человеку — человек, звёздам – небо

От четвертой сигареты уже тошнит, но еще больше тошнит от непритворного внимания, которым Джерарда одаривает пара восхищённых глаз. Было бы чем восхищаться – курит Джерард некрасиво. Сигарета зажата между большим и указательным, тлеет до победного, обжигая пальцы. От резкой боли корёжит, но ощущение правильное, отрезвляющее. Ему нравится. Осыпавшийся пепел прожёг небольшую дыру в ветровке, на что Джерард попытался выругаться, но прервался, заходясь кашлем. После неразумно выкуренных сигарет голос противно хрипит, а приступы кашля повторяются вслед за каждым предложением. Да и табаком от него несёт за километр – не каким-нибудь приторным чапманом, а винстоном классическим. Этот отталкивающий запах с ним, видимо, навсегда. Впитался уже, наверное, в каждую клеточку тела, а ему и здорово. Говорит, что это защита, чтобы всяких придурков отпугивать. А одного всё никак отогнать не может. Эту заразу влюблённую совсем ничего не отталкивало и абсолютно всё устраивало: и запах одуряющий, и голос неприятный, с кашлем сигаретным смешанный, и характер невыносимый. Фрэнк своим пылающим взглядом прожигает эффективнее, чем любая сигарета. Джерарду всё казалось, что Фрэнк слишком призрачный: затушишь окурок – и его расплывающийся образ исчезнет вместе с дымом. Галлюцинация после табака на голодный желудок. Однако после четвёртой, затушенной подошвой потёртых кед, разомлевшая физиономия Айеро не стремилась расствориться в воздухе. Даже если рожа его и исчезла бы, улыбка гаденькая, почти Чеширская, осталась в воздухе висеть на прощание. В улыбку, которая так раздражала Джерарда, Фрэнк, напротив, вкладывал всю гамму своих чувств. Слепой да наивный. Никак понять не может, что от влюбленного идиота под боком Джерард только кривится. И раз за разом он Фрэнка отталкивает, а как понадобится вновь раны зализывать – за поводок невидимый тянет, а Айеро и радуется, что снова пригодился, наконец-то не бесполезен. Джерард в детстве игрушками не интересовался, а сейчас самое время наверстать упущенное. Всё равно игрушки со временем надоедают, играть в них уже не так весело, да и хочется чего-то поновее, поинтереснее. А Фрэнк так и останется отпечатком в памяти и забытым плюшевым щенком с потёртой лапой. До поры до времени, конечно же. Вскоре и новые игрушки наскучат – самое время вернуться к тому, с чего всё начиналось. Фрэнк не содрогается в судорожных рыданиях каждую ночь, желая изменить происходящее. Ему достаточно наблюдать. Иногда поглядывать на спящее рядом тело и представлять, что когда-нибудь, может, Джерард позовёт его на самое хуёвое свидание на свете. Погуляют ли они по парку под завывания холодного ветра или набухаются дешёвым алкоголем до потери сознания и проломленного об бетон черепа – неважно. Главное, что вместе. Айеро счастлив, потому что никому не под силу отнять у него возможность придумать то, чего никогда не случится в реальности. В конце концов, он ведь сам для себя такую судьбу выбрал – быть послушной марионеткой в чужих руках: безропотно принимать все выходки и ждать. Просветления или всё же нормального отношения к себе – сложно сказать. Может, ни того ни другого ему на самом деле не хотелось. Легко быть зависимым от чего-то, а избавиться от паразитирующей привычки куда сложнее. Понимаешь ведь, что губит медленно, но раз за разом возвращаешься – так проще. Поиск привычных чувств, как поиск очередной дозы – ныряешь глубже, на самое дно, пока удушение не начнется. Существует только два варианта: да и нет. Какой ни выбери – итог одинаковый. Иллюзия свободных решений давит. Слабый выберет попроще, сильный – посложнее, один хрен в том же болоте потонет. Фрэнк выбрал подчиниться чужой воле. А ведь мог выбрать карьеру, семью, телевизор с большим экраном, стиральную машину, музыкальный центр и что-то там ещё. От прикосновений сухих рук таращит похлеще, чем от трех выпитых бутылок. Тусклая лампа едва охватывает два пьяных силуэта, размазанных по колючим простыням. Один отдаётся всецело, а другой его ногтями режет – чтобы кровоточило и ноющей болью откликалось. Фрэнк свои губы обветренные кусает, впивается клыками до крови, раздирая в мясо, а Джерарду от такого зрелища башню сносит, хочется прикоснуться и проступившие капли слизнуть, но нельзя. Поцелуи – табу. Ублюдок, но принципиальный: целоваться – это слишком интимно. Утро встречает раскалывающейся башкой, ватными конечностями и руганью идиотской. Они – диссонанс: один чувствует слишком остро, у другого вместо сердца мозги и отсутствие моральных границ. Фрэнка от нежности распирает, хочется своей любовью глупой со всем миром поделиться. Влюбился он не нарочно, совершенно случайно. Судьба та еще юмористка: каждому понятно, что из такого союза ничего путного не получится. Фрэнк, который всё из детства выбраться не может, и Джерард, родившийся взрослым, может быть, старым, – абсурд совсем. У Джерарда с детства прорезалась склонность к деструктивности. Присутствовала некая потребность владеть другими, в то время как собой он владеть так и не научился. И, казалось бы, цель выполнена, можно вычеркивать строчку из фантомного списка. Однако, это и не цель вовсе, а путь её достижения. Через окружающих его существ он пытался понять себя и уже который год стоял на месте. Скольких людей он бы ни использовал, понять, что из себя представляет организм, пропитанный садизмом, он не сможет, видимо, никогда. Спихнув с себя чужое костлявое запястье, Джерард спешил вылететь из неуютной квартиры и никогда больше не появляться здесь снова. Слишком много времени он провёл с человеком, который для него был всего лишь очередной игрушкой. Давно пора устранить надоедливого подонка из своей жизни, останавливает лишь страх, что кого-то покорнее Фрэнка уже не найти. Джерарду нравится, когда его любят. Он знал, что очарователен в своём равнодушии и смазливом личике и привык ловить восхищённые взгляды, по которым определял свою будущую жертву.  Приготовившись исчезнуть из поля зрения, а заодно и из жизни создания, сопящего на проседающем матрасе, Джерард встал с места, приведя в действие оркестр из скрипящих пружин. Шатаясь, он побрел в сторону кухни в поисках таблеток и, может, окурков: все сигареты выкурены прошлой ночью, но без утренней затяжки ему не дожить и до обеда. Когда-нибудь в глубокой старости ему, наверное, станет стыдно за проёбанную молодость. Захочется чужого тепла, да поздно будет – вся жизнь спущена на дешевое пойло и людей-одноразок. Нет смысла загадывать: может, стыдно станет, может, он разложится в цветущем сквере на двадцать восьмом году своей жизни. А может всё-таки полюбит. Занавески впускают в крохотную комнатку солнечный свет, а рука трясущаяся по привычке их задёргивает плотно, чтобы ни один луч не пробрался. Джерард ящики чуть ли не наизнанку вывернул, чтобы найти спасительные таблетки, чудотворные и не очень. В руки так и норовили запрыгнуть конверты хлипкие, почерком кривым исписанные, что никогда не найдут своего адресата и содержание их тайной останется. Джерард налипшую бумагу стряхивал – не до этого ему. На дне полупустого чайника плескались остатки жидкости, смутно напоминающей воду не первой свежести, но для того чтобы две пилюли запить и этого достаточно. Глотает жадно прямо из чайника, растянутую футболку крупными каплями усеивая. Во рту мерзкий вкус затухающей воды, а хотелось бы, чтоб табака или языка чужого. Раз принял решение исчезнуть – не отступай, дурак.  В дверной проём влилась размытая фигура, трясущаяся и, откровенно говоря, ужасающе непривлекательная. Наверняка острая боль черепную коробку напополам режет, только вот Джерард последние таблетки в себя закинул – эгоист чёртов. – Ты рано проснулся, – слова даются с трудом, а мысли разбредаются по разным уголкам сознания, не желая сливаться в целостное предложение. – Не хочешь набить свой желудок чем-нибудь съедобным перед тем как свалить? – Из съедобного на твоей кухне можно найти только плесень под потолком, – разговоры в планы Джерарда не входили, но раз быстро ускользнуть не получилось, то надо хотя бы выместить на собеседнике накопившуюся агрессию. – Хочу набить твою очаровательную мордашку, а после навсегда исчезнуть. – Я всё равно буду думать, что ты милый. – в щенячьих глазах сложно разглядеть конкретную эмоцию, от чего жутко становится. Фрэнк же всегда открытый, предельно ясный, как на ладони – сейчас им управлять в разы сложнее. – Но перед тем как осуществить задуманное, ответь на вопрос: зачем ты живешь, если ничего не чувствуешь? Вопрос эхом раздается в ушах: подсознательное распознает его как угрозу, вторжение в душу, а до сознания смысл не доходит. О смысле бытия Джерард не думал, но не потому, что ему не нужен смысл, чтобы жить, а потому что знал, что он его не найдет. Любой смысл непостоянен и уязвим, его отсутствие – опора. Живёт он, потому что родился. Это, конечно, исправимо, но в планах не было. Вопрос исказился. – Не обязательно чувствовать, чтобы жить, – держится уверенно, но взгляд то и дело от предмета к предмету бегает. – Может, я послан лекарство от смерти придумать или, пробив башку на лестничном пролёте, найти перпетуум-мобиле. Столько веков невозможным считалось, а я возьму и найду. Самому уже надоело эту ахинею нести и диалог бессмысленный продолжать, но сдать позиции – позор. Разве не может он мальчишку назойливого на место поставить? Да и должен ли он его просьбам потакать, отвечая на всякую чушь? – А ты хоть раз пытался по-настоящему почувствовать? – щенячий взгляд к телу неприятно липнет, сбивая и путая, пока его обладатель зубы заговаривает. – Клятву нарушить сможешь? Поцеловать меня слабо, а? Глаза от такой нахальности едва ли на лоб не полезли. Поцеловать? Вот так просто взять и растоптать свой единственный моральный принцип? Но Джерард не трус, не может в глупую игру проиграть, слабаком показаться.. да и Фрэнк никогда такой наглости себе не позволял: напрямую попросить, на слабо взять. А потому резкой, но неустойчивой походкой приближается к мальчишке и за затылок грубо к себе притягивает, в губы напротив своими впиваясь. Поцелуй далёк от нежного: кусачий и слюнявый, зубы оба, конечно же, не чистили, не до этого им, утренние скандалы – приоритет. Джерард будто каждым движением пытался доказать свое господство и снисходительность, мол, сам выпросил, теперь терпи и жри, сука ненасытная. Рука скользнула от затылка к шее, не оглаживая, а сжимая, оставляя синяки и царапины от ногтей, зубы терзали и без того обветренные кровоточащие губы.. Но Фрэнку и унижений было достаточно, лишь бы от любимого, лишь бы продлить момент перед его уходом. Чувствовал уже, что после нарушения выдуманного правила дверь за Джерардом захлопнется навсегда, а его сердце для Фрэнка теперь уж точно не откроется. Даже если так, он смог надавить на Джерарда, пробраться чуть дальше, чем получалось обычно.. Хоть ради этого и приходилось хрипеть в попытках впустить в лёгкие воздух и терпеть укусы острых зубов на нежной коже. И Джерард правда ушёл. Отстранился от Фрэнка быстро и внезапно, не удостоил парня даже привычным полным презрения взглядом, наспех обулся и хлопнул дверью, вылетая из чужого дома. Прощальный поцелуй и нарушенная клятва. Вовремя остановился – значит плевать. Два года Фрэнк ничего о нём не слышал. Учился жить без выученной покорности и собачьей преданности, ходил на свидания с парнями и девчонками, выпивал с друзьями, устроился на новую работу в круглосуточный продуктовый.. Заполнял пустоту. В один вечер его взгляд снова приковали болотного цвета глаза, до боли знакомые, но отчего-то совсем другие. Открытые, спокойные, без прежней дерзости и презрения ко всему миру.. Почти нежные. – Фрэнки, вот так встреча! – дружелюбный голос выпутывает парня за кассой из липких мыслей и воспоминаний. – Давно не виделись, старик. Фрэнки? Неожиданная форма имени режет по барабанным перепонкам и здравому разуму, который тщетно пытается понять, к чему такая фамильярность от человека, который никогда не называл Фрэнка по имени. – Да, привет, ага.. – неловкий бубнёж и Фрэнк начинает пробивать продукты. – Сколько лет, сколько зим.. К кассе подходит девушка, вплетает руку под локоть Джерарда, действие некогда запрещённое для Фрэнка, любопытный взгляд карих глаз бегает между двумя парнями. – Это Линдси, – мужчина оставляет неожиданно трепетный поцелуй на щеке возлюбленной. – моя жена. И наша дочь.. Взгляд Фрэнка падает вниз, на округлившийся живот, натянувший ткань юбки. Предвкушение от встречи тут же разбивается об жестокое осознание: Джерард умеет любить. Просто Фрэнк не был тем, кто открыл бы в нём эту способность. Аккуратные касания, нежные взгляды, искренняя забота – это то, чего он всегда ждал от Джерарда, добивался своей покорностью и подчинением, и то, что эта девушка, Линдси, получила так легко, без тщетных попыток выслужиться. Человеку нужен человек. Но не случайный, оказавшийся рядом в нужный момент, а его человек. Особенный. Тот, кого ищут годами, вглядываясь в чужие лица, ждут, проводя ночи не с теми, иногда не находят, потеряв в толпе из восьми миллиардов. Джерард умеет любить, просто он не умеет любить Фрэнка. Последний продукт ложится в тележку, дежурный кивок и небрежное "увидимся", закрытая касса. Смена Фрэнка закончилась.