Road/Path

***

1410 год от Рождества Христова. Сумрак раннего вечера уже окутал древние камни Виндзорского замка, окрашивая серые стены в глубокие синие тона. В высоких окнах трепетали отблески факелов и свечей, а по каменным коридорам, продуваемым сквозняками, эхом разносились приглушенные голоса и звон доспехов. Воздух был пропитан запахом воска, дыма и влажного камня. Именно в эту атмосферу чопорной английской вечерней размеренности ворвался ураган по имени Катрин Байльшмидт. Воплощение самого Герцогства Пруссия, она предстала перед придворными подобно призраку, явившемуся из северных туманов. Ее платье – некогда изысканное, а теперь покрытое пылью дороги и помятое от спешки – было темным, как предгрозовое небо, лишь подчеркивая мертвенную бледность ее кожи и ослепительно белые, как первый снег, волосы. Но что пугало больше всего – это ее глаза. Два пылающих уголька, кроваво-красных, горели в бледном прекрасном лице неистовым огнем тревоги и гнева. Она пролетела через парадный зал, сметая с пути ошеломленных слуг и заставив замолкнуть музыкантов. Придворные дамы ахнули и отшатнулись, рыцари инстинктивно схватились за рукояти мечей, но ни один не осмелился преградить путь этому воплощению ярости. Ее алый взгляд, метавший молнии, выхватил из толпы статусных мужей в бархате и шёлке самого короля Англии – Генриха IV. Не тратя ни секунды на церемонии, Катрин ринулась к нему. Звонкий стук ее каблуков по каменному полу звучал как барабанная дробь перед казнью. Прежде чем королевская стража успела среагировать, она с силой, невероятной для ее хрупкого вида, прижала монарха к холодной стене, обшитой дубовыми панелями. Генрих Четвертый, человек не робкого десятка, ахнул от неожиданности, корона съехала у него набок. — Где он?! — её голос, обычно звонкий, теперь ревел, как штормовой ветер над Балтикой, — Где мой муж, Генрих?! Слухи дошли до Кёнигсберга! Слухи о смерти! О Золотом Демоне, павшем! Где Артур?! Где Воплощение Англии?! Артур Кёркленд!! Говори! Она встряхнула короля так, что его зубы клацнули. Придворные замерли в ужасе. Солдаты сделали нерешительный шаг вперед, но остановились по едва заметному жесту одного из советников. Король, побледневший как ее платье, задыхался. Страх читался в его широко раскрытых глазах – страх не столько за свою жизнь, сколько за то, что ему придётся сказать. — Катрин… успокойся, прошу! — он пытался говорить властно, но голос дрожал, — Артур… Артур жив! Жив, клянусь тебе! Все в порядке! Просто… Он запнулся. Лицо его совершило немыслимую трансформацию: от мертвенной бледности вспыхнуло густым румянцем смущения, затем снова побелело, и наконец приобрело землисто-серый оттенок вины и неловкости. Его глаза бегали, избегая ее испепеляющего взгляда. Катрин почувствовала подвох. Ледяная волна прокатилась по ее спине, гася гнев, но разжигая новый, более страшный огонь – панической догадки. — "Просто"? — прошипела она, выпуская его из своих цепких рук, но не отводя пылающих глаз. — Что значит "просто", Генрих? Где он? Немедленно веди меня к нему! Если он жив, то почему скрывается? Почему не вышел?! Король, все еще оправляя смятый камзол, тяжело вздохнул и кивнул паре приближенных и капитану стражи. — Пойдемте… — пробормотал он, не в силах смотреть ей в глаза. — Он в своих покоях. Но, Катрин… приготовься. Все не так… просто. Они двинулись по длинным, мрачным коридорам. Тени от факелов плясали на стенах, превращая процессию в шествие призраков. Катрин шла впереди, ее белые волосы светились в полумраке, а красные глаза жадно выискивали знакомую дверь. Каждый шаг отдавался гулко в ее напряженном сердце. Жив. Жив! Но что случилось? Ранен? Обезображен? Мысли метались, как испуганные птицы. Наконец, они остановились у тяжелой дубовой двери с железными накладками – покоев Артура Кёркленда, Воплощения Англии. Катрин не стала ждать. Сердце ее бешено колотилось, смесь облегчения, нетерпения и остатков гнева толкала ее вперед. Она схватила массивную железную скобу и резко распахнула дверь. — Артур! Любимый! Я… — радостный возглас замер у нее на губах, словно перерезанный ножом. Ее лицо, мгновение назад озаренное надеждой, застыло. Стало неподвижным, как маска из белого мрамора. Красные глаза расширились до невероятных размеров, впиваясь в картину, представшую перед ней. На огромной кровати с балдахином, в которой должен был покоиться ее могучий, брутальный муж, виднелась… голова. Голова с роскошной, как спелая пшеница, длинной шевелюрой, рассыпавшейся по шелковым подушкам. За ней угадывались тонкие, почти хрупкие плечи и длинная, изящная лебединая шейка. Кто-то спал. Кто-то явно женского пола. В ее супружеской постели! Тишину разорвал нечеловеческий визг. Звук, полный такой ярости, боли и предательства, что даже видавшие виды придворные и солдаты вздрогнули и отпрянули. — ЛЮБОВНИЦА!!! — завопила Катрин, и голос ее сорвался на истерическую октаву. — КАК ОН ПОСМЕЛ?! ПОСМЕЛ ПРИВЕСТИ ЭТУ… ЭТУ ТВАРЬ В НАШУ ПОСТЕЛЬ?! ГДЕ ОН?! ГДЕ ЭТОТ ИЗМЕННИК?! Ярость придала ей сверхчеловеческую скорость. Она метнулась к кровати. «Любовница», разбуженная диким криком, завороженно заморгала, пытаясь открыть глаза. Но Катрин уже вцепилась в роскошные золотистые пряди и дернула со всей силы, заставляя незнакомку вскрикнуть от боли и резко сесть. — ВЫЛЕЗАЙ, ШЛЮХА! ПОСМЕЮ ПОСМОТРЕТЬ В ЛИЦО ТОЙ, КТО… Катрин замолкла на полуслове. Перед ней было лицо потрясающей, почти неземной красоты. Длинные, темно-золотые ресницы дрожали над огромными, широко распахнутыми глазами цвета весенней листвы. Нежные, утонченные черты, высокие скулы, маленький прямой нос и алые, как спелая вишня, губы. Совершенство, достойное королев. Король закрыл лицо рукой. Остальные в ужасе наблюдали, замершие, как изваяния. И тут «любовница» заговорила. Но голос… Голос был низким, хрипловатым, знакомым до боли басом, которым привык командовать на поле боя и рычать проклятия. Голосом Артура Кёркленда. — Катрин?! Ты с ума сошла окончательно?! Это же я! Твой муж! Отпусти, больно же, черт возьми! Воплощение Пруссии замерло. Казалось, время остановилось. Ее пальцы, все еще впившиеся в золотые волосы, разжались. Она схватила незнакомку… его… за лицо обеими руками, с силой поворачивая в разные стороны, вглядываясь в каждую черточку сквозь туман неверия и шока. Да… Лоб… тот самый высокий и упрямый. Нос… да, его нос, только тоньше. Скулы… О Боже. Очертания челюсти… знакомые, но смягченные. И… она машинально скользнула взглядом вниз, под тонкую ночную рубашку… Грудь. Сочная женская грудь с сосками. Шок сменился новой волной истерии, теперь уже смешанной с полнейшей растерянностью. — Артур?! — ее голос сорвался на шепот, затем снова зазвенел. — Это… это ТЫ?! Но… как?! ПОЧЕМУ?! Ты… ты выглядишь как… как ДЕВУШКА! Моя брутальная Англия! Мой Золотой Демон! Ты… ты похож на моих младших сестер! На Саксонию с ее миловидностью! На Баварию с ее нежностью! На Рейнланд с её… её кокетством! Что ты НАДЕЛАЛ?! Артур, а это был несомненно он, несмотря на невероятную метаморфозу, отвел взгляд. Его (её?) прекрасное лицо залил густой румянец стыда. Он потянул край одеяла, пытаясь прикрыться. — Я… э-э… экспериментировал… — пробормотал он своим грубым басом, звучавшим дико из этих нежных губ. — Магия… знаешь… хотел немного… добавить обаяния для переговоров с этими упрямыми баронами… Ну, чтобы слушались лучше… Должен же я как-то компенсировать свой… э-э… сложный характер? А тут… компоненты… ну, немного не те попались… или пропорции… короче говоря… — он безнадежно махнул изящной рукой. — Перестарался. Вот. Это признание, произнесенное таким знакомым, но таким нелепым в новой оболочке голосом, стало последней каплей. Истерика Катрин достигла апогея. Злость за его глупость, шок от его вида, страх от полученных известий – все смешалось в бурлящий котел эмоций. — ПЕРЕСТАРАЛСЯ?! — взвизгнула она. — "ПЕРЕСТАРАЛСЯ"?! Ты превратился в ПОРТРЕТ СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ СЕСТРЫ УЭЛЬС, АНГЛИЯ!! И, не в силах сдержаться, Катрин Байльшмидт, Воплощение Пруссии, занесла руку и со всей силы дала пощечину этому невероятно красивому, нежному лицу, которое было лицом ее мужа. — Ай! — взревел Артур, хватая ее за запястье после первого удара, но вторая пощечина все равно звонко шлепнула по его другой щеке. — Катрин! Прекрати! Это же я! Тот же самый! Только… немного видоизмененный! — "Немного"?! — Катрин пыталась вырваться, ее белые волосы рассыпались по лицу. — Ты – ходячий кошмар! Теперь я должна смотреть на это… это лицо моего мужа?! И знать, что внутри сидит тот же упрямый, вспыльчивый, магически бездарный дурак?! — Она снова попыталась ударить его, но он ловко поймал и вторую руку. — Отпусти! Я еще не закончила! — Я тебя предупреждаю, Пруссия! — зарычал Артур, его зеленые глаза сверкнули знакомым огнем, несмотря на длинные ресницы. — Я все еще могу поставить тебя в угол, хоть и выгляжу как… как твоя проклятая Бавария! Тот же дух! Тот же характер! Просто оболочка… временно… подкачала! – Подкачала?! – истерично засмеялась Катрин. – Ты выглядишь так, будто тебя ветром сдует! Где мускулы?! Где шрамы?! Где моя Англия?! Когда ты поймёшь, что Мерлином тебе не стать?! Их борьба – воплощение яростной Пруссии и Воплощения Англии в облике хрупкой красавицы – продолжалась посреди опешившей королевской свиты, под холодным взглядом каменных стен замка. Вечер, начавшийся с ужаса, обернулся сюрреалистическим фарсом, и конца ему пока не было видно.

***

Тишина в покоях Артура Кёркленда была гнетущей, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных часов где-то в углу и далеким уханьем филина в парке. Дневная буря эмоций выдохлась, оставив после себя выжженное поле усталости и неразрешенных вопросов. Лунный свет, холодный и серебристый, лился через высокое стрельчатое окно, заливая каменный пол и ложась призрачным покрывалом на широкое супружеское ложе. Катрин Байльшмидт лежала на спине, уставившись в темноту сводчатого потолка. Ее белоснежные волосы, обычно собранные в строгую прусскую прическу, растрепались и рассыпались по подушке, как лунные лучи. Алые глаза, лишенные дневного огня, были широко открыты и отражали холодный свет. Ее разум, обычно острый как клинок, сейчас был пуст и оцепенел, перемалывая один и тот же невероятный факт: рядом с ней, под одним одеялом, дыша ровным, сонным дыханием, лежал ее муж. Артур Кёркленд. Воплощение Англии. Золотой Демон. Теперь заключенный в оболочку хрупкой красавицы с длинными золотыми волосами и лицом ангела. Она осторожно, будто боясь разбудить неведомое существо, повернула голову. В лунном свете профиль «спящей» был поразителен. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, лишенные теперь привычной мужской щетины. Нежные губы чуть приоткрыты. Тонкая линия шеи, хрупкие ключицы, грудь... И вся эта картина – рядом с ней, Катрин, чья собственная белизна и тонкие черты подчеркивали сходство. Со стороны это могло бы сойти за мирно спящих сестер или подруг. Две девы в лунном сиянии. Мысль вызвала новую волну отвращения и абсурдности. Две девушки... Катрин чуть не фыркнула, но сдержалась, лишь глубже вжавшись в подушку. Страх за его жизнь сменился другим, куда более странным и неудобным страхом. Страхом перед будущим. Перед... настоящим. Практический, суровый прусский ум, наконец, пробился сквозь шок и выкристаллизовал главный, животрепещущий вопрос. Вопрос, который жгёл её изнутри, заставляя кровь приливать к бледным щекам даже в лунном холоде. Она не выдержала. Голос её, обычно звонкий и властный, теперь был низким, сдавленным шепотом, едва различимым в тишине, но полным ледяного ужаса и неловкости: – Артур... – она начала, глотая воздух. – А как... как теперь... с супружеским долгом? – Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые. Рядом с ней фигура под одеялом вздрогнула. Ровное дыхание прервалось. Артур не открывал глаз, но Катрин почувствовала, как напряглось его тело. Длинные золотые ресницы дрогнули. Он что-то пробормотал, уткнувшись лицом в подушку, голос сонный, но с привычной хрипловатой ноткой, звучащей дико из этих уст: – Мрргх... Катрин... спокойной ночи... не сейчас... – Он резко отвернулся к ней спиной, укрывшись одеялом с головой до плеч, демонстрируя явное нежелание продолжать тему. Этот жест, такой знакомый, такой его, но выполненный в этом новом, утонченном теле, лишь подлил масла в огонь. Катрин зашипела, как разъяренная кошка. Она приподнялась на локте, ее белые волосы падали на лицо, алые глаза сверкали в полумраке. – "Не сейчас"?! – ее шепот стал резче, шипящим. – "Не сейчас"? Это теперь навсегда "не сейчас"? Артур, теперь... теперь ВСЁ не так! – Она безнадежно махнула рукой в его сторону. – Как?! Просто... как?! И у тебя... у тебя вообще... – Она запнулась, краска стыда залила ее лицо, но гнев и отчаяние гнали слова дальше. – У тебя точно есть твое мужское достоинство?! Или ты и его в этой своей... магической катастрофе... потерял?! Ее рука дрогнула, а потом решительно потянулась к краю одеяла, натянутому на его плечи. Инстинкт, смесь безумного любопытства, жгучего стыда и неконтролируемой потребности увидеть, доказать себе, что хоть что-то осталось прежним, толкал ее вперед. – Покажи... Дай взглянуть... – прошипела она, пальцы уже касались грубой ткани. Это было последней каплей. Из свертка одеяла раздался не крик, а настоящий рык. Грубый, низкий, исполненный чисто мужского негодования и ярости. Одеяло резко дернулось, и Артур сел на кровати. Лунный свет упал на его лицо. Красивое, ангельское лицо было искажено гримасой абсолютной, неподдельной злости. Зелёные глаза, огромные и яркие, пылали огнем. Длинные золотые волосы рассыпались по плечам и груди. – КА-ТРИН! – он гаркнул своим басом, который так контрастировал с внешностью, что у Катрин на миг перехватило дыхание. – ХВАТИТ! СПАТЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! ЗАКРОЙ ГЛАЗА И НЕ ШЕВЕЛИСЬ! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой сорочкой. Катрин отпрянула, пораженная силой его гнева, пробивающегося сквозь девичью оболочку. Но Артур не закончил. Он наклонился к ней, его прекрасное лицо было совсем близко, а в глазах горел знакомый стальной огонь ее мужа. – А утром... – он продолжил, голос был тише, но куда опаснее, насыщенный обещанием и негодованием. – ...утром я тебе ПОКАЖУ, кто в этом доме хозяин. И в этой постели тоже. Запомни это, фрау Байльшмидт. Он произнес это с ледяной четкостью, ударение на слове "покажу" было угрожающим. Потом он резко дернул одеяло, укрылся с головой и повернулся к ней спиной с таким решительным видом, что мог бы сдвинуть гору. Катрин замерла. Шок от его слов смешался с новой волной ярости и... странного, непонятного возбуждения. Этот голос, этот взгляд, эта непоколебимая уверенность – это был он. Ее Артур. Пусть и в нелепой упаковке. Гнев еще бурлил в ней, но теперь к нему добавилось жгучее любопытство и вызов. Углы ее алых губ дрогнули, изобразив нечто среднее между оскалом и усмешкой. Она медленно опустилась на подушку, не сводя горящих рубиновых глаз с его укрытой фигуры. В лунном свете ее лицо было похоже на маску из белого мрамора, оживленную лишь двумя каплями расплавленной крови – ее глазами. – Ну-ну... – прошептала она едва слышно, голос был низким, полным сарказма и странного предвкушения. – Посмотрим, дорогой. Очень... очень посмотрим. Она закрыла глаза, но сон не шел. В ушах еще звучал его бас, а в воображении уже рисовались абсурдные картины утра. "Покажу, кто хозяин"... Как? В этом теле? Ирония ситуации была столь же безмерной, сколь и невыносимой. Но под слоем гнева и насмешки таилась крошечная искра чего-то еще – надежды? Желания? Или просто потребности убедиться, что он, ее муж, все еще там, внутри этой золотоволосой иллюзии? Луна плыла по небу, освещая двух, казалось бы, спящих женщин, разделенных пропастью нелепого превращения и невысказанных вопросов, на которые ответ должен был прийти лишь с рассветом.

***

Яркий дневной свет заливал парадную террасу Виндзорского замка, обращенную к тщательно ухоженным королевским садам. Воздух был напоен ароматом роз, свежескошенной травы и далекого морского бриза. Катрин Байльшмидт, Воплощение Пруссии, сидела за изысканным столиком из полированного ореха, словно ледяная статуя, поставленная на потеху солнцу. Перед ней стояла тончайшего фарфора чашка с дорогим, почти черным чаем, остывающим без внимания, и тарелка с изысканными сладостями – марципановыми фигурками, засахаренными фиалками, воздушными безе. Ни одна не была тронута. Ее кроваво-красные глаза, скрытые за полуопущенными веками, были устремлены не на красоты сада, а сквозь высокие арочные окна обратно в тронный зал. Там кипела жизнь: королевский двор принимал делегацию из Шотландии. Слышны были приглушенные звуки церемониальных труб, гул голосов, звон кубков. Катрин видела мелькание пледов, сверкание горского оружия, гордые осанки шотландских лордов. И где-то там, в самом центре этого действа, должен был находиться… он. Утро она начала с бегства. Проснувшись раньше Артура, пока тот, укутанный в золотистые волосы, похрапывал своим знакомым басом, звук, который теперь вызывал у нее нервный тик, Катрин молниеносно оделась и выскользнула из покоев. Завтрак проглотила в одиночестве в маленьком будуаре, не чувствуя вкуса. Затем ушла в сад, пытаясь найти успокоение в строгих линиях топиарных фигур и монотонном журчании фонтанов. Но покой не приходил. Мысли возвращались к ночному разговору, к его угрозам, к нелепой внешности и… к тому обещанию, которое он бросил ей на прощание. Стыд, гнев, смутное любопытство и глубокая, всепоглощающая неловкость гнали ее прочь от спальни. Она просидела здесь, на террасе, уже несколько часов, наблюдая за жизнью замка из безопасной тени, как изгнанница. Внезапно тень упала на ее столик. Катрин медленно подняла взгляд. Перед ней стоял человек, чья стать и аура немедленно приковали внимание. Высокий, широкоплечий, с осанкой, говорившей о врожденной власти и привычке повелевать. Солнечный свет играл в его густых, чуть вьющихся волосах цвета спелой пшеницы – того самого оттенка, что был когда-то у Артура. Лицо – мужественное, с резкими, словно высеченными из гранита чертами, сильным подбородком и прямым носом. Но глаза… Вот что отличало его разительно. Не изумрудно-зеленые, яростные и прямые, как у Артура, а темно-зеленые, почти бирюзовые, глубокие, как горные озера его родины, и светящиеся сейчас искрами откровенного, чуть хищного веселья. На нем был элегантный, но с горским шиком костюм, поверх которого наброшен традиционный плед. — Фрау Катрин Байльшмидт, — его голос, бархатистый баритон с характерным шотландским перекатом, прозвучал как теплый ветер с севера. Он склонился в изысканном, чуть театральном поклоне, и прежде чем она успела отреагировать, его губы коснулись ее пальцев, холодных от долгого бездействия. — Воплощение Пруссии. Жена моего дорогого младшего братца. Какая неожиданная и восхитительная честь встретить вас здесь, вдали от суеты приема. Вы сияете, как единственная снежинка в этом слишком зеленом английском саду. Катрин едва заметно отвела руку. Ее красные глаза сузились, улавливая фальшивую сладость в его тоне и нескрываемое любопытство в этих бирюзовых глубинах. — Скотт Кёркленд, — произнесла она ровно, без приветствия. — Воплощение Шотландии. Чего желаете? Скотт выпрямился, его взгляд скользнул по ее нетронутым сладостям, по холодному чаю, затем вернулся к ее лицу, изучающе, оценивающе. Уголки его губ задорно поднялись в улыбке, которая не достигала глаз. — О, просто насладиться столь редкой возможностью побеседовать с прекрасной невесткой наедине, — он непринужденно опустился на стул напротив нее, без приглашения. Его движения были плавными, уверенными, полными кошачьей грации. — И, возможно, выразить свое… восхищение. Он сделал паузу, бирюзовые глаза сверкнули откровенным злорадством. — Точнее, восхищение экспериментом моего младшего брата. Я только что имел… удовольствие лицезреть его на приеме. Катрин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она стиснула руки под столом. — И? — спросила она ледяным тоном, стараясь не выдать ни волнения, ни унижения. — И… впечатляет! — Скотт рассмеялся, коротким, звонким смехом. — Честно говоря, я не думал, что у Артура хватит… смелости? Или безрассудства? Так радикально сменить имидж. Особенно в угоду… ну, вы понимаете, – Он многозначительно поднял бровь. — Хотя, должен признать, результат… ошеломляющ. Я бы даже сказал, пленителен. Совсем не похож на того колючего, вечно хмурого чертенка, которого я знаю. Теперь он выглядит… изысканно. Хрупко. Почти… доступно? Его голос приобрел нарочито задумчивые, сладковатые нотки. Катрин чувствовала, как гнев начинает пульсировать у нее в висках. Скотт явно наслаждался ситуацией, подливая масла в огонь ее унижения. Он умышленно подчеркивал нелепость и привлекательность нового облика Артура, словно проверяя ее реакцию. — Он пытался добавить обаяния для переговоров, — сквозь зубы процедила Катрин, ненавидя себя за то, что оправдывается перед этим насмешником. — Очарование? — Скотт притворно удивился, прикладывая руку к груди. — Дорогая Катрин, разве его прежнее обаяние – то самое, что заставляло баронов плакать и прятаться под столы – вас не удовлетворяло? Он наклонился чуть ближе через столик, его бирюзовые глаза заиграли теплом и мнимой заботой. — Или, быть может, вам всегда хотелось чего-то… более утонченного? Более… мягкого? – Его взгляд скользнул по ее фигуре, оценивающе, нагло. — Знаете, горный воздух Шотландии творит чудеса. Он закаляет дух, но смягчает… нравы. И взгляды. Здесь, в Англии, вы окружены лишь серыми камнями и серыми людьми. Даже ваш муж, в своем нынешнем виде, лишь бледная тень истинной красоты. А вы… Он задержал взгляд на ее белоснежных волосах, на бледной коже, на алеющих губах. — Вы созданы для контрастов. Для силы и страсти, которые бушуют у нас на Севере. Быть может, вам стоит подумать о… смене обстановки? О более достойном… спутнике? Том, кто ценит истинный огонь, а не его жалкую искру? Его слова висели в воздухе, густые, как дым, и такие же ядовитые. Это был не просто подкол. Это была откровенная, наглая попытка сыграть на ее смятении, на ее гневе на Артура, чтобы посеять сомнения и… попытаться переманить ее? Или просто насладиться хаосом? Катрин открыла рот, чтобы излить на него всю свою ярость, весь накопленный за эти нелепые сутки гнев… Но вдруг ее взгляд скользнул за спину Скотта, вглубь террасы. И все слова замерли у нее на губах. От дверей замка, ведущих в сад, стремительно, с такой знакомой, пружинящей походкой разъяренной дикой кошки, шел… он. Артур. В новом обличье. Он был одет в изысканное платье – вероятно, в панике найденное для него служанками – темно-зеленого бархата, которое подчеркивало его теперь изящную фигуру и бледность кожи. Длинные золотистые волосы были кое-как собраны в небрежный хвост, но пряди выбивались, обрамляя лицо неземной красоты. Но это лицо… Оно было искажено чисто артуровской яростью. Брови сведены в одну грозную линию над сверкающими изумрудными глазами. Губы плотно сжаты в тонкую, белую от гнева полоску. Щеки горели румянцем, но не стыда, а чистой, неконтролируемой злости. И его руки… Его изящные, теперь такие женственные руки, были сжаты в кулаки. Катрин видела, как сухожилия напряглись на тыльной стороне ладони, как знакомый жест – он всегда так сжимал кулаки перед дракой. Он шел прямо на них. На Скотта. Его взгляд, острый как кинжал, был прикован к спине старшего брата. В этой хрупкой, девичьей фигуре не было ни капли неуверенности или стыда. Была только ярость. Ярость Воплощения Англии, чью жену осмелились тревожить и чью территорию осмелились оспаривать. Даже в таком виде. Особенно в таком виде. И в этот миг, глядя на это несуразное, прекрасное, яростное существо, идущее защищать ее честь с тем же самым, неистребимым пылом, Катрин почувствовала, как что-то острое и горячее сжало ее сердце. Весь гнев, вся неловкость, вся абсурдность ситуации вдруг отступили, оставив только щемящую, почти болезненную волну узнавания и… нежности. Ее Артур. Он мог выглядеть как ангел с гравюры, но внутри, в каждом движении, в каждой черточке этого разгневанного лица, в каждом напряженном мускуле, горел все тот же неуправляемый, вспыльчивый, безумно преданный ей Золотой Демон. И Скотт, со всей своей мужественной красотой и горской страстностью, внезапно показался ей просто фоном, декорацией перед главным действующим лицом ее личной, нелепой и бесконечно дорогой драмы. Артур остановился в шаге от Скотта. Его новое, ангельское личико было бледным, но не от смущения – от сдерживаемой ярости, придавшей коже мраморную холодность. Изумрудные глаза, огромные и неестественно яркие в этой оправе, горели ледяным пламенем, устремленным в спину старшего брата. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись электричеством ненависти. — Скотт, — голос Артура прозвучал неожиданно тихо, но с такой концентрацией скрытого презрения, что Катрин почувствовала мурашки по коже. Это был знакомый, опасный тон, которым он объявлял войну. — Что ты здесь делаешь? Шотландия медленно, с преувеличенной небрежностью обернулся. Его бирюзовые глаза встретились с ледяным взглядом брата. Улыбка не покинула его губ, но стала жесткой, оскаленной. — Артур! — воскликнул он с фальшивой теплотой, раскинув руки. — Или, прости, как теперь обращаться к такому… преображенному созданию? Миледи Кёркленд? Он оглядел Артура с ног до головы, от бархатного платья до собранных в хвост золотистых волос, и его взгляд выражал неприкрытое насмешливое восхищение. — Просто наслаждался беседой с твоей очаровательной супругой. Обсуждали… твой новый образ. Поистине, смелый шаг, братец. Очень… вдохновляющий. Артур не шелохнулся. Только губы его сжались в тонкую белую ниточку, а скулы резко выступили под кожей. Катрин услышала едва уловимый скрежет его зубов. — Беседа, — Артур произнес слово так, будто выплевывал яд. — Похоже, она включала в себя твои обычные… горские любезности? Или уже перешла в область прямых предложений? Его взгляд, острый как бритва, скользнул по Катрин, оценивая ее позу, выражение лица, ищу признаки дискомфорта или, не дай Бог, интереса. Скотт усмехнулся, игнорируя вопрос. — Не ревнуй, миледи, — он нарочито подчеркнул титул. — Просто выражал восхищение вкусом твоей жены. И ее… стойкостью. Не каждой женщине выпадает испытание видеть мужа в таком… амплуа. – Он наклонился чуть ближе к Артуру, понизив голос до ядовитого шепота, который все равно слышала Катрин, — Хотя, должен признать, ты и в этом виде умудряешься выглядеть раздраженной старой девой. Немного подправь осанку, братец, и складки на лбу портят весь ангельский эффект. Ледяное презрение в глазах Артура сменилось вспышкой чистой, неконтролируемой ярости. Катрин видела, как его тонкие плечи напряглись, как пальцы вновь впились в ладони. Казалось, он вот-вот кинется на брата, несмотря на разницу в физической силе и абсурдность картины – хрупкая "девушка" против могучего горца. — Моя жена, — Артур прошипел, и в его басе зазвенели стальные ноты, — Не нуждается в твоем восхищении. И не нуждается в твоих оценках моего вида. Она под моей защитой. На моей земле. И если твоя следующая "любезность" будет хоть отдаленно напоминать попытку овладеть ее вниманием или… чем-то еще, — он сделал шаг вперед, и, несмотря на разницу в росте и мощи, его ярость заставила Скотта инстинктивно отступить на полшага, — Я сотру эту самодовольную улыбку с твоего лица вместе с зубами, брат. Даже в этом платье. Тебе понятно? Тишина повисла на террасе густым, звенящим покрывалом. Бирюзовые глаза Скотта сузились, оценивая решимость в глазах брата. Он видел не шутку. Видел ту самую неистовую, безрассудную ярость Воплощения Англии, которую знал с детства, лишь прикрытую нелепой оболочкой. Насмешка медленно стерлась с его лица, сменившись холодной настороженностью. — Понятно, — процедил Скотт, его голос потерял сладость, став плоским и опасным. — Как всегда, драматичен и не в меру обидчив. Не изменился, хоть и переоделся. – Он бросил последний, оценивающий взгляд на Катрин, полный нереализованных амбиций и досады. — До встречи на поле боя, братец. Или, быть может, на балу? Твое новое платье как раз кстати. С этими словами он развернулся и ушел, его плед развевался за ним, как знамя отступления, но не поражения. Артур стоял, не двигаясь, пока шаги Скотта не затихли вдали. Его дыхание было немного учащенным, плечи все еще напряжены. Затем он резко повернулся к Катрин. Его изумрудные глаза, еще полные гнева, метнули на нее испепеляющий взгляд. Без единого слова, с силой, которая заставила ее вскрикнуть от неожиданности, он схватил ее за запястье. Его пальцы, тонкие и изящные на вид, сжались как стальные тиски. — Ай! Артур, ты…! — Молчи. Иди. Он не стал слушать возражений. Рывком подняв ее со стула, и Катрин с удивлением отметила, что теперь их глаза находятся почти на одном уровне – проклятый ритуал лишил его прежнего дюйма преимущества. Он потащил ее за собой не по парадным залам, а по узким, малоизвестным служебным коридорам и винтовым лестницам, скрытым в толще стен замка. Камни под ногами были холодными и неровными, запах стоял пыльный и затхлый. Катрин едва поспевала, спотыкаясь о ступени, ее запястье горело в его железной хватке. Он шел быстро, целеустремленно, его бархатное платье шуршало о каменные стены, золотистый хвост растрепался, рассыпавшись по плечам. Он не оглядывался, не говорил ни слова. Только его дыхание, немного сбившееся от гнева и быстрой ходьбы, нарушало тишину. Он заговорил только когда они свернули в особенно глухой коридор, ведущий к их покоям. Его голос был тихим, шипящим, как раскаленный металл, опущенный в воду: – Неужели так быстро, Катрин? – он не смотрел на нее, глядя прямо перед собой, но каждое слово било точно в цель. – Уже наметила себе замену? Какого-нибудь мужественного горца? Пока твой муж… экспериментирует? – Горечь и боль в его голосе были искренними. Катрин оскорбилась. Горячая волна возмущения поднялась в ней. – Как ты смеешь?! – вырвалось у нее, она попыталась вырвать руку, но его хватка была как тиски. – Это он навязался! Он издевался! Над тобой! Над нами! – А ты слушала! – резко обернулся он к ней, остановившись перед дверью их спальни. Его лицо было близко, глаза пылали. – Слушала его сладкие речи про «горячие горы» и «настоящих мужчин»! И не дала ему пощечину сразу! Ее возмущение боролось с чем-то иным. Внутри все сладко ныло, сжималось от его ревности, от этой дикой, неконтролируемой мужской собственничности, прорывавшейся сквозь девичью оболочку. Её мужчина. Даже таким. Особенно таким – яростным, уязвленным, но всецело её. Он резко распахнул тяжелую дверь их спальни и втолкнул Катрин внутрь, захлопнув ее за собой с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах. Она отшатнулась, потирая зажатое запястье, готовая выплеснуть на него накопившийся гнев за грубость, за унижение перед Скоттом… Но он не дал ей и слова сказать. В одно мгновение он был перед ней. Его движения были стремительными, точными, лишенными всякой женственности. Он схватил ее за плечи и с силой, которая не оставляла сомнений в его истинной природе, прижал спиной к холодной каменной стене, украшенной огромным гобеленом с изображением соколиной охоты. Ее белые волосы рассыпались по темным нитям вышивки. — Арт…! — ее возглас был заглушен его губами. Поцелуй был не просьбой, не лаской. Это был акт обладания. Грубый, требовательный, полный неистовой энергии, которая всегда кипела в Артуре Кёркленде. Его губы, теперь такие мягкие и пухлые на вид, были сильными и безжалостными. Его руки, скользнувшие с ее плеч на талию, сжимали ее с мужской силой, прижимая к себе так, что она чувствовала каждую линию его нового, хрупкого тела через слои бархата и шелка. И в этом прикосновении, в этой неистовой потребности, не было ничего женственного. Это был ее Артур. Его ярость, его ревность, его неуемное желание заявить свои права. Катрин замерла на мгновение, шокированная яростью его поцелуя. Но затем волна узнавания, смешанная с накопившимся напряжением дня, смятением и странным возбуждением от этой абсурдной ситуации, захлестнула ее. Она простонала – низко, глубоко – и ее руки вцепились в его тонкую, изящную шею, чувствуя под пальцами знакомый ритм пульсации крови. Ее пальцы запутались в его золотистых волосах, тянули его ближе, отвечая на его ярость своей собственной потребностью. Артур оторвался, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Изумрудные глаза горели в полумраке комнаты с прежней, дикой интенсивностью. Он прижал лоб к ее лбу. — Ты… моя… женщина… — он выговорил хрипло, каждое слово было как удар молота по наковальне. — Слышишь, Пруссия? Моя. И не смей… никогда… сомневаться во мне… из-за этого… этого проклятого платья! – Он тряхнул головой, сбрасывая прядь волос с лица. — Да, я придурок. Раз напортачил с магией. Но я твой придурок. А ты… — его рука скользнула вниз, грубо схватив складки ее платья у бедра, — Ты моя. И сейчас я тебе это докажу так, что ты забудешь и про Скотта, и про эту дурацкую внешность. С этими словами его пальцы нашли шнуровку на ее спине. Не церемонясь, не с прежней нежностью, а с мужской нетерпеливостью и силой, он начал стаскивать с нее платье. Ткань рвалась под его натиском. Катрин чувствовала, как жар разливается по ее телу, щеки пылают румянцем. Ее взгляд скользил по его лицу, по этим нежным чертам, искаженным сейчас чисто мужской, хищной страстью. Вид ее мужа, облаченного в эту абсурдную, женственную форму, но ведущего себя с прежней, неукротимой агрессией и властностью, вызывал в ней странный, острый коктейль эмоций: стыд, смущение, и… невероятное возбуждение. Это было ново. Это было запретно. Это пьянило. — Артур… — прошептала она, когда платье сползло с ее плеч, открывая кожу прохладному воздуху спальни. — Ты… такой… другой… Он прервал ее поцелуем, более глубоким, более властным. Его руки, сильные и ловкие, скользили по ее освобожденной коже, оставляя знакомые, но теперь по-новому волнующие следы огня. Он оторвался, его глаза сверлили ее. — Снаружи – да, — прохрипел он, его голос был густым от желания. — Внутри… в том, что важно для тебя… — его рука скользнула вниз, между ее бедер, вызывая у нее резкий вдох и стон, — Абсолютно тот же. – Его губы прикоснулись к ее уху, и он добавил, обжигающе горячо, — И сейчас ты почувствуешь это. До последней дрожи. Его силуэт в темно-зеленом бархате вырисовывался на фоне гобелена. Хрупкий ангел с глазами демона и руками воина. Катрин обняла его за шею, подтягивая к себе, ее тело уже отвечало на его прикосновения знакомым томлением, смешанным с новым, острым любопытством. Жар от возбуждения становился невыносимым. Абсурдность отступила перед мощью его желания и ее ответной жаждой. Он был ее Артуром. Ее Золотым Демоном. Даже в шелках. Особенно в шелках, когда он срывал их с нее с такой яростью обладания.