Любовь по картам

2028 год. Stray Kids больше не дети. Время сдвинулось, затихли фанатские крики, затерлись до прозрачности названия городов на афишах. Было жарко, вязко, будто сам воздух в Сеуле стоял в очереди, не зная, куда ему дальше. Восемь парней сидели в студии, раскалённой солнцем и собственным молчанием. Перед ними остывала пицца, а в центре комнаты — неуютная, тяжёлая пустота.       Они не обсуждали больше хореографию. Не спорили о концептах. Не смеялись над мемами в чате. Просто ели так медленно, как будто каждый кусок был пропитан осколками боли от поставленной точки в их общем маршруте. Тишину разрезал голос лидера:       — Ну что, ребята… — спокойно сказал Банчан. Семь тел вздрогнули синхронно, как по команде. Никто не посмотрел на него прямо. — Вы молодцы. Мы молодцы. Это был прекрасный тур. Все выложились на полную. Только так сильно плакать не надо было… Он позволил себе короткую усмешку и скользнул взглядом по Феликсу. Тот сидел, глядя в никуда, с глазами, которые уже не могли спрятать недавнюю бурю.       Все знали, о чём пойдёт речь. Просто никто не хотел быть первым, кто спросит: «А что теперь?». Никто — кроме Банчана. Он был рождён, чтобы разрезать молчание, когда оно становилось слишком густым.       — Протестую! — раздался вдруг голос Хана, он будто вспорол комнату изнутри, не дав Банчанy договорить ни слова. — Я отказываюсь слушать твою финальную речь в этом душном офисе, среди картонных коробок и тухлой пиццы. Честно, ребята… давайте оторвёмся. Устроим одну, последнюю, безбашенную ночь. Только мы. Без стаффа, без графика, без всего. Только мы, пацаны.       Он встал, не громко, но резко, как будто сбрасывал с себя весь тяжёлый нарост молчания, что копился последние месяцы, и оглядел с надеждой остальных, когда недоуменные глаза ребят засияли ответной искрой.       И тут что-то в воздухе треснуло.       Сначала — лёгкий, почти невесомый смешок, вырвавшийся из угла губ Банчана. Он смотрел на Хана с усталой, доброй, почти старческой улыбкой — как будто не на младшего участника, а на младшего брата, который вдруг напомнил всем, как пахнет жизнь.       — Вот ведь, — хрипло выдохнул он. — Не даёшь человеку постареть спокойно.       — Да куда тебе стареть, дед, — раздался голос Чанбина. Он хлопнул себя по коленке, запрокинул голову и загоготал так заразительно, будто смех был оружием против распада. И этот смех, как и прежде, стал первым в лавине. За ним — один за другим — хохотнули остальные. Да, пик прошёл. Да, времена изменились. Но пока кто-то способен вслух сказать «давайте устроим ночь», а кто-то — не подавляя смех — откликнуться, значит, всё ещё не всё потеряно.       В ту ночь пиво текло рекой. Улицы Каннама, обычно заполненные гудением машин и туфлями офисных служащих, приняли их как странных пришельцев — компанию взрослых мальчишек в капюшонах, шаркающих кроссовками, которых некогда знали миллионы, а теперь не замечал почти никто. Они шли от бара к бару, без точек и маршрута, впервые за долгое время позволили себе небрежно пошататься по родному городу.       Когда-то они не могли и шагу ступить без охраны — фанаты, камеры, вспышки. А теперь даже самые преданные Stay, казалось, уже нашли своё: кто-то женился, кто-то устроился в корпорацию, кто-то растил детей. Они отпустили кумиров, как родители отпускают повзрослевших детей — с любовью, но без необходимости держать за руку. И вот теперь эти восемь — те, кто разрывал сцены на части ради чьих-то подростковых снов — шли по ночному Сеулу голодные. Голодные по молодости, по необязательности, по разговору без диктофона и графика. Они смеялись над чужими шутками, смотрели на незнакомых девушек с неловким интересом — почти детским, ведь ребятки давно отвыкли быть частью обычного мира, в котором не нужно “забивать слот” за три месяца вперёд, чтобы просто познакомиться.       Хотя в эту ночь, на самом деле, им никто не был нужен — кроме друг друга. Банчан шёл чуть позади, будто пытался осознать их шаги, запомнить тембр голосов, их смех, их живые глаза. Вскоре старшие — кроме двух австралийцев — уйдут в армию. Один за другим, как домино, падая в долгую, необходимую разлуку. Остальные, возможно, займутся сольными проектами или… своей жизнью.       И его, лидера, не отпускала эта мысль: что делать дальше? Как направлять их, когда зауженное привычное “мы” больше не соберется в одну группу? Или это был совсем другой вопрос, тот, что грыз сильнее: а что делать ему, Банчанy, когда не станет “нас”? Он не знал. И впервые за много лет позволил себе не знать. Потому что эта ночь была не про решения, не про стратегию, не про очередную репетицию.       Они вошли в последний открытый бар, словно в убежище от слишком реального завтра. Лампы здесь мерцали тускло, будто вспоминая былые времена, звук со сцены отдавался глухим эхом, а за стойкой спал на скрещённых руках единственный бармен. Пространство дышало забвением и небрежностью.       Хан, опьянённый алкоголем и ощущением абсолютной свободы, подошёл к Банчанy с походкой чеширского кота. Он преклонил колени, слегка наклонил голову — будто вручал ему невидимую корону — и вытянул руку в сторону пыльного микрофона, сиротливо торчавшего из старого караоке-аппарата.       — Ну что, шеф, — сказал он с ленивой усмешкой. — Изволите продолжить свою речь? Банчан посмотрел на него снизу вверх, как на ребёнка, который вот-вот попросит рассказать любимую сказку. Усмехнулся. Грустно, широко, с тем теплом, что остаётся только у тех, кто видел людей в самых разных состояниях — и всё равно любит. Он подошёл к стойке, взял микрофон — самый дешёвый в его жизни, потрескавшийся, будто прошедший вместе с ними все эти годы. Сделал вдох. Потом ещё один. Минута тишины — не из напряжения, а из уважения к моменту. И наконец, с хрипотцой, будто голос сам выбирал, с чего начать, произнёс:       — Ребят, я благодарен. И, если по-честному… напуган.       Было ощущение, что даже стены замерли. Минуту назад помещение гудело пьяным весельем, шутками, всплесками воспоминаний. Но стоило Банчанy заговорить, как всё это схлопнулось. Остальные, даже самые развязные, остекленели — будто чья-то рука сжала их внутренности.       — Я уже говорил это на нашем последнем концерте, но хочу подчеркнуть ещё раз, — продолжил он. — Это не я вас выбрал. Это судьба. Она подбросила мне не шанс, а дар — быть с вами. Стать тем, кого вы знаете как “лидера”. Без вас, правда, я не знаю, как бы жил дальше. Вы дали мне смысл. Вы — мой мир. И, как любой родитель, я сейчас чувствую эту тупую, режущую боль: как это — отпускать своих птенцов?       Он усмехнулся, уже сквозь слёзы.       — Хотя… какие вы, к чёрту, птенцы? Каждый из вас — взрослый мужчина, сильный, с характером, с историей. И я был не просто счастлив, я был почтён — быть вашим лидером. Быть частью этого состава.       И тогда плакал не только Феликс. Тогда плакали все. Хан и Хенджин прикрыли лицо рукой, Сынмин отвернулся к стене, Чанбин шмыгал носом, не пытаясь делать вид. Даже Лино, обычно холодный в своих эмоциях, просто уткнулся в стол, скрывая глаза, а из-под стола были слышны пьяные почти мяукающие скуления.       Банчан вытер слёзы тыльной стороной руки — быстро, как будто хотел сохранить лицо — и поднял бокал. Остальные подхватили, один за другим, без лишних слов, как в последнем акте пьесы, когда уже не нужен текст — всё сказано.       Вскоре, когда пиво закончилось, а чипсы и креветки стали тёплыми и липкими, они просто сидели, растягивая вечер. Говорили о глупостях, смеялись над тем, что уже не имело значения, потому что знали — утро будет другим. Впервые по-настоящему другим. И вот в этот самый момент, когда время уже начинало растворяться, к ним подошла женщина. Лет сорока с хвостиком, в пальто. Её взгляд был мягким, но целенаправленным. Она остановилась перед их столом.       — Я тут случайно подслушала вас, — произнесла она, почти шёпотом, но в этом шёпоте было что-то пророческое, как будто не она подошла к ним, а вечер сам привёл её. Обычно в таких ситуациях Stray Kids мгновенно закрывались. Каждый из них, по-своему, годами учился выстраивать стену между собой и «внешним». Они знали цену внимания, знали, как оно может быть липким, требовательным, разрушительным. Но сейчас… никто не отпрянул, не вставил между ними и женщиной дежурную улыбку. Они просто подняли усталые глаза на нее, молча ожидая продолжения.       — Ребята, вижу, у вас наступает новый этап. Я была тронута вашей речью, — женщина бросила быстрый взгляд на Банчана и снова оглядела всех. — Хотите… я погадаю вам? Из сумки, поношенной, с натёртыми краями, она извлекла колоду таро. Карты были старые, местами с заломленными углами, с изображениями, будто выцветшими от времени и прикосновений.       В этот момент Чанбин, который обычно отмалчивался в подобные минуты, не дожидаясь ничьего взгляда, ударил кулаком по деревянному столу, так что стаканы звякнули, и произнёс с вызовом, словно бросал кость судьбе:       — ДА.       Он сказал это громко, точно давно ждал момента, когда кто-то, наконец, предложит ответ — или хотя бы попытку ответа — на всё, что крутилось в головах этих восьми, уже не мальчиков, но ещё не свободных мужчин. И время в баре снова застыло.