"I love you"

      Тишина в кабинете Ин Хо была гулкой, как склеп. Пыль медленно танцевала в лучах холодного света. Он сидел в своем кресле, спиной к роскоши, которая теперь казалась лишь позолоченной клеткой. В его руке, сжимавшей ее с неестественной силой, был не пистолет, не стакан виски, а нечто абсурдное.       Мягкая игрушка. Плюшевая пародия на Ки Хуна.       Она была сделана с жутковатой точностью: крошечный зеленый спортивный костюм, знакомые черты лица, застывшие в улыбке. Сувенир? Насмешка? Подарок от какого-то не в меру усердного подхалима? Ин Хо не помнил и не хотел помнить. Важно было только одно.       Его палец, обычно нажимавший на спусковой крючок или кнопку, запускающую смертельные игры, теперь снова и снова тыкал в круглую пластмассовую кнопку на груди игрушки.       Щелк.       И из крошечного динамика, скрытого внутри синтепона, раздавался голос. Искусственный, чуть скрипучий, лишенный всякой теплоты, но неумолимо повторяющий заученную фразу:       "I love you."       Щелк.       "I love you."       Щелк.       "I love you."       Ин Хо не двигался. Лишь его глаза, холодные и пустые, были прикованы к глазам плюшевого двойника. Его собственное лицо было каменной маской, но в напряженных челюстях, в белизне костяшек пальцев, вцепленных в зеленый рукав игрушки, читалось что-то нечеловеческое. Голос лился потоком, заполняя мертвую тишину.       Он знал. Он знал прекрасно. Это был просто чип. Просто запись. Просто кусок ткани и пластмассы. Настоящий Ки Хун – тот, с кем он играл в кошки-мышки, кто бросал ему вызов своим упорством и наивной честностью, кто был живым противником, достойным его внимания и презрения – был недосягаем. Где-то там. Свободный. Победитель. Или мертвец? Ин Хо даже не уточнял. Реальность не имела значения. Имело значение только это – навязчивое, механическое эхо того, чего никогда не было и никогда не будет.       Щелк.       "I love you."       Пальцы Ин Хо сжали игрушку так сильно, что синтепон заскрипел под давлением. На секунду ему захотелось разорвать ее, вырвать динамик, растоптать этот жалкий суррогат. Злоба, холодная и знакомая, поднялась волной. Любовь? Какая любовь? От этого ничтожества? От этого... этого куска ткани?       Но рука не двинулась. Палец снова нашел кнопку.       Щелк.       "I love you."       Злоба схлынула, оставив после себя только бездонную, ледяную пустоту, еще более невыносимую, чем ярость. Он откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Взгляд уставился в потолок, но видел он не лепнину. Он видел арену. Игру. Азарт. Адреналин борьбы с равным. Видел Ки Хуна – живого, дышащего, ненавидящего его. Или... или смотрящего с тем странным смешением ужаса и понимания, которое Ин Хо ловил в его глазах иногда.       "Любовь" плюшевого Ки Хуна заполняла комнату, становясь фоновым шумом его личного ада. Это была не нежность, не признание. Это была пытка. Напоминание о том, что даже в этой искусственной, искаженной форме, связь, которую он жаждал (признания? покорности? превосходства, наконец признанного?), оставалась фальшивкой. Доступной только через батарейки и запрограммированную фразу.       Щелк.       "I love you."       Ин Хо закрыл глаза. Пальцы все еще сжимали искалеченную игрушку. Губы сжались в тонкую белую ниточку. В роскошной, вымершей гробнице своего триумфа, он слушал. Слушал механическое эхо несуществующей любви, единственный звук, способный заглушить оглушительный рев пустоты внутри него самого. И повторял. Снова и снова. Пока батарейки не сядут. Или пока он сам не превратится в пыль.