Выбирать резона нет

Он стоит перед ней. Напрочь перебитый. В оставленных окурками пятнах — кругом и сплошь. В копоти. Следах от стаканов с разнообразнейшей дрянью — и в дряни самой. Остатках. Четырёхногий. Левая задняя нога покорёжена ближе к низу. Сильно в стену врезается. Стена в ссохшихся пыльно-чернильных брызгах. От колющего удара. И неподалёку — в… Мазуте? У неё от этой удушающей сальности, в хлипком свете отблёскивающей маслистыми перемигиваниями, тугими спазмами сводит желудок. Не столько — не только — от голода. Он стоит перед ней. На трёх ногах — полноценно. Заметно кренясь в стену. С — единственным ящиком. Удивил её. Она не встречала ящики уже… Долго. Очень, очень долго. Заместо хваталки-ручки — острый обрубок. В темноте перво-наперво без воды и сна последние сутки — напомнил ей культю. Тогда — панически отпрянула. Чем того пуще раздражила это… Существо. Существо никуда не делось. В общем и целом — от неё не девалось. Она сжимала челюсти и злилась. Если не учитывать одиночный в роде своём самый простецкий факт: исключительно за счёт присутствия этого существа она до сих пор — до сих пор даже — физиологически жива. Что его самого, всего скорей, не слишком обнадёживает. Существо — двуногое; такое же мазутное — ковырялось в углу. Как это выглядело для неё. С периодическими едва отличимыми, но — металлическими отщёлкиваниями. А он — стоял пред нею. На одну ногу практически хромой. Совсем без хваталки у единственного ящика. Она упиралась и в него, и в полуспревший пол, и в ближайшую стену уже минут двадцать. Попеременно. Мышцы уставали быстро. От нагрузки их, формирующих и так косящиеся от переваливания через скалистые массивы ноги, скоро начинало как растягивать свыше порога изнутри. Распределяющимися, почти не стихающими рывками. Рывки её — не стихали тоже. Двадцать пятая минута пошла? Острый обрубок, резной сам — и от возраста и положения ставший вдобавок шершавым, драл роговые чешуйки с цепкой части ладони не меньше. Одёжкой браться — не подрасчитает и разорвёт подол накидки. Существо из угла снова оскалится — за испорченную вещь. Так же снова. Хватать поболе с начала самого оказывалось нечем. Она тянет. Прёт в свою сторону, как вручную корабль — за стальной трос. С аналогичными же продвижениями. Тонюсенькая её грудина под плотной — выданной; горной — тканью ломится затуплённой болью едва не загнанно. И отзывается уколами под крайним правым ребром — в отместку. Ящик хлопает. Со скрежетом. По промежуткам — структурированно. Даже методично. Каждые секунд примерно десять. Когда она срывает плечи особо — или ладони начинают саднить кратковременно непереносимо, — перерыв получается чуть побольше. Как и побольше — вероятность, что опрокинет она это полностью на себя. В сравнении с шансами её ящик открыть. Тяжеленный. Из облезлого тёмно-серого металла. Промышленный. В неожиданном месте. Какое для неё неожиданным не предстало. После кабачного тигля. Она превосходно вспоминает, как это было. Темнота; всё та же темнота — как всегда здесь; где хоть какая-либо смена состояния суток не имеет смысла. Более не имеет. С ядрёно-интенсивным светом. Припадочные, конвульсивно-истеричные огни. Совсем не схожи с канделябрами брата. Заворачивающиеся в овалы и спирали. Мой стаканы. Не позволяй голове кружиться — стой и мой стаканы. Оно кричало окончательно истошно. Или существо женского пола, или ребёнок — или существо женского пола в детском возрасте; она усвоила скоропалительно: здесь зачастую точно так же смысл попыток отделять детей от взрослых и наоборот теряется за мгновение — как и рога от ног, хвостов или лбов. Или третей лбов. Оно было там тоже. В сплошняковской неразберихе рогов, ног, хвостов и лбов. Заволочённое из-за ящиков с провиантом, какие отмечало обрывчивыми символами-галками. Доотмечать не успело. С настолько высоким, перешедшим в лихорадочный визг голосом. Ей казалось — по нему даже младше её семнадцатилетней дочери. А дочь её теперь… Не смей. Открывай ящик. Стой и открывай ящик. И — оно кричало не так долго; просто заткнули рот — или добили в зубы; она не выяснила. Не отрывалась от стаканов. Не смотрела. Пока всё не закончилось. Стаканы не мыла тоже. Выронила два сразу из ходуном ходящих ладоней — когда всё закончилось. Она знала, как ощущается материал, из какого изготовлен облезлый промышленный ящик. Из такого же — был притащенный в кабак рабочими литейного завода неподалёку и ими же и вышвырнутый тигель. Хозяин после двух напрочь расколовшихся стаканов почти опрокинул его ей на макушку. Ладонь изнутри колет. Кератин сцарапывается продольными линиями. Она плотнее сводит пальцы. Ящик долбится сюда и обратно, как часовой маятник. Металлическое что-то начинает всё расшатываться целиком. Её встрёпанное тельце под пыльной накидкой мечется всего лишь в двух направлениях. Жжённый след кругом запястья прорезает сконцентрированной болью. Не заживает. Существо с рогами сказало — и не заживёт. Не закроется заново — тоже. Сказало примерно: напрочь спалённое мясо. Не вырастут обратно твои перья. Не из чего теперь расти. Будь благодарна — удивительным образом не загноилось всё сразу на месте. Пока. Она хотела его ударить. Постоянно этого хочет. Полностью бесполезно. Подхватила зато компенсации в форме — отскакивания от факелов. Костров. Каминов. Зажигалок. И — размашистую колотучку от любого отзвука собственного воя. Как мерцал и поблёскивал в теперь несходящем мраке огонь. Как она рыдала и вопила — при обрушении балки рядом еле вырвав запястье. Слишком поздно. Закричала заново — сейчас. Отшатнулась от металлической груды; груда подалась вперёд — кренясь к боку того больше; вломившись в забрызганные доски тремя сохранёнными ногами. Гулко и зычно завалилась обратно. Тараня стену. Ящик раскатисто лязгнул. Отщёлкивания из угла оборвались стремительно. Она заметила. Периферией. Мимолётный рывок ладони. Прижать к виску. Безусловный рефлекс. Сразу же осознанно подавленный. Мигрень. Длительная. Её хлюпаньям — не противопоставляемая. Для такой мигрени весь её ящичек вместе с финальным бряканьем ею металла — скорее металлом её — как поступательно выдирать мозги фрагментарно штопором. Добавочно — заключительным аккордом как топором в самое темя. Надолго хватило. Сороковая минута шла? Оно не то, что «подходит». Подаётся. Сокращая расстояние всё столь же моментально. Напоминает выверенный бросок. Она почти уверена — он и есть. Челюсти сжимает сильнее. Ладонь в перчатке. Всегда так. Второй рывок в чёрной полоске, как мазут — как в закоулке; когда существо это схватило её. С извечной отныне теменью. К тому времени бежала уже долго — и без любого, хотя бы малейшего представления, к чему; замечательно осознавая — от чего. Подальше от барачной резни. Сукровичная лапша. Соль по текстилю — не разобрать, в каком цвете. Комбинацией каких цветов становилась. Соль из щеки. Спьяну промазали — мимо глаза. Она узнала голос. Специфический. Не хрипящий или скрежещущий. Значительно ближе к… Потрескивающему. Как дезинфицирующий раствор на крови. Так тихо-тихо. Она тогда досконально испытала значение этих выражений: о том, как ступенчато леденеет пустой желудок. Не поверило в инсценированную гибель. Разыскало её. Сволочь. Как она рвалась из одной его хватки. Всего-то. Как изворачивала себе запястье. Поразительно совпало — не то, что спалено. Бесполезно. Она билась в чёрную стену, как теперь — у лязгающего ящика с культёй. Без единого результата. Никаких шансов изначально. И всё ещё физиологически жива — исключительно из-за… Знакомый лязг. Уже не протяжный; совершенно не схожий с попытками её. Единичный. Существо исчезает так же мгновенно. Обратно. Щёлкает заново чем бы то ни было своим. Она не глядит на него. Пальцы вместе сцепить трудно — сами себе мандражом мешаются. Меньше, чем за пять секунд. Первым же движением. Внутри валяется переляпанный стакан. Она ощущает, как подёргивает запястье. Не опалённое. То, за какое её держало. …И отпустило — и её, и её запредельный валютный долг — исключительно из-за этого сумасшедшего, накиданного бреда. Какой всерьёз считало оно своим наиглавнейшим стремлением — с самым непробиваемым упрямством. Паскуда — вперяется в затылок ей заточенным клином. Спятившая и этим же одержимая. Вот и есть — это существо. Она хочет его ударить. Бесполезно. Брат бы сыронизировал. И над накиданным бредом, и над ней. Брат часто иронизировал — какое название этому дал — над ней. Часто — с ладонью на внутренней стороне бедра. Ладонью — крепкой. Какая троекратно часто сжималась. До двадцати лет. А дочери её вот только исполнилось семнадцать — незадолго до… Не смей. Лихорадочно в лоб. Такой ржавчиной. Как в знойной хибарке, куда пролезло это паскудное существо — со своим омерзительным прицелом; когда не нашло там очередного клиента — абсурд, какой же накиданный бред. Клиента заказали раньше, чем заказал клиент. Нашло — изгладываемую червяками тушу. По пути, сказало существо. Она хотела его ударить. Чего заместо — её просто затошнило. В отличие от червяков, ей есть тогда было нечего; поэтому — всего-навсего желудочным соком. Несло — не трупным смрадом. Не её тошнотой — даже. Ржавчиной. Тем ржавым туманом, какой стелется над высушенною степью; землёю, мумифицированной заживо ещё до того, как темно стало бесповоротно. Землю поливает соль. Как в барачной резне. Обильнее. Чаще. И — как пропитывается соляное поприще… Существо мчалось через степь. Над жилетами и касками били «отбой». Ржавый туман больше не вышел из памяти. Вместе с одним всего лишь разом, когда существо это едва опустило ворот при ней. Обработать. Горло у верха оторвали. То, что увидела она абсолютно случайно всего единственный раз, оказалось описываемо незамысловато: впечатавшаяся борозда, какие остаются от неудавшегося повешения. Ржавый туман больше не вышел из памяти с эшафотом попарно. Вместе с над этим — канделябрами брата, под которыми ходил он в орденах, бряцая ими; как звенели и переливались они тонкими мелодиями — знаки всех его заслуг; когда ладонь его ложилась ей на внутреннюю часть бедра. С возраста чуть меньшего, чем сейчас её дочери… Мандраж. Нарезающая трясучка. Стакан — как в кабаке. Изляпанный. Негде отмыть. Ноги расползаются. Манекен с сегментацией конечностей. Помешанная сволочь. Такой ржавчиной в виски. Представляется не существо; представляется лицо её — с таким же голым барачным шрамом сквозь перья на щеке; нацело глубоко вырезанная кожа. Сложившаяся после в искажённое шоком и оцепенением лицо дочери. Глаза заволакивает; она хватает стакан; стакан отскакивает от холодеющих пальцев и вмазывается в гниющий пол от пролома вниз не поодаль. Разлетается — вдребезги. Существо с мигренью в углу издаёт низкий, пресечённый звук. Сознательное подавление вербального проявления крайней степени раздражения. Бросок её собою наружу — не выверенный приём; протаскивание собственным тоненьким тельцем. Со всем сфокусированным вниманием на том, чтоб не расшибить лоб о занозные доски дверей. — Какая отважная, справедливая цель, — шипит она с переходом в неподвластный ей хрип. — Наивысшее благо. С таким весомым всеобщим аргументом. Ярость и возмущение брошенной крошечной вещицы. Паскуда. Одержимый. Катись в бездну. Катись в самую лютую возможную бездну. Её тонюсенькая тушка выпадает на неотёсанную косящуюся лестницу, уходящую со второго этажа. Вот и всё. ___ Темень не проходит. С чего бы. Лампа над крыльцом дрожит. Из темени, сверху, на них глядит глаз. Она не знает, было ли так ранее; или сделалось недавно только. Чтобы посреди чадных туч висел глаз. Без чего-либо ещё. Существо с рогами никак о нём не высказывалось — существо с рогами вообще почти ни о чём кругом её и себя никогда не высказывалось. Самостоятельно она не спрашивала тоже. Рыжая даль. Зной. Даже посреди ночи. Когда «ночь» можно было так звать. Гораздо южней — нефтянокачка. «Нефтевыкачивалка» — окажется уместней. Ветры песчаные. Несут ей солончак и сажу в лицо в двух шагах от входа обратно. Моргать трудно. Она смотрит глазу в зрачок. Захлопнулась её-ловка. Спина по палке. Подбородок выше. Держи контроль. Как захлопнулась её-ловка — для пятнадцатилетней девчонки со взлохмаченным хвостом. Держи контроль — в горизонтальном положении; пока не вдохнуть от одеколоновой вони; локти коченеют от позиции точек опоры. Пока лицо взмокает полностью — из обоих глаз; из ноздрей; с натекающей сверху вниз слюной одновременно, когда самой себе зажимать рот — до наливающихся отпечатков на внешней стороне ладони. В какие вязкие, тягучие лужи слюна скапливалась; как пропитывались ею ткани. Не вздумай от боли закричать. Не смей. До брака, как едва исполнилось двадцать лет, — не посмела. Теперь — закричать не успевает. Двухэтажную халупу заносит песчаными ветрами. Лампа качается. В неё лупасятся так же истошно крылатые всполохи. Моргать трудно. Гарь. Знакомый смрад. Испытанный. Как свалка горит. Куда здесь сгребают абсолютнейшим значением всё: металл, многоцветный текстиль, органику; то, что существо с рогами обозвало однажды «синтетические полимеры». Оно вверило ей ножик. Всучило без шибкого энтузиазма. Объясняло — про сплетения нервов. Уязвимые узлы. С большим для себя усилием. Она оставила ножик на полусгнивших досках в противоположном углу помещения. Смрад полыхающей свалки. Хватка — за глотку. Когти есть. На ощупь — один поломанный. Она не успевает ни толком посмотреть, ни осознать боль в трахее. Хряск разовый. Обмякание хвата. Оседающая туша влево от неё. Разово тоже. Она медленно опускает взгляд. Выше лопаток. Основание перехода в шею. Костяной бугор. С вонзившимся ножиком — отшвырнутым ею в халупе на запревшем полу. Хлещущую чернющую жижу под чернющими тучами почти и не видно. Окно второго этажа. Метра… Четыре. Метнул бы в деревянную мишень — щепки б отлетели. Пусто. Глаз проворачивается на весу. Она глядит в глаз. Спина — по палке. Подбородок — высоко. Ножик — её прутковыми пальцами выдернут за в упор торчащую рукоять из точки, в которой чвакает грязная чернота. Мокро. Ладони — друг к другу. Стой — как твоё изображение на гобеленах. Держи контроль. Держи контроль, когда одеколоновая вонь выжигает слизистые — и при бренцании под канделябрами орденов. Глаз ничего не говорит. С ножика капает. В окне второго этажа — никого. В пределах сделки она всё ещё нужна физиологически живой. Окажись хотя бы из самую малость иной семьи… Зной мешается с песком. Она сжимает измазанный ножик. С широко разведёнными плечами. Какие — крупно колотит. Держи контроль. Даже со взмокшими щеками. И когда промокла напрочь уже и шея — а из глаз всё не прекращается. Ржавчина. Соль. Били «отбой» над касками и жилетами. Нечем дышать было в бараке. Текстиль делался неожиданно разноцветным. Стаканы мылись — под одним из столов предэякулянт сменялся сукровичной лапшой. Полы заляпывались желудочным соком — и изо рта, и из желудков напрямик без посредников. Глаз висит. В самом деле — на неё не смотрит. Всего-навсего — висит. К лучшему, что — не смотрит. Глазу нет совершенно никакого дела. Цепенеющее от шока лицо дочери. Держи контроль. Её выдаёт мокнущая скоропостижно вдоль шеи накидка. Плотная. Предоставленная через силу. Такими изобретательностью и импровизацией раздобытая. Снова. Эту пока не порвала; от ножика — извозила уже. Контроль стукается, как крылатые всполохи в лампу. Всё ещё в лампу. С аналогичным же результатом. Она сгибается напополам. Складывается, как обрезок картона. Желудок саднит. Колотучка накрывает еле отличимые от чистых костей плечи. Как у пятнадцатилетней девчонки со взлохмаченным хвостом, разочаровавшей своего брата. Хвост обрубила, выползая из тоннелей в начале. По условиям сделки — она всё ещё нужна физиологически живой. Исключительно из-за накиданного горячечного бреда. Искажённое шоком и ужасом лицо дочери бьёт под веками ржавой дробью, как «отбой». Она не может предоставить единозначный ответ на свой основополагающий вопрос: действительно ли ей «свезло» — в том, что оказалась из подходящей для его псевдо-«цели» семьи.