — Я и не прошу. Пока что.   Они шли по боковой галерее, скрытой от глаз стражи. Хюррем молчала, не глядя на спутницу. Али держался чуть позади, его рука не отрывалась от эфеса. Гюль-ага бросал на Махидевран короткие, настороженные взгляды, словно опасался, что она вот-вот потеряет сознание. «Но я больше не упаду. Не покажу слабости. Не перед ней.»   Махидевран ощущала, как трясутся пальцы. Рукав скрывал синяк на запястье — хватка была жестокой. И всё же... хуже было другое. Мысль, что она оказалась беззащитна, а спасение пришло из рук той, кто был воплощением её боли все эти годы. «Почему? Почему она пришла?» — Почему ты это сделала? — хрипло, с трудом, но всё-таки вырвалось у неё. — Как знать, — отозвалась Хюррем, не сбавляя шага. — Ты можешь быть полезна. Или опасна. А может быть мне просто хочется, чтобы ты помучалась чуть дольше? Махидевран замерла на месте. — Значит, это всё — расчет?   Хюррем остановилась, обернулась. В её взгляде сквозила усталость. — А ты думала — забота?   Тишина между ними натянулась, как шелковая нить на грани разрыва. — Всё, что я делаю, Махидевран, — или защита, или удар. Сегодня — защита. Завтра — посмотрим.   Махидевран скептичеки улыбнулась. «Ну конечно, чего еще можно было ожидать от этой ведьмы»   В покоях Весенней розы, когда дверь за Али и Гюль-агой закрылась, и они остались наедине, Махидевран невольно осела на тахту. Слуг не пускали в покои, Хюррем настояла: пока ничья нога не переступит порог без её ведома. И Махидевран не возразила. Она держалась за подлокотник, пытаясь восстановить дыхание. Эти дни ударили по ее состоянию. Ушиб на запястье начал пульсировать тупой болью. Хюррем наливала воду в чашу, молча, почти по-домашнему. — Ты знала, что на меня нападут? — Махидевран не выдержала. — Нет, — коротко, искренне. — Но если бы я была на их месте — выбрала бы этот момент. Ты слишком много суетишься. В гареме все видят, когда кто-то начинает рыться не в своём. — Ты знала, что Гюльшах мне больше не служит? — Догадывалась. У неё теперь новые друзья. Те, кто хочет нас обеих мертвыми. Махидевран судорожно выдохнула. «Нас обеих.» — Что, если... это не случайность? Что, если Шейда умерла по её вине? Хюррем подошла ближе. Её глаза были полны затаённого огня. — Я уверена в этом. — И ты молчала? — Потому что мне нужно было, чтобы ты сама начала задавать вопросы. Только так ты поверишь. Махидевран закрыла глаза. Горло сдавило от обиды, усталости, недосказанности. — Мне казалось... что ты просто хочешь уничтожить меня. — Я и хотела, — ровно. — Но не так. Не ради них. — Кто они? Хюррем посмотрела в сторону, будто взвешивая: сказать — или нет. — Пока — тени. Но мы с тобой наступили кому-то на горло, Махидевран. Только вместе мы сможем понять, кому именно.   Позже, ближе к полуночи, когда Хюррем ушла, оставив ей в охрану Али и свою старую служанку Нигяр, Махидевран, не находя себе места, нащупала в складках пояса маленький узелок. Она почти забыла о нём. Он выпал из рукава одной из служанок, когда та спешно покидала покои Шейды на похоронах. Развязав, Махидевран увидела: — кусочек ткани с вышивкой — герб рода, не османского; — крошечную записку, аккуратным почерком: «Если хочешь знать, кто следующий — приходи на кухню до рассвета. Без стражи.»   Сердце её сжалось. «Кто следующий?..»   И в этот момент она поняла: война, которую она проиграла, была только прикрытием для войны, в которой она — пешка. Или игрок?

***

от лица Махидевран   Пахло дымом. И кровью.   Они ушли. Всё стихло, даже стражники в отдалении затихли, будто и не дышали вовсе. Я осталась одна среди порушенной тишины, где на скамье ещё теплела примятая ткань шальваров Хюррем. Она сидела здесь. Рядом. Ближе, чем дозволительно. И это было страшнее любого врага.   Я провела ладонью по лбу, собирая влагу тревоги. Как бы я ни пыталась сохранить лицо, тело трясло. Не от холода, скорее от шока. От растерянности. От нежелания признать, что этот вечер перевернул всё, что я знала. Шейда убита. Глупо, безмолвно. Девочка с глазами, полными преданности. Моя слепая, добрая тень. И я даже не знаю, что с ней сделали. Зачем? Почему? — Кто ты, проклятая тьма… — вырвалось шёпотом из моих уст.   Что, если это был сигнал? Не просто нападение. Предупреждение. Мне? Мне ли, чьё имя до сих пор шепчут со страхом во внутренних дворах? Мне ли, чья кровь в жилах сына наследника? И всё же я видела этот взгляд. Взгляд Хюррем, когда она подала мне руку. Он был настоящим. Не театром, не уловкой. Ни слова насмешки, ни капли яду. Я — та, кто столько лет молила Аллаха не видеть её улыбки. И вот сегодня, когда кровь ещё не успела остыть под ногтями убитой служанки, я держала эту руку.   Почему она пришла? Зачем? Из сострадания? Или из интереса? Или… страха, что следующей буду я?   И всё же… был в ней огонь. Не враждебный — иной. Странный, возможно даже сказать опасный. Тот, что выжигает ложь и открывает правду. Даже если не хочешь её знать. Я знала, что она умна. Расчётлива. Лисица, выскользнувшая из тысячи ловушек, но не думала, что в ней есть… храбрость. Настоящая. Та, что движет не амбициями, а… инстинктом защищать. Почему ты защитила меня, Хюррем? И почему я… впервые не могу найти ответа?   В покоях было тихо. Слишком тихо. Калфа неслышно вошла, поставила чашу с отваром, но я не прикоснулась. Даже когда Сюмбюль-ага, по обыкновению ворча, сунул нос в мои двери, я не позвала его. Не прогнала. Я просто… молчала. Порой молчание страшнее крика. Порой молчание — крик. Я больше не могу смотреть на смерть. Но если кто-то стоит за этим, я увижу его лицо. Клянусь, увижу.   Я медленно встала и подошла к окну. В саду, где днём бегали слуги и пели соловьи, теперь царила темнота. Но я знала: тьма не значит одиночество. Кто-то наблюдает. Кто-то ждал. Сердце кололо — предчувствием. Женским чутьём. Не первый раз мне так становилось не по себе. Тогда, когда Хатидже в последний раз плакала на моём плече. Тогда, когда Сулейман перестал звать меня в свои покои. Тогда, когда Мустафа впервые спросил: «Мать, если бы тебя не было — меня бы любили больше?»   И вот сейчас. Кто-то рядом. Кто-то дышит за стеной. Кто-то следит. Кто-то решил, что моя жизнь — монета в их игре.   Но я не позволю. Не сдамся. Не исчезну, как Шейда. Пусть хоть сам падишах предстанет против меня — я узнаю, кто замышляет это. Я вытащу их на свет. И если мне нужна помощь, пусть будет хоть от самого шайтана. Даже если этой помощью станет… Хюррем Султан.    Записка лежала передо мной, словно отравленный цветок: крошечная, едва заметная, но источающая жгучий яд. «Если хочешь знать, кто следующий — приходи на кухню до рассвета. Без стражи.» Без подписи, но с гербом. Не османским и не султанским. Знак чужого рода, чужой власти — той, что таится за занавесами, где правят не мужчины и не Аллах, а страх и выгода. Кто следующий? Не я. Уже нет, но кто-то, возможно, ближе. Кто-то, чьё имя может оказаться в этом списке — посмертном. Шейда была не первой. Шейда — лишь звено.   До рассвета оставалось меньше двух часов. Тишина во дворце не была тишиной — это было ожидание, как перед бурей. В этих стенах никогда не было покоя — лишь перерывы между ударами.   Я долго стояла на коленях перед тем самым ларчиком, в котором была спрятана записка. Мои пальцы всё ещё ощущали тяжесть тиснённой ткани, чуть шершавую вышивку, отпечатки чужих рук. Они дрожали, но не от страха, а от ярости. И от понимания: я больше не могу быть просто жертвой.   Никто не видел, как я покинула покои. Я знала, как обходить стражу, я жила в этом дворце слишком долго, чтобы не научиться быть невидимой, когда нужно. Я накинула тёмное покрывало, скрывающее лицо, и спустилась в нижние переходы, туда, где каменные стены впитывали тайны, где эхо шагов было единственным свидетелем слов, произнесённых шёпотом. Шла не торопясь, но сердце стучало быстрее, чем следовало. Стучало в груди, в висках, под рёбрами. Каждым ударом повторяя: Кто следующий? Кто следующий? Кто следующий?..   Я вспоминала лица всех, кто был рядом со мной за последние месяцы. Девушек, которые приносили воду, наливали кофе, перебирали ткани. Маленькие жизни, вплетённые в мою — и такие легко заменяемые.   И вдруг с ужасом подумала: а если Мустафа? Нет. Невозможно. Но ведь и Шейду никто бы не посчитал важной. Пешки. Все — пешки.   На лестнице, ведущей к кухонному двору, пахло золой и пеплом. Не от камина — от страха. Его здесь чувствовали раньше меня. Я видела следы на стенах: кто-то трогал их пальцами. Чёрные разводы и след обуви в золе, ещё свежий. Я почти дошла до кухни, как внезапно остановилась.   Щелчок. Лёгкий, почти неразличимый. Не звук опасности — нет. Звук присутствия.   Я не была одна. — Кто здесь? — сказала я негромко, не повышая голоса.   Ответа не последовало, только воздух стал плотнее. Я могла бы поклясться, что за мной наблюдают. Не враждебно, но пристально. Я сделала ещё шаг — и замерла. Мешок с зёрнами, что всегда висел у входа, сдвинут, под ним — в тени — мелькнула фигура. Не вражеская — я бы почувствовала угрозу, но она была там — ради меня.   Сердце кольнуло странное ощущение. Не страх. Охрана?   Но стражи я не брала, никто не должен был знать. Никто… кроме..   Я вошла на кухню — та была пуста. Слишком пуста: ни одной служанки, ни одного огонька в печи. Только тонкий запах гари, да следы ног на каменном полу, ведущие к дальнему шкафу. И — один оставленный предмет. Медный поднос. На нём — ещё одна записка.   Я подошла, сердце билось в горле. «Ты хотела знать, кто следующий. Иногда лучше не знать. Иногда знание — яд. Но если ты всё же хочешь сыграть — будь готова. Ходы сделаны. Теперь — твой.»   Я сжала бумагу в кулаке, на ней был тот же почерк, тот же стиль. Только эта бумага пахла сандалом и медом. Я знала этот запах. Хюррем. Не её письмо, но её тень, или, вернее сказать — влияние? И тут я поняла: она знала, что я пойду. Она знала, что я не вынесу молчания, что рискну. Знала — и поставила своих. Кто-то наблюдал. Кто-то следил. Кто-то не позволил бы мне умереть, если бы ловушка сработала. Не защита — контроль.   Я сидела у пустого очага, не зная, куда идти дальше, не догадываясь — что теперь значу в этой игре. Игрок или всё ещё пешка? И только один образ не выходил из головы. Хюррем — не в золоте и не в шелках, а в невидимом присутствии. В запахе, в намёке, в поступке, в руке, которая удержала меня от гибели, но не коснулась. И от этого было страшнее, чем если бы она стояла передо мной.

***

    Темень вокруг сгущалась, как виноградный сок в жару — липкая, вязкая, пахнущая железом и сандалом. Я всё ещё держала в руке ту вторую записку, которую нашла на подносе. Её края были чуть влажными, как будто кто-то держал её слишком долго в потной ладони.   «Если хочешь сыграть — будь готова». Глупо. Громко. Как будто я не знаю, что в этом дворце все играют. Только вот пешки не читают таких писем — их убирают молча.   Тишина на кухне была неестественной. Даже крысы, казалось, попрятались. Я сделала шаг внутрь — осторожно, как будто могла потревожить сон мертвых, а может, и правда могла.   Запах. Едкий, чужой. Не пища, не зола. Что-то металлическое. Гниловатое. Как в тех покоях, где тело слишком долго не убирали.   Я подошла к дальней стене. Тени сгущались в углу, где старый шкаф, покрытый копотью, всегда чуть скрипел при сквозняке. Сейчас он был открыт. Совсем чуть-чуть, словно кто-то ушёл слишком спешно или — напротив — оставил так специально.   Я протянула руку — медленно, с той самой опаской, с какой трогают старые гробницы. Пальцы коснулись дерева — и шкаф открылся. И я увидела её. Гюльшах.   Её шея была вывернута под неестественным углом, рот — приоткрыт, как будто она не успела крикнуть, платье мятое, туфли сбились, одна нога босая. В правой руке — что-то блестело. Булавка. Не моя. Но… моя.   Я узнала эту булавку мгновенно — подарок от посланника из Египта, редкий образец с бирюзой и рубином. Я отдала её Шейде за преданность, зная, что никто не посмеет носить её, кроме моей ближайшей тени. Значит… её украли. Или — оставили.   И вот теперь — в пальцах мертвой Гюльшах. Как клеймо. Мои ноги подогнулись, но я не упала, только вжалась в стену, как будто она могла поглотить меня, укрыть. Голова звенела. Не от страха — от ярости.   «Подстава… Это подстава…» — Слишком громко, слишком прямолинейно, — прошептала я вслух, как безумная. — Не для убийцы. Для зрителя. Это был спектакль. Для кого? Для меня. Я подошла ближе. На стене за телом — кровавый мазок. Пальцы, судорожно соскользнувшие, или... нет. Буквы. «М» — и ещё одна черта, похожая на начало следующей. М… как Махидевран? Нет. Нет!   Меня хотят выставить убийцей. Ту, кто рыщет ночами, одетая как служанка, кто допрашивает девушек в тени. Ту, кто уже подозревается в смерти Шейды, а теперь — ещё и Гюльшах? Хитро. Грязно. Я вытерла лоб. Липкий. Рукав промок. Глаза не отрывались от тела. И вдруг — звон.   Слабый, еле различимый. Металл по камню. Я резко обернулась — но в кухне никого. И всё же я чувствовала — кто-то был здесь. Смотрел. Я шагнула вперёд, вглубь кухни — к двери, ведущей в подвал, та была приоткрыта. Сквозняк? Или…   Я не пошла. Не сейчас. Я не настолько безумна, чтобы идти туда одна, без оружия, без понимания, кто стоит за этим. Я обернулась к телу, булавка всё ещё была в руке Гюльшах. «Если я оставлю это — её найдут, и обвинят меня. Если заберу — подумают, что скрываю следы.»   Я не знала, что хуже, но одно знала точно: я не убивала её и мне нужно было уйти, до того, как придут свидетели. Слухи бегают быстрее людей. Я схватила булавку, спрятала в пояс, подошла к водоносной урне, вымыла руки — как будто могла смыть с них этот яд, потом — вышла через чёрный ход, ведущий к подсобным коридорам. Я знала, где шагать, чтобы не скрипнули доски, где стены поглощают эхо, и всё это время — думала о ней. О Хюррем.   Не потому что боялась или надеялась, а потому что чувствовала — это тоже её ход. Она знала, что я пойду. Знала, что кто-то попытается меня убрать или подставить, но не помешала. Или — не успела?   Почему ты молчишь, Хюррем? Почему ты держишься в тени, когда кровь уже под ногтями? Ты ждёшь, чтобы я испугалась? Или чтобы я пришла к тебе сама? Ты — не спасение. И не угроза. Ты — сила, что давит. И не отпускает. Ты, быть может, и не заказывала этой смерти — но я чувствую тебя рядом, в каждом холодном дуновении, в каждом подозрении, в каждом шаге по этим коридорам. Ты — как яд в дыхании. Как аромат, что остаётся, когда тебя уже нет. Ты — там, где тебе не быть. И всё же ты везде.

***

от лица Махидевран   Гарем не знал покоя, он знал только ритм — капризный, как дыхание змеи. Но этим утром всё вышло из привычного хода: слишком рано проснулись, слишком громко говорили, слишком многие молчали.   Я стояла у окна, в глазах резало от света. Внутри — пустота, как будто тело моё шло по дворцу, а душа осталась в кухне, у тела Гюльшах. Я не спала, не плакала, только лишь ждала, когда они начнут говорить. И они начали.   Слуги шли быстрее обычного. Кофейницы роняли чашки, калфы шептались, ссутулив плечи. Даже кьязлар-аги — и те переглядывались с видом людей, что предпочли бы не знать ничего.   В помещении для стирки две служанки — Айша и Фирдевас — склонились над корзиной с простынями, но ни одна не трогала ткань. — Говорят, она умерла, — прошептала Айша. — На кухне. Как Шейда — одна. Только теперь это не само. — Ты видела? — Фирдевас подавила дрожь. — Кто нашёл? — Бахар. Она пошла взять горшки к завтраку, а там... кровь. И лицо — глаза открыты, словно звала. — Кто? — Гюльшах. Та, что была у Весенней Розы. Та, что шепталась с самой Махидевран по ночам. Пауза. Фирдевас вздрогнула. — Хочешь сказать… — Я ничего не говорю. Но два трупа за три дня? И обе — из её круга? — Кто-то шепчет, что Махидевран сошла с ума. Сначала Шейда, теперь Гюльшах, и обе слишком много знали. — А ты не бойся, — вдруг сказала Айша, пугающе спокойно. — Просто не смотри ей в глаза, они у неё стали… чёрными, как у проклятых.   Я вошла в галерею. Их голоса стихли. Я чувствовала — шепот не исчез, он просто перетёк внутрь их тел, как яд, он расползался по гарему, как змея под коврами. Они теперь смотрели на меня иначе — не с жалостью, не с завистью. С опаской.   Взгляд одной из девушек скользнул по моим рукам — как будто искала следов крови. Другая — быстро отвернулась, как только я подошла. Третья — вовсе опустилась на колени, будто случайно, но я видела, как она сжала чётки, прошептав молитву. «Меня боятся.» Это должно было дать силу, но мне стало холодно.    В малом зале для собраний уже был Сюмбюль-ага. Усталый, встревоженный, с бумагами и раздражением на лице. Увидев меня, он встал, и не поклонился. — Махидевран султан, — сказал он, ровно, сдержанно. — Мы не ожидали вас. — Потому что думали, я прячусь? Или уже умерла? Он скривился. — Не шутите так, госпожа. Сейчас — не время для иронии. — Нет лучшего времени, чем утро после убийства. Или ты не назовёшь смерть Гюльшах убийством? Он отвёл глаза. — Тело нашли в кухне. Шея сломана. Возможно, драка или кто-то подкрался. Служанки… видели Вас там ночью. — Пусть видели, я пришла по письму. Кто-то заманил меня. — А почему Вы ушли до того, как нашли тело? Он ловко выбросил крючок. Я знала — это началось. — Ты хочешь спросить, почему не осталась ждать свидетелей? На что ты намекаешь? Он не ответил. Я сделала шаг вперёд. — Что ты хочешь, Сюмбюль? Чтобы я сама призналась в том, чего не делала? Чтобы я упросила Хюррем явиться и меня защитить? Он прикусил губу. Значит — боится говорить её имя, значит, и она что-то знает. — Госпожа, — наконец выдавил он. — Я… не знаю, кто Вы теперь, но если хотите, чтобы Вас не затоптали — действуйте. Не оправдывайтесь — бейте первой.   Он вышел и я осталась одна, среди шелеста слухов, среди взглядов, что царапали кожу хуже ножа. Я поняла — они больше не мои. Слуги. Девушки. Слухи. Теперь всё работает против меня.   Я больше не могу позволить себе слабость, не могу доверять никому, и , возможно, не смогу доказать, что не я убила, но я смогу доказать, кто хотел, чтобы это казалось так.

***

  Когда тебя вызывают в покои великого визиря без придворных формальностей — это уже приговор. Пусть и без присяжных, без допроса, без казни, но с печатью власти.   Я шла туда не как султанша, а как подозреваемая. Слуги в коридоре расступались, некоторые — просто от страха, другие — от облегчения, будто со двора убирали проблему, а не женщину.   У двери Ибрагима меня встретил Гюль-ага. Его лицо было пустым, он не смотрел мне в глаза. — Он ждёт, госпожа. — А ты думаешь, я заставлю его ждать?   Я вошла. Покои визиря всегда были холодными: ни лишнего золота, ни аромата. Всё — как у воина— камень, дерево, резные окна. Лишь чернильница с чернью свежей власти — всегда полна.   Он стоял у окна, руки за спиной, взгляд в сад, плечи прямые, спокойствие выученное. Ветер тронул шёлк его халата — а он даже не шелохнулся. — Ты хотел меня видеть, Ибрагим Паша? — Я всегда вижу тебя, Махидевран, — ответил он, не оборачиваясь. — В каждом шаге во дворце, в каждом вздохе гарема. Сегодня — особенно.   Я молчала. Пусть говорит.   Он повернулся. — Ты знаешь, что мне не нужно повторять слухи, я слышу их раньше других? — Слухи — не истина. — И теперь ты говоришь, как Хюррем.   Он подошёл ближе, не спеша. Каждый шаг — тяжёлый, как решение. И всё же в голосе не было злобы, лишь — необходимость. — В гареме мёртвы две девушки. Обе были связаны с тобой: одна — преданна, вторая — подозрительно амбициозна. Умерли обе. Слухи — отравлены. Слуги — боятся. Ты — молчишь. — Потому что мне некому говорить, — сказала я. — А если заговорю — заговорит и дворец. — А может, дворец заговорит без тебя, — ответил он мягко. — И ты не сможешь это остановить. Он подошёл совсем близко, мои пальцы сжались в ткань халата. — Что ты хочешь? Чтобы я поклонилась? Ушла? Сама призналась? — Нет, — тихо. — Я хочу, чтобы ты поехала в Бурсу.   Я почувствовала, как в груди зазвенела пустота, как будто воздух перестал проходить сквозь лёгкие. — Ты высылаешь меня? — Я прошу тебя уйти временно. Под предлогом заботы о здоровье, о покое. Шехзаде тоже будет полезно немного тишины. Ты сама видишь — гарем готов сожрать тебя, а я не хочу, чтобы это произошло при мне. — А ты всегда был щедр на милость, когда удобно, — прошипела я.   Он не отступил. — У тебя нет союзников, Махидевран. Ни Валиде, ни женщины гарема, ни Падишах. Только сын — и даже он стал тенью. Сейчас ты либо уходишь с достоинством, либо остаёшься и тонешь в грязи, из которой не выберешься. — Значит, это её победа? — я сделала шаг вперёд. — Хюррем выжидает, а ты — делаешь за неё грязную работу? — Я — спасаю лицо династии. — А кто спасёт моё?   Он опустил взгляд — впервые. — Никто, кроме тебя, но здесь… уже поздно.   Пауза. Я выпрямилась. Медленно. Твердо. — Хорошо, я уеду, но знай, Ибрагим, в Бурсе легче шептать, а шёпот — звучит громче, когда до него никому нет дела.   Он кивнул. — Ты мудрая, как и была раньше.   Я развернулась. На пороге, не оглядываясь, я прошептала: — Передай Хюррем, что я не бегу. Я — собираюсь.   И с этими слова вышла из его покоев. Голова поднята, шаг — уверенный. Как будто война — ещё впереди, а может она уже началась?