Will you let me in?...

      Уэнсдей Аддамс всегда была образцом спокойствия и холода. Мир для неё представлял собой набор фактов, эмоций - лишь досадное недоразумение. Улыбнуться? Зачем, когда можно просто выразить презрение одним лишь взглядом. Общение? Излишнее. Она больше предпочитала наблюдать, анализировать и, по возможности, избегать. Её слова всегда были точны, безжалостны и прямолинейны, словно хирургические скальпели, вскрывающие суть вещей.       Совсем недавно, по какой-то непонятной причине, она решила покинуть уютную мрачность своего дома и перебраться в город. Называя это «необходимостью для дальнейшего изучения человеческой глупости в её естественной среде обитания», она сняла однокомнатную квартиру. Обычное, ничем не примечательное жилище, где единственной изюминкой был постоянно капающий кран, символизирующий тщетность любых попыток достичь совершенства. И, конечно же, для поддержания этого скромного существования она устроилась на работу баристой. В кафе, где пахло слишком сладко, а люди улыбались слишком много. Уже слишком много минусов. В свой первый рабочий день она, как и ожидалось, столкнулась с местным персонажем. Вторым баристой оказался некий Тайлер Галпин. Описание его звучало так: «милый», «добрый», «терпеливый». Уэнсдей сразу же легко бы добавила: «назойливый», «слишком липкий» и «предсказуемый». Он, очевидно, считал своим долгом интеграцию новенькой в коллектив. Его попытки контактировать с Уэнсдей и подружиться были предсказуемы и столь же утомительны.       — Утро, Уэнсдей! — пропел он, протирая стойку с энтузиазмом, граничащим с истерией. Уэнсдей, не отрываясь от выкладки стаканчиков, лишь бросила на него взгляд, полный скепсиса.       — Доброта - слабость, — процедила она, не повышая голоса, но в её тоне звучала ледяная уверенность. — А терпение - лишь отсрочка разочарования.       Тайлер, однако, не унимался. Он пытался шутить, рассказывать байки о прошлых сменах, даже предлагал кофе за счёт заведения. Каждое его действие, каждое слово было направлено на то, чтобы сломать её ледяную броню, проникнуть в её мир.       — Тебе, наверное, сложно одной в чужом городе, да? — спросил он, наклоняясь к ней, словно делясь великой тайной.       Уэнсдей лишь медленно подняла взгляд.       — Город - просто скопление людей, одержимых идеей цивилизации, — ответила она. — А одиночество - единственное состояние, в котором можно сохранить ясность ума. Если, конечно, этот ум ещё не поглощён мелкими человеческими привязанностями.       Она предпочитала держаться дальше от людей. Ведь она знала: стоит только позволить кому-то подобраться слишком близко, стоит лишь позволить этим несущественным чувствам проникнуть в её жизнь, как дальше будет сложнее. Ей не нужны были все эти чувства, прелюдии и прочее. Всё это было лишь ненужным шумом, отвлекающим от главного - от самой себя. Она была самодостаточна, а любой, кто пытался привнести в её жизнь яркие краски, рисковал лишь оказаться закрашенным в её привычные мрачные тона. Тайлер, с его излишней жизнерадостностью, был всего лишь очередным ярким пятном, которое она с удовольствием бы стёрла.       Внезапно, словно по команде, кафе наполнилось людьми. Наплыв клиентов был таким, что воздух стал плотным от запахов кофе, молока и нервозности. Тайлер, этот неугомонный источник оптимизма, носился за стойкой, словно загнанный кролик, пытаясь одновременно варить эспрессо, взбивать молоко и принимать заказы. Его движения были быстрыми, но хаотичными, каждое действие сопровождалось его фирменной, слегка суетливой улыбкой.       Уэнсдей же двигалась спокойно и неторопливо, словно машина, выполняющая отлаженный алгоритм. Её руки двигались с отточенной точностью, пальцы ловко управлялись с кофемашиной, а взгляд оставался неизменно сдержанным. Она успевала всё, но без малейшего проявления эмоций, что, казалось, ещё больше раздражало суетливого коллегу.       — Уэнсдей, ты как всегда... Как будто на тебе время остановилось, — выдохнул Тайлер, протискиваясь мимо неё с подносом.       — Время - это лишь концепция, — без тени иронии ответила Уэнсдей, наливая молоко в чашку. — Важно лишь эффективное распределение ресурсов.       Иногда они перекидывались фразами. Он задавал вопросы, полные наивной любознательности, а она отвечала просто и очень кратко, с едва уловимой надеждой, что этот парень наконец-то отстанет.       — Сегодня наплыв, да? Кажется, полгорода решило выпить кофе одновременно, — пытался он снова завязать разговор.       — У большинства людей отсутствуют внутренние сдерживающие механизмы, — была её единственная реплика.       Поток людей не иссякал. И вот Уэнсдей повернулась к очередному клиенту, чтобы принять заказ. Перед ней стоял мужчина, чьё лицо было излишне расслабленным, а взгляд - наглым. Он явно решил, что её отстранённость - это приглашение к игривости.       — Привет, красавица, — промурлыкал он, протягивая ей купюру. — Могу я получить твой номер телефона вместе с этим кофе?       Уэнсдей, не моргнув глазом, взяла купюру. Вместо того чтобы произнести отказ, который, скорее всего, был бы проигнорирован, она взяла маленький блокнот, быстро написала на нём рандомные цифры и, не глядя, отдала ему.       — Ваш заказ, — произнесла она с той же холодной вежливостью, — и сдачу. Надеюсь, вы не станете тратить её на бесполезные попытки связи.       Она даже не дождалась, пока он уйдет из кафе, чтобы поправить свой фартук, ощущение чужой, незваной близости было слишком отвратительным.       И в этот самый момент, когда мир снова начал приходить к своему обычному, скучному состоянию, дверь кафе распахнулась. Вошла Энид Синклер. Она была ярким пятном в этом сером дне, словно случайный всплеск цвета в монохромной картине. Одета она была в свободные белые брюки, в которые была заправлена светло-розовая свободная рубашка с засученными рукавами. На голове - тонкая, но обычная белая шапка, из-под которой выглядывали белые пряди, с правой стороны покрашенные в светло-розовый с голубым цветом, а с другой - так же. Волосы были подстрижены чуть выше плеч. Через плечо у неё висела тёмно-бежевая сумка, из которой торчало какое-то оборудование от фотоаппарата. Уэнсдей, не будучи знакомой с ней, сразу же подметила, что та фотограф. Её присутствие было настолько ярким, что казалось, будто она излучает свой собственный свет.       Энид, как и положено, сразу осветила Уэнсдей яркой улыбкой, собираясь сделать заказ. Но не успела брюнетка открыть рот, как её, словно невидимым барьером, оттеснил Тайлер. Он, видимо, почувствовав симпатию к яркой девушке, решил перехватить инициативу.       — Привет! Я твой личный эксперт по кофе! — затараторил он, подходя к Энид. Энид, однако, была не из тех, кто легко отвлекается. Она нахмурилась, её улыбка мгновенно угасла.       — Извините, — сказала она, немного отстраняясь от навязчивого бариста. — Я хотела бы, чтобы меня обслужила… — она посмотрела на Уэнсдей, взгляд опустился на бейджик. — …Мисс Аддамс.       Уэнсдей, честно говоря, была только рада, если бы Тайлер взял заказ у Энид. Эта девушка, со всей её яркостью и чрезмерной улыбчивостью, вызывала у Аддамс лишь глухую неприязнь. Чем меньше контактов с такими экземплярами, тем лучше. Она почувствовала мимолётное облегчение, наблюдая, как Тайлер, явно разочарованный, но всё ещё с натянутой улыбкой, отступил. Возможно, его попытки подружиться с ней были обречены с самого начала, но видеть, как его оптимизм разбивается о равнодушие других, было, пожалуй, единственным, что могло вызвать у Уэнсдей подобие удовлетворения.       Момент мимолётного удовлетворения Уэнсдей от неловкости Тайлера был прерван, как и следовало ожидать, появлением ещё одного существа из мира, лишённого вкуса и здравого смысла. Яркая блондинка, та самая Энид, вернулась к стойке.       — Я буду большой латте на миндальном, пожалуйста, — произнесла она своей звонкой скороговоркой, её улыбка, казалось, могла бы осветить даже самую тёмную комнату.       Уэнсдей едва заметно закатила глаза. Эта новая одержимость миндальным молоком была для неё загадкой, граничащей с абсурдом. Половина клиентов брали одно и то же. Как будто у них всех была одна и та же пластинка, заевшая на одной ноте. «Чем миндальное молоко так полюбилось среди людей?» — пронеслось в её голове. Уэнсдей же, наоборот, не любила вкус сладости. Ей был ближе горький, но насыщенный кофе, который не пытался скрыть свою истинную сущность за приторными оттенками.       — Большой латте на миндальном. Записала, — её голос был ровным, без тени энтузиазма.       Энид, казалось, искала повода для общения, ведь она впервые видела Уэнсдей в этом кафе, хотя, как выяснилось, довольно часто ходила сюда.       — Я тебя раньше здесь не видела, — начала она. — Ты новенькая, да? Я Энид.       Уэнсдей отвечала сухими и краткими ответами, не особо заинтересованная в поддержании диалога. Её целью было выполнить свою работу и как можно быстрее вернуться к своим мыслям. Она сделала кофе, её движения были отточенными, несмотря на внутреннее раздражение.       — Вот ваш... Э-э... — Уэнсдей посмотрела на чашку, где её рука автоматически написала имя на латыни, но потом, увидев, что Энид явно ожидала чего-то более личного, быстро начиркала своим красивым почерком на чашке имя «Энид».       Энид ярко улыбнулась, принимая свой напиток.       — Спасибо! Очень приятно познакомиться! — сказала она, и её улыбка, казалось, стала ещё шире.       — Взаимность не предполагается, — прозвучал её ответ, но Энид, кажется, даже не заметила колкости или же просто проигнорировала её.       Энид забрала кофе и, мягко попрощавшись, вышла из кафе. Уэнсдей, машинально посмотрев в окно, увидела, как та со всех ног побежала куда-то. Её яркая фигура быстро удалялась по улице. «Может, опаздывала на съёмку?» — подумала Уэнсдей, уже переключаясь на следующего клиента. Этот короткий, но назойливый эпизод оставил лишь лёгкий след раздражения, который, как и всё остальное, скоро должен был раствориться в её привычном спокойствии.       Начался настоящий ад. Не тот, который описывают в религиозных текстах, а тот, который создаётся из монотонности, навязчивости и избытка цвета. Уэнсдей работала неделю на неделю, с четверга по четверг, и это означало, что каждый день ей предстояло терпеть эту раздражающую, до боли в глазах, яркую личность Энид. Энид, словно солнечный зайчик, внезапно поселившийся в сумрачном подвале, приходила в кафе каждый день. Её образы менялись, но постоянным оставалось одно - до боли в глазах яркие цвета. Сегодня это могли быть оранжевые штаны с фиолетовой блузой, завтра - салатовое платье с зелёным шарфом, послезавтра - жёлтый костюм с голубыми туфлями. Уэнсдей не могла понять, откуда черпает Энид это нескончаемое вдохновение для столь кричащих сочетаний.       Однажды, не в силах больше выносить это цветочное нашествие, Уэнсдей попыталась переложить ответственность.       — Дэй, — обратилась она к другому коллеге, который, в отличие от Тайлера, был более молчалив и, к счастью, не так одержим добротой. — Не мог бы ты обслужить её? — она кивнула в сторону двери, где как раз появилась очередная яркая фигура.       Но Энид всегда просила, чтобы заказ взяла исключительно Уэнсдей. Её улыбка становилась ещё шире, когда она обращалась напрямую к ней, словно выбирая свою жертву.       — О, Уэнс! Привет! Я опять здесь, — её голос звучал так, будто она видела лучшего друга. — Я буду свой обычный латте на миндальном, пожалуйста. И знаешь, сегодня я в настроении...       Уэнсдей лишь в очередной раз едва заметно закатила глаза, но молча кивнула.       И под конец рабочей недели, к этому самому четвергу, произошло нечто странное. Уэнсдей начала привыкать к этой раздражающей личности. Яркие цвета, которые ещё недавно вызывали у неё желание спрятаться под стойку, теперь не вызывали такой острой неприязни. Они стали частью рутины, предсказуемым элементом её рабочего дня. Возможно, мозг Уэнсдей, будучи поразительно адаптивным, просто пометил Энид как «незначительный раздражитель, не требующий серьёзной реакции».       И тут началось время, когда дождь идет буквально всегда. Небеса будто решили устроить всеобщий потоп. Утром ты встаёшь, идёшь на работу - попадаешь под дождь. Уходишь с работы - попадаешь под дождь. Если каким-то чудом тебе удалось добраться до работы сухим, то весь день ты слышишь вечные стуки капель в окно со всех сторон, а после смены, конечно же, обязательно попадёшь под дождь.       Уэнсдей, живя не на широкую ногу, испытывала существенные неудобства. Её скромный бюджет не позволял ей покупать лишние вещи, вроде зонта, да и она сама не считала его чем-то необходимим. Она рассчитывала вещи с собой так, чтобы спокойно прожить месяц, ожидая, что затем ситуация станет лучше. Но эта постоянная влажность, это бесконечное высыхание одежды порядком её раздражало. Приходилось постоянно сушить одежду, вытирать пол под сушилкой от воды, где капли неизбежно скапливались. Если какая-то вещь до завтра не высыхала, то ей приходилось одевать другое, а одежды у Уэнсдей было не так много, чтобы позволить себе такие промахи. Этот постоянный цикл влажности и высыхания, этот запах мокрой ткани становился ещё одним, куда более осязаемым раздражителем, чем любая, даже самая яркая личность.       Было полдвенадцатого ночи, а точнее, уже перевалило за одиннадцать часов, когда смена Уэнсдей закончилась. Она вышла из кафе, окунувшись в кромешную тьму, которая, казалось, лишь усиливалась проливным дождём. На ней была её привычная, минималистичная одежда: чёрная толстовка и чёрные брюки. Поверх толстовки - тонкая чёрно-серая ветровка без капюшона. Голова оставалась незащищённой, открытой всем капризам стихии.       Дождь лил как из ведра, обрушивая на землю тонны воды. Гром гремел так громко, что даже привычная к мраку Уэнсдей не могла не вздрогнуть. Каждый раз, когда молния рассекала небо, на мгновение освещая улицы, становилось видно, как потоки воды превращают тротуары в бурные реки. Уэнсдей насквозь промокла. Подошва её кед, теперь совершенно бесполезная в таком ливне, скрипела при каждом шаге, издавая противный звук. Она чувствовала, как в её кедах булькала вода, поднимаясь всё выше, пропитывая носки и вызывая неприятное ощущение скользкой, холодной субстанции.       Но сквозь этот всепоглощающий шум - громкий дождь и шипение в ушах - до Уэнсдей донеслось что-то иное. Сначала еле слышное, потом чуть более отчётливое. Слабое тявканье и скуление, доносившееся из тёмного переулка.       Уэнсдей остановилась. Её естественная реакция - проигнорировать любой посторонний шум, не имеющий отношения к её собственным планам. Но этот звук был другим. Он был наполнен таким отчаянием, такой беспомощностью, что даже её холодный рассудок заставил её нахмуриться.       Мгновение она колебалась. Инстинкт самосохранения, привычка избегать любых контактов, любые потенциальные проблемы - всё это кричало «иди дальше». Но что-то в этом скулёже, в этой беззащитности заставило её сделать шаг. Потом всё-таки вошла в переулок, её шаги теперь были осторожнее, направленные к коробке, из которой доносился этот жалобный звук. Коробка была мокрая, промозглая, как и всё вокруг. Уэнсдей, тяжело вздохнув, присела и открыла её. Перед её глазами предстала картина, которая хоть и не вызвала бурного восторга, но заставила её брови снова сойтись на переносице. В коробке лежал маленький белоснежный ретривер. Он был весь мокрый, его шерсть, обычно пушистая и жизнерадостная, теперь выглядела как прилизанный глист. Его глазки, полные страха и отчаяния, смотрели на Уэнсдей.       Стоило ей открыть коробку, как щенок, словно увидев спасение, сразу начал скулить, пробуя встать на две лапки. Он был настолько слаб и мокр, что едва держался, но его решимость была поразительной. Он, шатаясь, запрыгнул на колени к Уэнсдей.       Уэнсдей пару мгновений мешкалась. Её руки, привыкшие к холодным поверхностям и острым предметам, казались неуместными на мягкой, мокрой шерсти. Но этот маленький комок мокрой жизни, который так отчаянно искал тепла и защиты, вызвал в ней что-то, что она сама не могла до конца объяснить. Возможно, это была банальная жалость, возможно, осознание того, что этот щенок не виноват в своём плачевном положении.       — Ну что ты, — тихо сказала она, скорее себе, чем щенку. — Ты тоже попал под этот кошмар.       Потом она вздохнула, но это был вздох не отчаяния, а скорее смирения. Она аккуратно сунула мокрого щенка за пазуху, защищая его от дождя. Её собственная одежда была уже насквозь мокрой, так что, казалось, от мокрого щенка хуже не станет. Это было просто ещё одно мокрое существо, оказавшееся на её пути в эту ужасную ночь.       Уэнсдей, придерживая одной рукой маленького мокрого пассажира, зажатого под ветровкой, другой рукой крепко закрывала карман в брюках, где лежал телефон. В такое время и в таком состоянии любая поломка техники была бы катастрофой. На ремонт телефона у неё точно не будет времени. И мысль о необходимости искать мастера и тратить на это драгоценное время вызывала лишь новое раздражение.       Она встала и быстрым шагом пошла дальше по дороге, её кеды продолжали противно скрипеть, а вода плескалась внутри. Но стихия, казалось, только набирала силу. Дождь хлынул с такой силой, что было ощущение, будто по её голове барабанят палочками для барабанов. Уэнсдей прищурилась и напряглась, когда ветер усилился, буквально сбивая её с ног. Она была невысокой, весила не так уж и много, и в этот момент ей казалось, что ветер вот-вот унесёт её с собой. Однако, прежде чем стихия успела совершить это злодеяние, в следующее мгновение она услышала гудок машины. Звук был резким, близким. Затем какой-то хлопок, и тут же почувствовала руку на талии, которая сразу подтолкнула её в сторону. Инстинктивно Уэнсдей бросилась вперёд, избегая чего-то, что было скрыто во мраке.       И вот, через пару секунд, мокрая до нитки, с хмурым выражением лица, Уэнсдей оказалась на переднем пассажирском чужой не слишком дорогой машины. Салон был забит запахом пластика и какой-то сладкой отдушки, что лишь усиливало её раздражение. И тут, словно по иронии судьбы, через пару секунд на водительское сиденье села... Энид Синклер.       Уэнсдей уставилась на неё, её мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Глаза Энид, привычно яркие, выражали смесь облегчения и праведного гнева.       — Ты что творишь?! — начала она, её голос, обычно звонкий, сейчас звучал с нотками возмущения. — Ходить по улице в такую погоду и время! Ты же простудиться можешь! Я тебя чуть не сбила!       Уэнсдей, несмотря на всю абсурдность ситуации, почувствовала, как к её обычному раздражению добавилось ещё и недоумение.       — Я шла домой, — ответила она, стараясь не показывать, насколько она промокла и как её трясёт от холода. — А ты, я смотрю, решила поиграть в спасателя, при этом чуть не став причиной моей дальнейшей транспортировки.       Энид, услышав это, лишь покачала головой, её брови ещё сильнее сошлись.       — Ну и характер у тебя, Уэнс! Тебя же сдуть может, а ты всё равно упорно идёшь, это же просто безумие! — она завела машину, и салон наполнился звуками мотора, которые, казалось, заглушили даже шум дождя. — Садись поудобнее. Или, по крайней мере, постарайся не простудиться. А то мне придётся тебя потом ещё и лечить.       Уэнсдей лишь молча наблюдала за ней, чувствуя, как холод проникает всё глубже, но в то же время признавая, что, возможно, этот внезапный поворот событий был не так уж и плох. По крайней мере, теперь у неё была крыша над головой и, что ещё более странно, забота этой невыносимо яркой личности.       — Куда тебе? — спросила Энид, выруливая из потока дождя на более спокойную улицу.       Уэнсдей, всё ещё сжимая в себе маленького, промокшего пассажира, назвала свой район.       Энид слегка удивилась, услышав его. Это было не то место, где, по её мнению, мог бы жить такой сдержанный и, казалось бы, не склонный к компромиссам человек, как Уэнсдей. Это было недалеко, но это место было дешёвым. Там почти никто не жил, а арендодатели там те ещё мудаки. Но, несмотря на свои мысли, Энид просто кивнула и поехала по названному адресу, её обычное радушие не позволяло ей осуждать чужой выбор.       Во время поездки Энид заметила, что Уэнсдей что-то молча держит под ветровкой. Это было странно, учитывая её обычную отстранённость. Энид слегка нахмурилась, спросив об этом:       — Уэнс, ты там что-то прячешь? Всё в порядке?       Уэнсдей, не выражая никаких эмоций, лишь равнодушно показала дрожащего от холода щенка.       Энид удивилась сильнее. За то время, что она видела Уэнсдей в кафе, та была всегда холодной и отстранённой, казалось, её мир состоял только из чёрно-белых тонов. А тут вдруг решила спасти щенка. Это было настолько нетипично, что Энид не могла скрыть своего удивления.       Глаза Энид загорелись, когда она увидела щенка. Её лицо осветила взволнованная улыбка.       — О, боже, ты его спасла! Какой милашка! — воскликнула она, её голос наполнился искренним восхищением. — Он весь промокший! Бедняжка...       Уэнсдей лишь пожала плечами, её взгляд был всё таким же ровным, но в нём теперь читалось что-то едва уловимое - может быть, доля удовлетворения от того, что её действие вызвало такую бурную реакцию.       — Я просто не могла его там оставить, — коротко ответила она, не вдаваясь в подробности. И вот, как ни странно, наконец их разговор завязался. — Ты же фотограф, да? — спросила Уэнсдей, вспомнив свои первые наблюдения.       — Да, — радостно ответила Энид. — Я как раз занимаюсь туризмом, фотографирую их на память. Наша местность ведь очень живописная, а иностранцы любят увековечить свои впечатления. У меня, знаешь, своя фишка - я могу придумать сюжет, сделать так, чтобы фотографии были не просто картинками, а целыми историями.       Уэнсдей слушала и, к своему удивлению, обнаружила, что ей это... Интересно?       — Значит, ты неплохо зарабатываешь? — уточнила она.       — Ну, я не жалуюсь, — Энид улыбнулась, её глаза сияли. — Зарабатываю достаточно, чтобы позволить себе эту малышку, — она похлопала по приборной панели. — И чтобы покупать кофе в вашем замечательном кафе.       Уэнсдей кивнула. Она также узнала, что Энид живёт недалеко от кафе, в котором работает Уэнсдей, поэтому часто ходит туда. Это, конечно, не объясняло её настойчивость в выборе Уэнсдей в качестве бариста, но всё же.       — А ты? — спросила Энид, переключив внимание на Уэнсдей. — Я разузнала, что ты не очень ладишь с компанией отца. Хочешь добиться всего сама, да?       Уэнсдей на мгновение замерла. Это было слишком личное, но в то же время, в этой машине, под этим проливным дождём, рядом с этой неожиданно дружелюбной девушкой, она почувствовала, что может позволить себе немного открытости.       — Да, — коротко ответила Уэнсдей, — Я предпочитаю полагаться только на себя.       Энид, вместо того чтобы продолжать расспросы, лишь мягко улыбнулась.       — Это правильно. Самое главное - верить в себя. И знаешь, вот этого малыша ты тоже спасла, а это уже кое-что значит.       Уэнсдей посмотрела на щенка, который, уткнувшись в её толстовку, наконец-то перестал дрожать.       Машина остановилась у подъезда Уэнсдей, окрашенного в цвета ночного города. Дождь не прекращался, его монотонный шум теперь казался ещё более оглушительным после нескольких минут относительной тишины в салоне. Уэнсдей вылезла из машины, ощущая, как холод проникает сквозь её мокрую одежду.       — Спасибо, — её голос прозвучал сухо, но, возможно, в нём проскользнула тень благодарности, которую она сама бы не признала.       Но Энид вышла следом, её яркая сущность, казалось, даже дождь не мог приглушить. Она держала в руках серое пальто. Оно было, как и вся её одежда, нейтральным, но в данный момент казалось чем-то драгоценным. С улыбкой, которая, казалось, излучалась изнутри, Энид накинула его на плечи Уэнсдей. Уэнсдей, застигнутая врасплох, нахмурилась. Её первой реакцией было попытаться вернуть его. Этот акт заботы, такой нехарактерный, был слишком чуждым.       — Не нужно, — попыталась она, протягивая руку, чтобы снять пальто.       Но Энид уже была в машине, её яркая фигура мелькнула за стеклом.       — Не простудись! — крикнула она напоследок, и машина, словно испугавшись собственного великодушия, быстро скрылась в дожде. Уэнсдей осталась стоять одна, окутанная серым пальто. Она вздохнула, чувствуя, как тепло медленно проникает сквозь тонкую ветровку. Это было странное ощущение, непривычное, но не неприятное. Она молча пошла домой, её шаги были уже не столь скрипучими, но всё ещё полны решимости.       Она вошла в подъезд, а затем и в свою однокомнатную квартиру. Воздух внутри казался суше, но запах мокрой одежды всё ещё витал в нём. Уэнсдей, не теряя ни минуты, сразу направилась в ванную. Её целью было как-то позаботиться о маленьком дрожащем существе, которое она принесла с собой. Она нашла какой-то тазик в ванной, поставила его на кафельный пол и набрала туда тёплой воды. Щенку, казалось, было холодно, и Уэнсдей решила, что тёплая ванна будет лучшим решением. Она аккуратно посадила его в тазик, наблюдая, как он неуверенно держится на воде.       А сама пошла к батарее, которая, к её счастью, уже была включена. На ходу снимая пальто - это было последнее, что она хотела испортить - она бросила его на батарею. Затем последовала остальная мокрая одежда: толстовка, брюки, кеды. Всё было мокрым, холодным, и всё нуждалось в немедленном высыхании.       — Ну вот, — тихо пробормотала она, глядя на щенка, который теперь, казалось, немного расслабился в тёплой воде. — Ещё одно существо, которое нуждается в уходе. Прекрасно. Мне ведь и себя хватало, что пошло не так?       Её голос был полон сарказма, но в глубине глаз, скрытой от посторонних взглядов, возможно, мелькнула тень чего-то другого. Возможно, даже симпатии к маленькому грязному комку, шерсть которого будет во всех уголках.

***

      Вот и наступил следующий день. Четверг. Уэнсдей с чувством облегчения, которое могло бы сравниться разве что с освобождением из темницы, закрыла смену. Перед ней раскинулась целая неделя выходных - целых семь дней, когда ей не придётся варить кофе для чужих людей, слушать их пустые разговоры и мириться с их яркими нарядами.       Первые три дня Уэнсдей отсыпалась, что было совершенно несвойственно её обычному режиму. Словно после долгой битвы, её тело требовало полного восстановления. Время от времени она гуляла со щенком, которого, к своему удивлению, назвала Вещью. Этот маленький источник хаоса, казалось, был полон энергии, что контрастировало с её собственным состоянием. Он постоянно скребся в дверь и пытался выпрыгнуть в окно со второго этажа, надеясь погулять, но Уэнсдей, с присущей ей решимостью, перекрыла его попытки, начав регулярно выгуливать его на улице. К её удивлению, Вещь, казалось, был вполне доволен таким компромиссом.       Время шло, неделя прошла, и вот, как ни парадоксально, начался второй круг ада. И эта неделя была особенной, но, разумеется, не в хорошем смысле. Наоборот, наплыв клиентов был огромным. Казалось, весь город решил одновременно захотеть кофе. Времени просто не хватало, всё падало, разбивалось. Тарелки с пирожными скользили с рук, чашки разлетались вдребезги, а эспрессо-машина, казалось, начала издавать звуки, напоминающие предсмертные хрипы. Стажёры - отдельная тема.       К тому же, появились и агрессивные посетители, те самые, которые, как правило, всегда чем-то недовольны. Они требовали книгу жалоб, словно Уэнсдей лично испортила им жизнь своим существованием.       — Я хочу поговорить с менеджером! — шипела одна дама, её лицо было красным от возмущения. — Этот кофе просто отвратителен! И ваша сотрудница... Она просто...       — Я могу предложить вам книгу жалоб, — бесстрастно отвечала Уэнсдей, уже зная, что это бесполезно. — У вас там есть специально отведенное место для выражения вашего вселенского негодования.       Уэнсдей казалось, что даже она, с её железной выдержкой, скоро начнет сходить с ума. Её внутренний сарказм достиг своего апогея. Она представляла, как бросает всю эту абсурдную цирковую труппу, уходит в глухой лес и живёт отшельницей, разговаривая только с Вещью. Но был и утешителен тот факт, что скоро будет полумесячная зарплата. Это была та призрачная надежда, которая позволяла ей продолжать выполнять свои обязанности, несмотря на весь этот хаос. «Надеюсь, они принесут мне хотя бы зарплату, которая покроет расходы на новую кофемашину, которая, я уверена, развалится к следующей неделе», — пронеслось в её мыслях, когда она смахнула очередную разбитую чашку с пола. — «И, возможно, немного компенсации за моральный ущерб, причинённый чрезмерным количеством миндального молока в этом мире».       Второй раунд ада, как и предсказывал самый циничный внутренний голос Уэнсдей, принёс с собой не только ажиотаж и разлетающиеся вдребезги стаканы, но и целый букет клиентских претензий, от которых даже у самой закалённой души могли бы появиться седые волосы. Уэнсдей с лицом, выражающим лишь скупую печаль от вида закончившегося запаса кофейных зёрен, стойко терпела. Она была вынуждена выдерживать поток брани от тех, кто, казалось, считал её личным виновником всех мировых бед.       — Отвратительный кофе!       — Ваша улыбка - это просто издевательство!       — Вы специально делаете его таким невкусным, чтобы я страдал?       И это было лишь начало. Особенно «порадовали» те, кто с пеной у рта требовал увольнения и, что самое забавное, пытался добиться этого через Тайлера. Тайлер, чья главная забота в жизни, казалось, заключалась в том, чтобы придумывать новые способы подшутить над коллегами, был, разумеется, совершенно не в состоянии справиться с такой «важной» миссией. Глупо, но неважно, думала Уэнсдей, смахивая со стойки очередную крошку от круассана.       Время было два часа ночи. Бесконечный дождь, словно уставший от своего существования, продолжал свою угнетающую песнь, словно камнями бил по окнам. Уэнсдей, облачённая в свою пижаму - чёрные свободные штаны, которые, как ни странно, были единственным, что не вызывало у неё дискомфорта, и большая чёрная футболка с широким воротом, словно скорбный саван, спала на своём матрасе на полу. Этот матрас, после целого дня на ногах, когда единственным движением было механическое перемещение от кофемашины к мойке, казался ей настоящей царской постелью. Настоящая роскошь. Вещь, её новоприобретённый компаньон по несчастью, спал в ногах, свернувшись в белый шерстяной комочек, тихо посапывая, словно не подозревая о грядущих приключениях.       Внезапно, нарушая блаженное молчание ночи, раздался звонок в дверь. Первый, второй... Уэнсдей, словно медведь, выходящий из зимней спячки, проснулась уже после третьего звонка. С неохотой, словно приговорённая к каторге, она поднялась на ноги. Босыми ногами ступая по холодному полу, она ощущала, как просыпается тело, но разум ещё был погружен в остатки сна. Подойдя к двери, она уже готовилась к привычному ритуалу: сонно зевая, готовая обругать пришедшего. Её мозг, настроенный на отпор самым наглым клиентам, уже генерировал самые ядовитые фразы. Она открыла дверь, уже готовая выпустить пули с содержанием мата, но на полуслове остановилась.       На пороге, в луже дождевой воды, стояла Энид. Она была мокрой, дрожащей, как осиновый лист, её обычно яркая, жизнерадостная внешность была затмена бледностью и страхом. Её волосы, обычно уложенные в идеальную причёску, теперь были прилипшими к лицу, словно мокрые водоросли.       — Энид? — выдохнула Уэнсдей, её подготовленная тирада испарилась, как утренний туман. — Ты что, решила проверить, насколько прочны мои двери от таких вот ночных визитов? — в её голосе прозвучала непривычная нотка замешательства, перемешанная с лёгкой иронией.       Энид, с трудом удерживая равновесие, пролепетала:       — Уэнсдей... Я... Я не знаю, что делать... — её голос дрожал, и она прижалась к дверному косяку, словно тот был единственной стабильной точкой в этом безумном мире. — У меня... У меня возникла проблема... Очень большая проблема...       Уэнсдей, всё ещё не вполне оправившись от утреннего шока, смерила её взглядом.       — Проблема? — повторила она, сарказм невольно проскользнул в её голосе. — Полагаю, это как-то связано с тем, что ты стоишь здесь в два часа ночи, мокрая насквозь, вместо того чтобы быть в своей уютной постели, где, надеюсь, тебя никто не будет заставлять пить кофе с миндальным молоком.       Энид, несмотря на своё состояние, смогла выдавить слабую улыбку.       — Я... Я не могла остаться одна, Уэнс, — прошептала она, её взгляд был полон отчаяния. — Просто... Я не могла. И я подумала о тебе. Ты... Ты всегда такая... Спокойная. Ты, наверное, поймёшь.       Уэнсдей, услышав про «понять», лишь приподняла бровь. Её жизнь, наполненная мраком и тишиной, вряд ли могла быть понятна такой солнечной и хаотичной личности, как Энид.       — Да, да, конечно, — пробормотала Уэнсдей, делая шаг в сторону. Её внутренний голос, обычно полный едких комментариев, сейчас пребывал в странном оцепенении. — Только, пожалуйста, постарайся не оставить за собой кровавых следов на полу. И, если не сложно, не приноси с собой всю атмосферу дождливого кошмара.       Энид, словно получив долгожданное разрешение на вход в тайное общество, с облегчением ступила внутрь. Её улыбка, до этого бледная и почти незаметная, теперь расцвела, как утренний цветок.       — О, спасибо, Уэнс! Ты самая лучшая! — воскликнула она, отряхивая воду с волос. — Я так боялась, что ты меня не пустишь.       «И почему же, скажи на милость, я должна была тебя не пустить?» — подумала Уэнсдей, наблюдая, как Энид осматривается, словно заглядывая в логово некого загадочного существа.       — Ты, конечно, выглядишь как призрак, вызванный из небытия дождями и одиночеством, но, к счастью, я привыкла к более мрачным явлениям.       — Знаешь, — начала Энид, её голос немного окреп — Я как раз закончила долгую фотосессию. И, конечно, весь этот дождь... Я поняла, что все кафе уже закрыты. И тут я вспомнила, — она сделала паузу, её глаза снова засияли. — Никто не делает мне латте на миндальном молоке так, как это делаешь ты! Вот я и подумала... Может, ты сможешь?...       Уэнсдей закатила глаза, собираясь захлопнуть дверь. Её мысль была простой: «Латте на миндальном молоке в два часа ночи? Серьезно? Ты действительно пришла сюда за этим? Я думала, у тебя действительно «проблема», а не просто несбывшаяся мечта о идеальном напитке».       — Энид, — начала она, готовясь произнести прощальную речь. — Но я, к своему сожалению, не работаю по ночам. И поверь мне, даже если бы работала, моя зарплата не покрывает мои услуги по изготовлению эксклюзивных кофейных напитков в столь позднее время. Уходи.       Но Энид, видимо, была готова к такому повороту событий. Она поспешила остановить Уэнсдей, её улыбка не угасала, лишь немного приобрела молящий оттенок.       — Нет-нет, Уэнс, подожди! — воскликнула она, просовывая руку между дверью и косяком. — Я не просто за латте! Ну, то есть, я не против латте, но съёмки задержались, я попала под дождь, как ты видела. И я вспомнила про тебя. Мне... И я подумала, может, ты позволишь мне немного погреться? И, возможно, мы могли бы... Ну, поговорить?       Она посмотрела на Уэнсдей, её взгляд был искренним и немного виноватым.       — Впустишь? — тихо, слегка хриплым от дрожи голосом спросила девушка. На её лице цвела та же улыбка, которой она всегда поднимала настроение окружающих, хотя сейчас она выглядела немного усталой.       И что же сделала Уэнсдей? Её мозг, переваривая всю абсурдность ситуации, пришёл к неожиданному выводу. Возможно, в этой безумной ночи, под аккомпанемент дождя, присутствие этой яркой, но столь нелепой личности не было таким уж и невыносимым. Возможно, даже наоборот.       Отошла в сторону, давая пройти внутрь.       «Ну что ж, — подумала Уэнсдей, наблюдая, как Энид, словно долгожданный гость, входит в её скромное убежище. — Похоже, сегодня кто-то спит на полу. И, кто знает, возможно, ей действительно удастся у меня погреться. Или, по крайней мере, пролить на пол ещё немного воды, чтобы я могла продолжить свой перформанс «борца за чистоту». Энид вошла внутрь, придерживая дверь, чтобы не дать ей захлопнуться и не разбудить Вещь, который, казалось, уже успел погрузиться в сладкие сны. Она медленно прошлась взглядом по однокомнатной квартире, словно исследователь, ступивший на неизведанную территорию. Матрас на полу действительно был центром этой скромной вселенной. Рядом, в углу, громоздилась спортивная чёрная сумка, видавшая, наверняка, немало спортивных залов. Выцветшие занавески на окнах, казалось, были свидетелями многих ночей, когда дождь стучал по стеклу, а жизнь проходила мимо. Это было ожидаемо. Энид помнила, как подвозила Уэнсдей в этот район, и уже тогда, глядя на унылые многоэтажки, она знала, что если однажды окажется у Уэнсдей, то примерно такую картину она и увидит. Не то чтобы это разочаровывало её, скорее, добавляло какой-то мрачной, но честной реалистичности.       И тут, словно почувствовав новую энергию, Вещь проснулся. Он сразу вскочил на лапки, его маленький носик задергался, улавливая чужой запах, и он, как молния, побежал к Энид. Та, словно ожидая этого, сразу опустилась на колени, и в следующее мгновение щенок уже был в её объятиях. Он начал вылизывать её подбородок, его маленький, влажный язычок, казалось, смывал всю усталость и холод.       Уэнсдей, наблюдая за этой картиной, лишь скептически хмыкнула.       — Не перестарался ли ты с проявлением нежности, Вещь? — пробормотала она, обращаясь к щенку. Затем она повернулась к Энид, её голос стал чуть более деловым. — Переоденься во что-нибудь, — сказала она, указывая взглядом на свою пижаму. — Ты же вся мокрая. И у тебя с собой ничего, кроме сумки с фотоаппаратом? Остальное оставила в студии?       Энид, всё ещё обнимая Вещь, улыбнулась.       — Да, всё так. Мои вещи там, в студии, решили устроить себе небольшой отпуск.       Уэнсдей, не вдаваясь в дальнейшие пояснения, подошла к своему «гардеробу» - небольшой стопке сложенной одежды - и выбрала свою большую футболку и штаны, которые, как ей казалось, могли бы подойти Энид. Она постелила ей на полу одеяло, которое, по правде говоря, было единственным, что в её комнате можно было назвать «постелью», и положила туда же свои вещи.       — Вот, — протянула она одежду Энид. — Не самое модное, но сухое. И, судя по твоим размерам, должно подойти. Если нет, можешь использовать их как полотенца. Я не прихотлива.       Энид, принимая вещи, благодарно улыбнулась.       — Спасибо, Уэнс. Ты действительно... Неожиданно добрая.       — Не переоценивай это, — отрезала Уэнсдей. — Это просто инстинкт самосохранения.       Когда Энид, уже сухая и переодетая в безликую пижаму Уэнсдей, легла на приготовленное одеяло, Вещь, словно верный страж, сразу запрыгнул к ней, свернувшись у её ног, как мягкий, тёплый бронежилет. Уэнсдей уже занимала своё место на матрасе, отвернувшись к стенке, словно желая слиться с мраком комнаты. Некоторое время было молчание, нарушаемое лишь ровным дыханием Энид и тихим посапыванием Вещи. Энид, решив, что Уэнсдей, возможно, уже погрузилась в сон, всё же решила рискнуть.       — Уэнс? — тихо позвала она, её голос был едва слышен, но в нём чувствовалась явная решимость. — Ты спишь?       Уэнсдей, не поворачиваясь, лишь издала тихий, неопределённый звук, который мог означать что угодно - от согласия до полного игнорирования.       — Я просто... — продолжила Энид, набираясь смелости. — Я никогда не понимала, почему ты всегда такая... Холодная? Как будто ты живёшь в каком-то своём, особом мире, где нет места... Ну, всему этому.       Уэнсдей перевернулась на спину, её глаза устремились в потолок, где тени от дождя плясали свой танец. Она помолчала, словно взвешивая каждое слово, которое предстояло произнести, а потом, зевая, как будто ей было совершенно безразлично, села, прислонившись к стенке спиной.       — Холодная? — повторила она, её голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Это просто эффективность. Зачем тратить энергию на ненужные проявления эмоций, когда можно сосредоточиться на решении проблем? — она произнесла это так, словно объясняла теорему. — А твой... «Особый мир»... Он просто мешает.       В какой-то момент завязался разговор. Энид, не упуская возможности, подбрасывала темы, пытаясь вытащить Уэнсдей из её панциря. И сама Уэнсдей не заметила, как он перешёл не в то русло. Разговор о музыке, о фильмах, о книгах - всё казалось безобидным, пока Энид словно невзначай не заговорила о своих чувствах.       — Знаешь, Уэнс, я-я не знаю, как это правильно сказать... Но я поняла, что мне нравятся и парни, и девушки. — призналась она, её щёки слегка порозовели. — Я-я бисексуальна.       Уэнсдей, услышав это, замерла. Помедлив, она ответила:       — Я об этом не задумывалась, — её ответ был краток, как всегда. — Мне просто нравятся люди. Или не нравятся.       Она попыталась закрыть тему, видимо, чувствуя, что разговор заходит слишком далеко, в территорию, где её эффективность могла дать сбой.       Но Энид, не подумав, словно почувствовав момент, быстро села, её движения были неожиданными и резкими. Она приблизилась слишком близко к Уэнсдей, её коленки оказались между коленями Уэнсдей, а руки, упёршись в матрас, оказались по обе стороны от её талии. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       Обе замолчали, замерли. Уэнсдей, чьи глаза обычно были направлены на цель, теперь уставилась на Энид, но почему-то не отстранилась. Сама не понимала почему. В её голове, обычно такой чёткой и логичной, царил какой-то странный хаос.       И вдруг, Энид, словно выдыхая весь воздух из лёгких, тихо, едва слышно зашептала:       — Я помогу тебе определить твою ориентацию. Если захочешь остановиться, оттолкни меня.       И, не дожидаясь ответа, прижалась к губам Уэнсдей.       Поцелуй был нежным, но требовательным. Губы Энид были мягкими и тёплыми, контрастируя с холодом, который обычно окружал Уэнсдей. Уэнсдей ощутила лёгкий привкус миндального молока, который, казалось, остался на губах Энид. Её разум, обычно такой контролирующий, на мгновение отключился. Она колебалась пару секунд, её тело было готово отреагировать на инстинктивное желание отстраниться, но что-то остановило её. Возможно, это была искренность в глазах Энид, возможно, необычная для неё близость, или, может быть, просто внезапное желание испытать что-то новое. Но потом она ответила на поцелуй, её губы сначала нерешительно, а затем с возрастающей уверенностью прижались к губам Энид. Она положила одну руку на её шею, ощущая тепло её кожи, а другой рукой, словно ища опору в этом внезапном шторме чувств, зарылась пальцами в её волосы. Она чувствовала, как её сердцебиение учащается, а дыхание становится прерывистым. В этот момент она знала одно - она бы не оттолкнула Энид.