Её холодный огонь

Eyes on fire — Blue Foundation

Холодный огонь Энни захватывал все в доме, начиная от редких совместных завтраков, заканчивая их совместной (которую Энни видела раз в месяц, а то и реже) кроватью. Два несовместимых понятия — холодный огонь. Они сами обе, на первый взгляд, были несовместимы, — Энни и она. Но все как-то вылилось именно в это. Брак по расчету — не такое уж редкое явление здесь, в Марлии, насквозь прогнившей в постоянных военных конфликтах, пропаганде и кичливости чистотой крови. Пик не планировала этого. Не получила Титана — ну и ладно, она же не дерево, корнями в землю не вросла, уйти из армии может. Только надо было что-то решать с болезнью отца. Она его с этим подвела. Не нашла решения, хотя, когда подала заявку в кандидаты на силу Титана, заявила, что сделает все. Зик тогда сидел возле маленькой тихо плачущей в ладони Пик, утешая, гладя по волосам: Пик, ну что ты, милая, зато ты проживешь гораздо дольше нас всех, и у тебя будет самая лучшая и спокойная жизнь, ну не надо так. После провала на военном поприще Пик доучилась в школе и устроилась к одному марлийцу, считать все затраты и прибыль, которые приносил его бизнес. Пик была очень умна и проницательна. Марлиец, что заметил это и пригласил к себе на работу, понял, насколько в полной мере, когда она вычислила, кто из его людей воровал у него деньги. С тех пор она повысилась до секретарши — все равно элдийка, дъяволица в его глазах, но полезная. Жизнь текла размеренно и без особых потрясений. На лекарства отцу она усердно зарабатывала сама, едва наскребывая на то, что было действительно нужно. С воинами она общалась, но уже не так близко, ведь не варилась в их военной жизни, а они — в ее гражданской, лишенной боевых потерь и крови. Она росла, трансформируясь не в титана, но из ребенка в женщину, время шло, и вот однажды на пороге конторы возник Зик Йегер. Пик не видела его уже 2 года. В тот день в Гетто Либерио должны были вернуться с фронта воины, герои войны — Пик хотела их встретить, но прибытие солдат в родной город было на час раньше конца рабочего дня. Зик обнял ее, коля щекотной щетиной нежную бледную кожу, деликатно поинтересовался, может ли он проводить ее до дома. Пик ухмыльнулась: какой ты джентльмен, Зик, и они пошли вместе, по залитым оранжевым закатом улицам. Зик странно дернулся к ее руке вначале: хотел взяться за нее своей, но почему-то не стал. Они болтали о войне, возвращении воинов и мирной жизни Пик. Про нее Зик спрашивал и слушал с бо́льшим интересом, чем о распрях Марлии. Он осторожно поинтересовался, есть ли у нее объект воздыхания. На шутливый ответный вопрос Пик, не собирается ли он рассказать ей о своем, странно сверкнул глазами, но слов, которые сидели у него на языке, не сказал. Зик проводил ее до самого дома, там поздоровался и немного поговорил с отцом. Спросил, как его здоровье, внимательно выслушал. Уходя, пообещал встретиться с Пик завтра. На следующий день они вместе гуляли, делясь новостями за прошедшие два года. День близился к вечеру. — Пик, — Зик внезапно остановился, обернулся к ней и взял ее за плечи, чуть наклонился, — мне надо сказать тебе кое-что важное. Пик кивнула, показывая, что она вся внимание. Почему-то сейчас разница в их росте особенно бросалась в глаза. Зик, когда они общались, нечасто наклонялся к ней вот так. Спустя секундное смятение он произнес: — Ты умная, Пик, поэтому я точно знаю, что поймешь меня. Пик ждала продолжения. — Почетным элдийцам даны многие привилегии. Открыл ей глаза, что называется. Пик это осознала еще в 5 лет. — Удивительно, но я это и так знаю, Зик, — ей не было понятно, к чему это. Хвастовство, а тем более такими вещами, не было чертой Зика. Он сел перед ней на одно колено, и Пик подумала, что ей напекло голову, хотя день близился к вечеру и цитрусовый диск солнца медленно скатывался в море, слабо кидая напоследок теплые лучи, но никак не горячие. — Пик, я хочу предложить тебе выйти за меня замуж. Та-а-ак, напекло голову им обоим. Почему в военную форму не входит фуражка там какая-нибудь или берет? Так бы хоть Зик в своем уме остался. — Ты и твой отец станете почетными элдийцами, и он сможет получить необходимое лечение. Зик бережно взял ее руку в свою, смотря сверху вниз. Шутка? Или во всем виновато солнце? Что-то одно. Точно не из этих двух вариантов. В груди вскипали недоумение и смущение. Иногда Пик казалось, что чем больше лет проходит и чем реже Зик появляется в Либерио, тем хуже она понимает его. — Я понимаю, это неожиданно… — Очень, — Пик высвободила руку. Зик понимающе кивнул. Ей нужно было время, поэтому она ушла со скомканным сухим прощанием, и в этот раз Зик не проводил ее до дома. На другой день, по пути домой, Пик встретила Порко и Энни. Последней не было в Марлии полтора года. За это время она изменилась, но не так, как Райнер и Бертольд, еще больше раздавшиеся в плечах и покрывшиеся бородками. В глазах прибавилось мороза. Пик поправила ей воротник и заправила за ухо прядку, пока та говорила про хорошую кондитерскую, открывшуюся неподалёку, про раздражающую паранойю Райнера и то, как Пик подросла. Энни поинтересовалась здоровьем её отца, слушала, смотря то ей в глаза, то куда-то вбок. Еще она робко спросила, не получала ли Пик её письма слишком поздно. — Они всегда были вовремя, — улыбнулась Пик, хотя ответы Энни приходили через месяц, а то и через два. В тех дальних местах, в которые посылали Энни, Райнера и Бертольда, из-за постоянных военных действий почта работала с перебоями, но это для Пик было неважно. Важнее было получить само письмо — доказательство, что Энни по ту сторону ещё жива. Через месяц в дверь Пик постучались. К ней наведалась Энни с пирогом. Она пояснила, снимая шинель, что заходила раньше, но застала только господина Фингера. Встретить Энни на пороге своего дома, да ещё и с пирогом в руках, если не удивило Пик, то изрядно озадачило. У Энни были холодные руки (Пик, когда передавала ей тарелку, дотронулась до её пальцев), но в глазах холодного синего оттенка плескалась слабая теплота, которую Энни позволяла себе нечасто. Пик хотела согреть её, отогнать холод, но от горячего чая и долгих бесед о погоде Энни тактично отказалась. — Я хотела поговорить о другом. Энни никогда не тянула резину и говорила всё в лоб. Прямолинейность — дар немногих. Её взгляд же очень нехарактерно прилип к столу. — Я знаю, что твоему отцу требуется лучшее лечение. Пик замерла. — И хочу сделать тебя почётной элдийкой. Пауза. — Почему? — только и смогла спросить Пик. — Потому что ты этого заслуживаешь, — ответила Энни, как будто это было так же естественно и логично, как звёзды ночью, рассвет по утрам и щебетание птиц высоко в небе. За столом витал аромат крепкого чая — подарок Энни, привезенный из другой страны. Энни взяла ее руки в свои, подняла взгляд от стола: — Ты выйдешь за меня? Пик посмотрела в ее синие, окутанные страхом, волнением и смущением сразу глаза. И ответила, чувствуя, как ее теплые ладони согревают ладони Энни: — Да.

***

Мамино свадебное платье слишком свободно свисало с плеч Пик. Отец, наблюдая за ней со слезами в глазах, виновато заломил брови — прости меня, я недокормил. Пик в ответ с щемящей грудью обняла его: не надо, всё в порядке, ну. Женщина, у которой Пик решила купить свадебное платье, хитро улыбалась, пытаясь выведать, кто же та счастливица, которая свяжет с Пик священные узы. — Энни Леонхарт?! Две помощницы с платьями в руках тут же подхватили новость про скорую свадьбу воина. — Милая моя, да тебе вдвойне повезло! Когда нужное платье всё-таки нашлось, хозяйка магазина подарила ей обод из белых орхидей — чтобы их с Энни притягивало друг к другу, и их любовь никогда не иссякала. Не то чтобы это могло помочь в их обстоятельствах, но Пик женщину все равно поблагодарила. До церемонии бракосочетания Пик и Энни не видели друг друга — старая традиция, призванная уберечь молодожен от несчастья и нелюбви в браке. Пик с отцом и Порко пришли к Дворцу Бракосочетания раньше, чем Энни, и Пик немного волновалась, стоя у дверей. Энни, увидев её еще издалека, удивлённо раскрыла глаза и, подходя, споткнулась и упала ей в руки. Пик тихо рассмеялась, стараясь не сильно смущать свою невесту. Орхидеи всё-таки подействовали. Причина падения крылась вовсе не в высоких каблуках: платье Энни доходило той до лодыжек, и Пик не обнаружила на её ногах коварных неудобных туфель. Потом подоспел Зик. Он принял новости о ней и Энни ещё две недели назад и натянуто порадовался за них, еле улыбаясь. Порко, когда обозревал составленный круг гостей, недоумевал: зачем на церемонии Зик? Галльярд был в курсе его предложения. Пик ответила просто: он же друг. Не жених. Зик пришёл с пышными букетами и скромной улыбкой в бороде. Цветы были тут же вручены с пожеланиями на любовь и счастье. Он удивился отсутствию Бертольда и Райнера, словил острый взгляд Энни и замолк. Следом пришла приятельница Пик с работы — Марлен. Она вручила им с Энни по красиво обёрнутым коробкам, приняла благодарности, и церемония началась. Букет в напряженных пальцах Энни грозил вот-вот хрустнуть и сломаться пополам: Пик, заметив это, два раза слегка сжала ее запястье, — та встретилась с Пик глазами и ослабила хватку на хрупких стеблях. Все смотрели на них, но для Пик на минуты клятвы существовал только взгляд Энни. Когда Пик надевали на палец кольцо, она даже не подозревала, что в комнате еще два человека хотели сделать то же самое.

***

После свадьбы они не вели себя, как женатая пара. Не то чтобы Пик думала, что после этого у них с Энни откуда не возьмись появится страстная или типичная розовая любовь из сказок. Пик не лелеяла глупых надежд о счастливой, наполненной глубоким пониманием друг друга супружеской жизни, но не подвергала свой выбор сомнениям, ведь это была Энни. Просто… Пик казалось, что после свадьбы Энни будто отдалилась от неё. Обросла морозной, непробиваемой коркой, как делала, когда превращалась в титаншу. Или так было всегда, но с расстояния месяцев и даже лет разлуки этого было не разглядеть, а сейчас, приблизившись вплотную, она видела всё чётче? Пик не настаивала на сближении, не настаивала на этом и Энни. Наоборот, она словно… не хотела этого? Противилась самой идее? Пик не принимала это на личный счёт и прекрасно понимала, откуда у этого могли расти ноги, но ей было и вправду интересно. Может, Энни стало неприятно даже думать об этом после свадьбы? Пик на работе слышала от помощников её босса, марлийцев, как после того, как они признавались в чувствах женщинам, сразу же бросали их и отрезали все связи, потому что им становилось противно даже смотреть тем в лица, когда они уже добились своего. Мерзкие гады. Но Энни же не такая. И всё же они будто сидели на разных частях корабля, далёких носу и корме. В первую ночь Энни ей сказала, перед этим целую минуту молча простояв на пороге комнаты: — Тебе необязательно делать всё это. Взбивающая удивительно жесткую подушку Пик недоумённо спросила: — Что — это? — Необязательно заставлять себя любить меня. На слово “любить” было поставлено особенное ударение, на нём же Энни чуть запнулась. — …И притворяться, что всё… так, как должно быть. Пик видела, что эти слова дались Энни непросто: та зажато стояла, неестественно выпрямившись, не находя в себе смелости посмотреть ей прямо в глаза. Будто затронула какую-то запретную тему, и сейчас в ответ грянет ужасная реакция. Энни ждала ответа с налитыми свинцом мышцами и взглядом, сквозь стальной налёт которого чуть пробивалась кроха волнения. Поэтому Пик ответила спокойно и понимающе, хотя сама была застигнута врасплох: — Все в порядке. Я все понимаю. Напряжение как будто спало с плеч Энни, она выдохнула тихо и обессиленно: — Хорошо.

***

Энни была немногословна и от нее красных речей не требовала — за все то время, что они провели в теперь уже ставшим для них двоих совместном доме, Энни не заводила с Пик глубоких или долгих разговоров. Когда служба возобновилась и Энни уехала, дистанция между ними словно только увеличилась. Когда Пик удавалось лично приехать к ней в штаб, Энни ограничивалась лишь “как ты?”, “как отец?”, “дома продукты есть?”, “с деньгами проблем нет?”, и после этих и еще других нескольких куцых вопросов будто не знала, о чем еще говорить. Их короткие свидания вполне могли перетечь в совместную ночевку, и об этом ей сказали сразу, чтобы не было недомолвок, но Пик ни разу не оставалась на ночь, а Энни ни разу ее не просила об этом. Утешало хотя бы то, что, когда Энни отправляли в горячие точки, она все так же отправляла Пик письма, такие же, какие отправляла ей ещё до свадьбы. Когда Энни было тринадцать, а Пик — четырнадцать, её и Райнера с Марселем впервые отправили на полгода, тогда казавшимися целой вечностью, во вражескую страну. Пик гуляла с ребятами за несколько недель до отплытия, и вдруг разговор завернул на тему писем для родных. — Буду стараться писать семье почаще, — грустно улыбнулся Марсель, убедительно скрывая свою горечь, — а тебе, Порко, в два раза чаще. Порко смутился, язвительно буркнул: “да не забивай этим голову”, но Пик видела, что ему тяжело перед отплытием брата. Райнер сказал, что тоже будет писать маме так часто, как сможет, но прежде чем Порко успел назвать его маменькиным сынком (Пик могла по малейшему движению его губ догадаться, что тот сейчас произнесёт), добавил, что Энни никому писать не собирается. Все тут же замолкли.

***

— Энни! Энни обернулась, удивлённая: она явно не ожидала, что её поймают после тренировки. Между девочками опустилась тишина. — Что? Пик подошла ближе. — Когда отправишься на миссию, можешь писать мне. Раз, два, три— Ледяная маска Энни треснула. Пик не видела её такой смущённой и растерявшейся за всё то время, что они тренировались вместе. От осознания её слов у Энни на лице пробежала гамма эмоций: не так ярко, как могло бы быть у того же ранимого Райнера, а чуть размыто и где-то притуплённо, но искренне. Наконец, Энни кивнула: — Спасибо. Первое робкое письмо пришло через три недели. За это время Порко уже успел получить два письма. Энни написала:

“Все хорошо.

Как ты?

Энни”.

Так мало слов, а тепла от них — целое море. Когда дело доходило до сочинений, Пик замечала, как стопорится Энни, поэтому не ждала трехстраничного доклада, но это простое: “все хорошо” всё равно грело душу. Она отправила ответ в тот же день, написав, что с ней всё в порядке, что в Либерио всё спокойно, и что кошка у её дома разродилась котятами. Ещё она вложила в письмо лист газеты — на случай, если воины там не получают новостей. Пик также рассматривала вариант написать Энни об её отце в конце письма — она увидела господина Леонхарта неделю назад, — но подумала и решительно отмела эту идею. Письмо вышло небольшим, в один лист — Пик для начала решила не пугать Энни лавиной слов. На почту пришла вместе с Порко — тот, избегая встречаться с ней взглядом, передал там пухлый конверт, в котором шуршало несколько сложенных листов бумаги. С тех пор они стали обмениваться письмами. Когда миссия закончилась, и ребята благополучно вернулись домой, Марсель тайно поделился с Пик: те первые три недели Энни стеснялась сесть и написать ей письмо, не знала, как к нему подступиться. А когда всё-таки принялась за него, истратила несколько листов, комкая один за другим неудавшиеся черновики. — Выстрадала-таки? — с улыбкой спросил Марсель, когда Энни отправила Пик сложенный вдвое маленький листочек. Так Пик узнала, что Энни ждала первого ответного письма с замиранием сердца, а когда получила, не расставалась с ним полчаса, — Райнер и Марсель свои прочитали за несколько минут, Марсель спросил даже, не написала ли Пик целую поэму. Ещё Пик узнала, что Энни ни к одной из привезённых ею вещей не относилась так же бережно и трепетно, как к письмам от неё. Энни после прибытия пригласила её одним вечером на прогулку: только они двое, без мальчиков. — Спасибо тебе. Они шли по опустевшей в бледных сумерках улице. Рядом — ни души. Энни не встречалась с ней взглядом. На её щеках угадывался румянец. — За письма, — пояснила она. — Благодаря им я чувствовала, будто… я не одна. Пик ощутила прилив нежности: Энни сейчас предстала перед ней совершенно иной стороны. Она говорила так искренне и робко, делясь с ней тем, что для неё самой было новым и неизвестным. Доверяла ей то, что было в душе. Пик приобняла её одной рукой: — Спасибо. Они наконец встретились глазами. Теперь Пик могла точно сказать, что Энни смущалась. — Спасибо за то, что поделилась, — Пик сжала её плечо сильнее. Каждое письмо — доказательство, что Энни жива. Для Энни — что она не одна. У неё есть Пик. Её жена.

***

Энни защищала Пик — и если раньше у последней защитников было целых пятеро, то после свадьбы количество сузилось до одной Энни. Парни будто стеснялись теперь открыто её покровительствовать. Одним вечером, когда Пик выбралась в бар после особенно напряженной недели, к ней прицепилось два парня. Оба прилипчивые и на редкость противные. Она сидела за столиком одна и ждала Энни с Порко и Марселем. Кругом шум, музыка и толпа занятых или танцами, или разговорами людей. Один выплюнул: — Что, недотрога, думаешь, что лучше нас? Второй уже начинал терять терпение: — Не надо нам этих твоих отговорок! Никого ты не ждешь, просто ломаешься уж больно долго. Пик уже хотела было встать и позвать охранника или бармена, как тот, чей голос агрессивно повысился, опрокинулся ничком на стол. Пик ошарашенно отскочила, вскинула голову и успела увидеть, как Энни резво с размаху бьет его в пах. Мужчина истошно закричал. Она нанесла ещё пару ударов по рёбрам, до победного хруста. Первый трусливо бросился к выходу — Энни, быстро заглянув ей в глаза, обернулась к ней спиной и нагнала мужчину в считанные секунды. Он перевернулся вверх тормашками и треснулся спиной о пол — фирменный приём Энни. Следом прозвенел свист рассекаемого воздуха; вопль боли разнесся по бару. Все действия закрыли спины удивленных посетителей, но Пик быстро догадалась, куда именно пнула Энни. Следом изумленные ахи и охи прорезали мучительные крики. Энни била метко и с расчётом, точно зная, сколько надо и с какой силой. Вечер был безвозвратно испорчен. Хозяин закрыл заведение раньше, чтобы не нахвататься неприятностей, и разогнал всех гостей. К Энни удалось пробиться не сразу — люди хлынули к выходу всей гурьбой, и их будто разделило волнами. Уже когда Пик оказалась на улице в перемешивающейся толпе, вокруг её ладони — хлоп! — сомкнулась разгорячённая потасовкой и адреналином рука. Она обернулась — Энни еле протискивалась к ней сквозь плотную толпу, ухватившись за неё, как за спасительную соломинку. — Они сделали тебе что-то? — выдохнула она чуть встревоженно. Между тонкими бровями залегла напряженная складка. — Нет, всё в порядке. Они возвращались домой под ночным небом. Пик думала, что они так и промолчат всю дорогу, но Энни вдруг спросила: — Хочешь зайти на пончиками? — А? — За пончиками. Там в одном баре очень вкусные продают. Тебе понравится. До этого они совершали совместные прогулки тет-а-тет, как женатая пара, лишь несколько раз. Энни сжимает её руку бережно и мягко. Пик улыбается и кивает — возможно, вечер не так уж безнадежно испорчен. Когда они едят пончики, Пик смахивает с щеки Энни прилипший кусочек большим пальцем. Энни на секунду застывает, а потом из неё разом уходит всё напряжение. Она осторожно спрашивает: — Ты хочешь поговорить об этом? Пик сперва молчит, но через минуту вздыхает и роняет, что это, в общем-то, не такое уж редкое явление. Неприятно, но… — Я сделаю так, чтобы никто не смел и взглянуть на тебя косо, — заявляет Энни хлёстко и решительно, — а эти парни ещё сто раз подумают, прежде чем соваться к кому-либо. — Никто больше тебя не потревожит. Я обещаю. Энни берёт её руку в свою и заглядывает ей в глаза. И Пик верит ей и ее обещанию. Потому что по-другому и быть не может.

***

— На сколько? — Пик старается не выдавать в голосе пока еще слегка поднимающейся тревоги, не разводить панику на ровном месте — все равно не поможет, куда бы там Энни ни отправили. Энни собирает в рюкзак одежду: совсем мало, она не хочет сильно перегружать себя. — Всего два месяца. На восточной стороне начались восстания. Райнер не справляется, нужна подмога. Вот как. Пик сразу же понимает, о какой восточной стороне идёт речь, и её тонко и остро пронизывает осознание, что единственная ниточка, связующая их во время миссий Энни, — письма — оборвана. Место, в котором кроваво свирепствует несгибаемый дух народа, а если добавить к этому ещё и восстания… Неудивительно, что Райнер не справляется. О письмах и почте там ни разу не заикались, даже начальство получало вести с опозданиями, — все равно местные если не разбомбят, то обернут себе на пользу. Ни одной весточки от Энни. Ни одного доказательства, что она не… — Мы не сможем отправлять друг другу письма, — озвучивает Энни её мысли, еле слышно вздыхает и застегивает собранный рюкзак. Это какое-то издевательство — вот так резко и без предупреждения выдергивать Энни и отправлять в самое пекло, послав её перед этим домой, чтобы она в спешке собрала вещи и точно успела одним своим взглядом с порога дать Пик осознать, что ее заберут. Пик провожает Энни до самого вагона и затем обвивает вокруг неё руки, обнимая мягко и ненавязчиво, но Энни сама тянется к ней и крепко прижимает к себе, вырывая из Пик короткий удивленный выдох. Они стоят так, обнявшись, до самого крика кондуктора, извещающего закрывать двери. Энни выпускает ее из рук и неожиданно целует — касается ее губ своими быстро и неуклюже. Они спешно прощаются, и Энни, невозмутимая маска которой пошла по швам, исчезает в глубине вагона. Пик смотрит уходящему вдаль поезду и чувствует, как холодный огонь Энни захватывает ее всю.

***

Два месяца Пик не может найти себе места и стоит самой первой в очередях за новостными газетами. Восстания не угасают, и в скором времени, когда время миссии уже переваливает за четвертый месяц, вслед за Энни туда отправляют Марселя. Пик узнаёт об этом случайно: обнаруживает одним вечером взъерошенного Порко у ворот в гетто, и, когда они пересекаются взглядами, сразу всё понимает. Энни пережила столько битв, но… Сердце все равно сжимается. Пик боится. Что потеряет Энни. Момент, когда воины пересекают границу Либерио и окунаются в торжествующую и счастливую толпу матерей, отцов и друзей, является для Пик самым лучшим за все недели ожидания. Они с Энни находят друг друга почти сразу и тут же без слов крепко сжимают друг друга в объятиях. Руки Энни вцепляются в Пик так, словно стоит отпустить или ослабить хватку — и она пропадёт. Пик поглаживает Энни по спине и шепчет ей в ухо: — Я так соскучилась. В ответ Энни на выдохе шепчет ей в шею неожиданно растроганно и трепетно: — Я тоже. Вечером Энни подсаживается к читающей Пик на диван; не с другого краю, а рядом. Опасливо кладёт руку ей на плечо осторожным движением — словно подносит руку к искрящимся проводам, заведомо зная, что ее шибанет, и очень больно. Пик реагирует на несмелое движение чутко и мягко, обращает на неё свои глаза, но поверх застывших напряженно на её плече кончиков пальцев свою ладонь не кладёт — выжидает, не хочет спугнуть своей настойчивостью. — Спасибо, — выдыхает Энни. Голос у нее непривычно мягчит. — Что ждала, — добавляет она и стыдливо отводит взгляд. Пик завороженно смотрит на расцветающий на лице Энни румянец. В ответ на ее искренность тянет тоже поделиться чем-то своим, задушевным, и Пик отвечает не так спокойно, как планировала, как-то даже слегка возбужденно: — Конечно ждала, — она откладывает книгу, — а как иначе? Как? Ты ведь… нужна мне. Ты мне дорога, я не могу без тебя, мы же женаты — можно сказать ещё много и покрасивее, но на ум пришло только “нужна мне”. И Энни эти слова так пробирают, так трогают, что Пик, к своему удивлению, приглядевшись, разбирает в ее глазах мокрые дрожащие блики. Пик накрывает её холодные пальцы своей рукой. — Я уже и забыла, каково это — без писем, — роняет Энни робко, — мы и на других миссиях получали письма не часто, но совсем без них… — Энни слегка нахмурилась, подбирая верное слово, затем продолжила, — они мне важны. Энни сжала плечо Пик уже смелее и крепче. — Я всегда ждала их. Твои письма очень помогали мне. Напоминали, что мне есть к кому возвращаться. Энни колеблется, пугаясь своей неожиданной откровенности, пальцы едва отрываются от плеча, как Пик не выдерживает и тянется к Энни. Она не отмахивается и принимает руки, объявшие её. Медленно обхватывает руками в ответ. — Я всегда буду ждать тебя, Энни. Я люблю тебя, Энни. Энни утыкается носом в её плечо, прикрывая покрасневшие глаза. Пик не ждёт Энни в спальне, но тщательно готовит кровать — она всеми правдами и неправдами заставит сегодня Энни спать здесь, решительно отобьётся от всех её “мне на диване нормально”. Двуспальная кровать не видела вторую свою хозяйку с самого их заезда. Пусть хоть на один день они поменяются местами. Энни возникает на пороге и удивлённо косится на Пик, сгребающую с полки плед, который обычно брала она сама, уходя на диван. — Кровать уже готова, — бескомпромиссно сообщает Пик нежным голосом и подхватывает подушку под мышку, — можешь ложиться спать. Пик останавливается перед Энни: та не сдвигается с места, закрывая проход. — Это понятно, — отвечает она, — но почему ты уходишь? Пик уже хочет заверить её, что сегодня на диване поспит она, и проблем с этим нет никаких, но Энни вдруг произносит смято и неловко: — Если ты не хочешь остаться со мной, я пойму… Пик застывает. Перекатывает сказанное Энни в голове. — А ты точно?.. — Пик не успевает закончить. Энни медленно кивает. Пик случайно задевает Энни — та вся холодная, даже под пуховым одеялом. Она лежит к ней спиной — Пик взглядом гладит её напряженные лопатки и плечи, растёкшиеся по подушке соломенные волосы. Вдруг Энни решительно переворачивается на другой бок, заглядывает в её лицо и пододвигается ближе. Находит холодной рукой её тёплую, сжимает. — Все хорошо?.. Ничего, что я?.. — начинает она с ноткой не присущего ей волнения, но Пик шепчет спокойно и мягко, совсем не выдав, что её сердце забилось быстрее: — Всё в порядке, — Пик переплетает свои пальцы с её, — мне… нравится. В груди расцветает приятное чувство тихого доверия: Пик к Энни, и её к Пик. Немного неловко: она до сих пор не видела Энни в одних ночных майке и штанах так близко. Их первая совместная ночь. В постели будто обнажается по-новому тепло друг к другу. Нет, не тепло — постепенно набирающий силу огонь. Энни лежит совсем рядом, и всё встаёт на свои места, это кажется естественным. — Думаю, нам надо делать так почаще, — замечает Пик, поглаживая большим пальцем ладонь Энни. Та в ответ по-своему довольно усмехается краешком губ. — У нас есть целых две недели. В жизни шифтера две недели — это очень много. Сердце Пик переполняется трепещущей любовью к Энни, решившей провести это время с ней. Пик запускает в ее волосы пятерню и мерно оглаживает Энни по голове, и та льнёт к руке, как истосковавшаяся по ласке кошка.

***

Отпуск Энни протекает относительно спокойно и мирно. На это время её не дергают и не вызывают в штаб — награда за верное служение и исполнение долга перед родиной в мясорубке. Энни сама так однажды выражается, невесело, но с немой насмешкой над Марлией. Иногда она просыпается ночью, крупно вздрагивая, но быстро находит в темноте теплую и нежную Пик, сворачивается в клубок в ее руках, восстанавливая загнанное дыхание. На вопросы — “Хочешь рассказать мне? Энни, милая, говори, если уже не можешь, говори…” — отвечает уклончиво, молчаливо снося страдания одна. Пик видит боль и чужую кровь, стекающую по рукам Энни струйками, но не давит. Гладит её по плечам и голове, пока та не успокоится и не заснёт снова. Одним ранним утром Пик находит Энни беспрерывно смотрящей в никуда у окна. За стеклом едва рассеиваются синие сумерки, слегка разбавленные пурпурными брызгами. Она сидит на стуле, подобрав ноги к груди, и в отражении её глаз можно увидеть поле боя, кровавое побоище и человеческие страдания. На этот раз Энни не молчит. — Шею Женской Особи смогли разорвать. Пик мигом сковывает могильный холод, хоть она и укутана в тёплый халат. — Меня выдернули из титанши, как тряпичную куклу. Энни рассказывает, на некоторых моментах сжимаясь и покрываясь мурашками. К концу её голос уже совсем слабый, но она продолжает. Хочет вынуть это из себя раз и навсегда. Пик не прерывает ее, дает выговориться, но все же не выдерживает и шагает к ней, прижимает к своей груди, успокаивающе шепчет в подрагивающую макушку. Халат впитывает ее слезы, встречает линию рта, скривившуюся от боли, плотно сжатые веки. Они потом долго лежат в объятиях на кровати, до полного рассвета. Пик гладит пальцы Энни на своей талии, прижавшись к ее лбу губами.

***

Пик зябко передёрнула плечами, перейдя порог дома. Повесила на крючок пальто, накинула на спинку стула мокрый потяжелевший шарф. Обессиленно рухнула в кресло. На улице буйствовала непогода: стёкла чуть дребезжали от напирающего ветра, снег беспощадно хлестал по домам и крышам, залеплял окна и двери. Комната погрузилась в серость и неопределённости белого плена. Зима рычала и кусалась. Энни появилась спустя полчаса: как знала, что случилось несчастье, хотя ей Пик говорить не хотела до последнего. Она сняла свою гражданскую куртку, и на её лице знакомо проступило официальное выражение лица, которое часто надевалось ею на службе. — Что нужно? — Это лекарство, — Пик протянула бумажку с размашистыми буквами, — но раз его не дали мне, то думаю… — Я достану его, — твердо сказала Энни и накинула на себя офицерский плащ, выученными движениями ловко завязала алую повязку на плече. Дверь открылась и тут же захлопнулась — в дом задуло холодным ветерком, который тут же рассеялся по комнате. Пик осталась одна. Через два часа Энни вернулась. В красных обмороженных руках она держала две склянки. — Энни, откуда?.. — Идти до госпиталя не надо. Я уже отнесла столько, сколько было нужно, твоему отцу. Она бережно поставила оставшееся лекарство на стол. — Это — про запас. — Спасибо… — Не стоит. Мы же семья, всё-таки. Слово отдалось в груди приятным трепетанием, которое выразилось в том, что Пик в следующее же мгновение поцеловала Энни в холодную щеку. Та как-то потупилась, пробормотала что-то смущённое в ответ, отвела глаза. Пик показалось, что розовые пятна на лице Энни — вовсе не от мороза.

***

— Остальные ещё подойдут, — коротко осведомила Энни и положила Пик на тарелку два куска ягодного пирога. Энни благодарно кивнула поварихе за выдачей и повела Пик по столовой. Она боковым зрением замечала, как солдаты поворачивали вслед за ними головы, улавливала краешком уха шепотки. — Как некрасиво, — негромко сказала она. — Ну, тут нечему удивляться, — пожала плечами Энни, — оказывается, я первая шифтерка за три последние поколения, которая женилась. Помещение для воинов было обставлено куда красивее и уютнее, чем столовая для солдат. К каждому боку стола было приставлено по три стула. Они уже расставляли тарелки с подносов, как дверь открылась и вошёл… Зик. Рука Энни с хлебом застыла на полпути. Он обменялся с ней сухими кивками, затем улыбнулся и тепло поприветствовал Пик. Из всех шести стульев он выбрал именно тот, что стоял ближе к ним. Ужин обещал выдаться славным. Зик сел напротив них. Неловкая ситуация по всем фронтам, и до чего же забавная: два человека, предложивших Пик свою любовь и правую руку, окружили её со всех сторон. Два пути, развилка: выбрав одну, Пик ни разу не пожалела о своём выборе. Она вообще не обсуждала с Зиком свой непрямой отказ и ту их встречу. Общение с ним за последние месяцы резко сократилось, уменьшилось до каких-то маленьких цифр, которые Пик на работе видела только в самых гиблых случаях, когда дело точно ничего не принесет. Зик ничем не выдал смущения или напряжения, но в воздухе витала недосказанность. Энни знала о Зике и его предложении? Предполагать, что они много общались только потому, что оба воины, было глупо, поэтому вариант, что она от него же и узнала, сразу отметался. Зик и Энни — невообразимо представить их вместе, обсуждающих такие темы, как предложение руки и сердца. — Остаёшься сегодня на ночь, Пик? — буднично поинтересовался Зик, хотя, вроде бы, всё и так понятно. Пик в этой комнате, рядом с Энни — красноречивый знак, что она сегодня скоротает вечер не одна. — Да. Зик засунул вилку с нанизанной картошкой в рот и весело сверкнул на нее линзами очков. — М-м-м, рагу, прямо как в детстве, помнишь, Пик? — Ага. Во всех его “Пик” интонация и ударение были такие, словно он все хотел назвать ее “малышка Пик”, но сдерживался. — Разве ты не хотел сегодня поехать к родным, Зик? — холодно вставила молчавшая до этого Энни. Он медленно прожевал кусок, подготавливая ответ, потом как-то неохотно ответил: — Слышал, что Пик собирается приехать в штаб. Надеялся пересечься с ней и поздороваться. Энни прожигала его в упор своим убийственно-спокойным взглядом, и Зик продолжил, отшутившись в попытке разрядить обстановку: — Не у одного меня, как видно, изменились планы. Не ожидал, что Пик останется на ужин. И на ночь, — угасло и стерлось, так и не долетев до озвученных слов, в конце. — Ясно, — изрекла Энни чётко и сухо. Дальше звучали лишь стук столовых приборов о посуду. Затянувшееся напряжение прервали Марсель, Порко и Бертольд. Пик сразу заметила на лице первого осознание нелепости ситуации. Марсель поджал губы и послал Пик многозначительный взгляд. “Не повезло, да?” “Абсолютно”. Он сел с краю, усиленно отводя взгляд от Энни и Зика. Решил не садиться рядом с ними, не рисковать почём зря. Порко занял стул рядом с ней. Бертольду повезло меньше всех — ему досталось место рядом с Зиком. Чувствуя, что тоже попадает под раздачу, Берт поспешил нервно поздороваться с Энни и пожелать ей приятного аппетита. После этого ритуального действия обстановка в комнате слегка смягчилась, и как-то сам собой потёк непринужденный разговор между всеми (ну, почти) участниками стола. Пик с Энни покинули стол раньше всех и направились в казармы. Энни взяла её за руку в столовой и они вместе вышли в закатно-сиреневый двор. На небе проклёвывались первые бледные искорки звёзд. Рука Энни держала ее уверенно и крепко, краешки ее губ слегка приподнялись, невесомый ветерок трепал прядки волос, и Пик ощутила в груди лёгкое и тёплое спокойствие. Комната Энни в казармах была аскетично-простой. Пик полусела-полулегла на кровать, плюхнула руки по обе стороны от себя и промычала с облегчением: молчаливое противостояние за ужином осталось позади. — У тебя тут мило. — Правда? — отозвалась Энни. — Угу. Энни повернулась к ней корпусом, прихватила рукой спинку стула. — Я бы не назвала эту комнату “милой”, — задумчиво ответила она, обводя комнату глазами, — если честно, мне не очень нравится возвращаться сюда с тех пор, как у нас появился свой дом. Я слишком часто сравниваю эту комнату с ним. — Дом во всем выигрывает. Стала неожиданно приятно, что Энни так думает об их доме. Она отвернулась обратно к своему отчету. — Потому что в нем есть ты. Пик зарделась. Энни весьма предусмотрительно села за письменный стол: её эмоций было не разобрать. Чтобы не создавать неловкой заминки, Пик сказала: — Тогда просто наполни комнату приятными воспоминаниями. — М? — Так тебе будет куда охотнее заходить сюда. Энни хмыкнула и отложила ручку и тетрадь. Встала из-за стола и опустилась на кровать рядом с ней, своей рукой накрыла её. — Поможешь мне с этим? — полушепотом спросила Энни, смотря на неё сверху вниз своими синими глазами. Пик плавилась под ее взглядом, как свечка. Она выдохнула и положила другую руку на щеку Энни. Та закрыла глаза, впитывая в себя тепло и нежность ладони. — Конечно. Энни наклонилась — первый поцелуй вышел робким и осторожным: она пока только пробовала, как можно и как лучше. Настраивала чужеродные прежде настройки под себя, ориентируясь на Пик и на то, как она реагировала. Во второй раз Пик обхватила щеки Энни уже двумя руками и притянула ее к себе смелее.

***

— Всё нормально, Порко, мне совсем не составило труда сделать это. — Нет, Пик, я серьёзно: спасибо тебе большое, без тебя моя мама не смогла бы попасть туда! Пик смущенно наклонила голову вбок и в очередной раз ответила: “пожалуйста”. Благодарный взгляд Порко плывет мимо нее, напарывается на что-то за ее спиной, — и он как-то мигом сникает и, бросив быстрое: “ладно, пока”, ретируется. Пик оборачивается и обнаруживает позади себя Энни. — Чего это Порко убежал? — невинно спросила она. Знает же, хитрюга. Или, по крайней мере, догадывается. — Показывает верность и уважение своей коллеге по цеху. Энни цокнула и закатила глаза: — Я ни разу не ревнивица, к его сведению. Передай ему это в следующий раз, когда встретитесь. — Конечно передам, — Пик все так же нежно улыбалась. — И почему теперь ребята вообще так считают? — Энни приглашающим жестом протянула ей засунутую в карман руку, и Пик взялась за ее локоть. — Это после того ужина, наверное, — они зашагали вместе по мостовой, — всё не могут забыть, как ты тогда медленно расчленяла Зика глазами. — Наверное, — согласилась Энни.

***

Энни уговаривать совсем не пришлось — на предложение та довольно быстро выдала смущённое: “ну, если хочешь… пойдём”, и уже через несколько часов Пик натягивала через голову свое платье. — Не хочешь заплести волосы? — предложила она, проводя расчёской по непослушным прядям. — А это обязательно? Все заплетают волосы на танцы? — Ну… Вообще, нет, — Пик перекинула получившуюся косу за спину. Энни в последний раз перепроверила свой пиджак в зеркале и повернулась к ней. — Ты можешь попробовать. Пик затянула Энни на затылке низкий хвост, перебрала пальцами чёлку. Они взялись за руки и вышли в ночь: танцы в Либерио очень любили, и редкие музыкальные вечера проводились с большим размахом. Энни только предстояло открыть для себя всю прелесть таких событий. Яркий свет от развешанных над площадью лампочек окутывал всё пространство, разноцветные флажки колыхались на лёгком ветерке, всё равно никак не остужающем горячий пыл танцующих. На улицах пахло чем-то жареным, сладким от женских духов и весельем, и всё это вместе создавало ощущение большого праздника. — А где Порко? — спросила Пик у Марселя. Тот со ждущим видом стоял у стены одного здания и наблюдал за стекающей к площади толпой. — Решил остаться дома. Непохоже на него, честно говоря. Он же любит танцы. Любит. Пик учила свой первый вальс именно с ним, попутно отдавливая ему специально начищенные для танцев туфли. Тот морщился, но подбадривал ее: ничего, Пик, скоро начнёт получаться. Пик прислушивалась к ритму, становилась сноровистее и у неё получалось! Радостные победы на танцевальных вечерах сопровождались нарастающим количеством желающих с ней потанцевать, но сколько бы Пик не кидала в толпу выискивающие взгляды и не высматривала среди людей светлую макушку, Энни на такие мероприятия никогда не приходила. До этого дня. Пик мягко сжала руку Энни и улыбнулась ей. Сегодня — их ночь. — О, там Райнер идет. Пик обернулась — к ним направлялся Райнер, а на плечах у него сидела его двоюродная сестра Габи, восторженно рассматривающая всё вокруг. — Ой, здравствуйте! — она задорно помахала им рукой. — Здравствуй, Габи, — поприветствовала в ответ девочку Пик. — О, Энни, — Райнер поднял брови, — не думал, что ты когда-нибудь сюда придёшь. Энни пожала плечами: — Все бывает. Когда Райнер с Габи отошли, Энни задумчиво произнесла будто самой себе: — Это так странно… Она такая счастливая. Хотя знает, что… Энни поджала губы. — Воины долго не живут. Такую мрачный тон посреди всеобщего веселья смутил Пик. Она заглянула Энни в лицо: — Всё в порядке? — Тринадцать лет — это мало. — Энни… — Это очень мало, Пик. За это время нельзя сделать что-то весомое и жить так, как хочется, потому что тебя попросту не станет через несколько лет. Вот поэтому только я за последние три поколения женилась. —Теперь я понимаю, что мне не стоило делать этого. Сердце Пик сжалось. — Ты жалеешь об этом? — Я жалею о том, что обрекла тебя на это. Видеть, как меня просто заменят, как вещь, и я просто исчезну в воспоминаниях другой девочки… Я не хочу оставлять после себя только одинокую тебя. Энни, будто постеснявшись собственных слов, отвела взгляд; челка упала и занавесила ей глаза. Пик думала об этом — о том, что будет делать, когда придет срок. Но слышать это из уст самой Энни было более пугающим и неприятным. Пик, когда не выбилась в кандидаты, очень долго плакала, не находя себе покоя, и отец, который всегда делил с ней горе пополам и тоже чуть ли не плакал, когда плакала она, тогда был рядом, но в нём не было ни капли сожаления об утраченном. Наоборот, в самой глубине его чёрных глаз как будто бы теплились надежда и немножко радости. Он обнял её и заверил, что раз судьба вручила ей всю жизнь полностью прямо в руки, то надо радоваться и жить! Жить, пробовать, чувствовать! Если тебе дано тринадцать лет, надо довольствоваться ими тем более. Пусть это и кажется сложным, пусть судьба словно против тебя. Пик мягко взяла Энни за руку, подождала, пока та поднимет на неё взгляд. — Это правда, что ваш срок очень мал. Я рада, что ты решила разделить оставшиеся года со мной. Но я хочу, чтобы ты провела остаток срока с лёгким сердцем и не сожалела ни о чем. Тогда, когда я останусь одна, я не буду сильно грустить. Пик так или иначе будет сильно грустить в обоих случаях, но знание, что Энни хотя бы провела свои оставшиеся годы счастливо (насколько это возможно в их условиях и ситуации), будет накладывать на тоску некоторый исцеляющий эффект. Что всё было не так плохо, хотя само положение, в котором они оказались с самого рождения, не иначе как плохим не назовёшь, и это ещё мягко сказано. — Я не знаю, смогу ли… — тянет Энни виновато, хотя вины ее здесь нет. — Попробуй начать прямо сейчас. Знаешь, это ведь твоя первая ночь танцев. Она всегда незабываемая. Тебе понравится. Началась музыка. Пик взяла руки Энни в свои и уверенно повела её в вальсе и в мир простых гражданских, где можно было танцевать до рассвета; где жизнь не измерялась, как линейкой, скупыми тринадцатью годами; где тебя не окутывали с незавидной регулярностью мясные волокна и утюжный пар. Энни усердно старалась подстроить движения закалённого, неподатливого тела под задорные и веселые мелодии; и эта усердность умиляла Пик: она вспоминала свои собственные старания на первых вечерах. Энни упорно смотрела на ноги, пристально следя за каждым движением и шагом, пока Пик не вмешалась со смешком: — Просто почаще смотри мне в лицо. Ноги справятся сами. Несмотря на все усилия Энни, танец был слишком быстрым для неё, поэтому Пик решила не мучить ее и они отошли к скамьям. — Что? — озадаченно спросила Энни, в её голосе послышалось волнение, — я сделала что-то не так? — Всё так, — успокаивающе улыбнулась Пик, — после этого танца начнётся другой, медленный. Лучше начать с простого. На следующий танец остались только пары возлюбленных. Пик вышла с Энни с приятным и даже радующим осознанием, что они теперь с ней тоже такие — возлюбленные. По толпе, как дуновением ветра по воде, прошлось лёгкое движение, и Пик взяла Энни двумя руками за талию, откровенно насладившись её смущением. — Положи руки мне на плечи, — подсказала Пик, и они мерно закачались в такт музыке. Спустя несколько минут Энни расслабилась и придвинулась ближе: то ли так действовала на неё музыка, то ли всеобщая атмосфера, то ли их крепкое, но тихое доверие друг к другу. — Пик… — М? — Я рада, что пришла сюда. С тобой. Энни жмётся ближе, прислоняется щекой к шее Пик. — Когда ты рядом, я чувствую… что я снова чистая. Что мои руки не в чужой крови. Музыка тянется, пары двигаются всё размереннее. Время словно медленно, но верно застывает. — Или мне так кажется, и на самом деле ты просто не боишься моей грязи. И я рада этому тоже. Потому что ты не шарахаешься от меня, когда я хочу прикоснуться к тебе, — Энни чуть сжимает пальцы на её плечах, — вот этими испачканными руками. У Пик встаёт ком в горле. Она обнимает Энни крепче. — Ты не грязная, Энни. И никогда такой не была. В стройном звучании приглушённых вздохов, нежной музыки и шороха платьев Пик слышит сдавленный всхлип. — Спасибо… Энни, казалось, успела поблагодарить её уже сотню раз. Спасибо. За письма, за ожидание, за верность, за поцелуи, за объятия в сонной тьме спальни, за тепло. Слово благодарности за сами собой разумеющиеся вещи для Пик. Это оголённое чувство признания, единственно доступное для Энни, способ хоть как-то выразить бурю внутри простыми словами, показать, что не все равно. Для обычных пар, вроде тех, которые их сейчас окружали, это было обыденностью и тем самым ожидаемым порядком вещей, который получаешь, когда находишь ту самую. Обыкновенный уклад жизни. Рождение, любовь, смерть. Спасибо. Представлять Энни с другой судьбой было так же больно, как порезаться о нож. Как-то она поделилась с ней одной глубокой ночью, что элдийка только наполовину. Мать отказалась от неё, и так ещё ребёнком она оказалась в гетто. Если бы Энни осталась вместе со своей матерью, и правда о её крови не всплыла, то она бы была той самой марлийской девушкой, на которых элдийкам нельзя было даже смотреть дольше положенного. Носила бы красивые платья и перламутровые бусы вместо военной формы и невыносимо тяжёлой ноши, и перед ней расстилались бы долгая-предолгая жизнь и несметное количество возможностей, а не сжатые несколько лет и кровавая тропа войны. Если бы не тот безумный мир, в котором они живут, всё было бы так просто!.. И Энни бы не отзывалась так на каждое проявление человеческого тепла, жизнь бы не побросала её, оставив только высеченную из камня душу, так желающую согреться. — Мне стоит извиниться. За начало. Я относилась к тебе очень холодно. Прости. Энни продолжает: — Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя обязанной мне чем-то. Не хотела обременять тебя ещё и собой. Мне казалось, что это всё — лишнее. Любовь. — Теперь я не хочу скрываться. Я хочу прожить жизнь полностью. Мелодия протяжно растягивается, подавая негласный знак танцующим. Пара одна за другой склоняются друг к другу; Энни отнимает лицо от шеи Пик и тянется к ней за поцелуем. Танец закончился, и людям дали время, чтобы настроиться на новую песню; Пик так и стояла с Энни, глядя в её синие глаза. Блики от фонарей дрожали в них, придавая им почти что волшебный блеск. Как в детских сказках, где у влюблённой принцессы глаза сияют, как две звезды. Танец и музыка с поцелуями в конце уже закончились, но это не значит, что они не могут сделать это ещё раз, поэтому Пик снова поцеловала её. И поцеловала еще раз, когда они закрыли за собой дверь дома и остались в густой темноте, разбавленной бледным лунным светом, только вдвоем. И ещё, когда села на кровать и привлекла Энни к себе руками за плечи. Хотела поцеловать еще раз, когда Энни повалила ее на постель и нависла над ней; хотела убедиться, что это все — по-настоящему, почувствовать присутствие Энни во всей полноте, но та отчего-то неуверенно замерла. Ее ладони уперлись по обе стороны ее головы. Кончик ее носа касался Пик едва-едва. — Одно слово, — томно выдохнула Энни ей в губы, полуприкрыв веки, — и я уйду. Пик не хотела, чтобы Энни уходила. Энни была нужна ей сейчас, в этой самой спальне, в этот самый момент. Пик хотела обжечься ее холодным огнем. Пик одним движением притянула Энни к себе, ломая всякие сомнения, которые могли подняться в ее груди, и их обоих захлестнул жар от нескончаемого ледяного пламени. Энни зашарила ладонями по ее талии и плечам, пальцами принялась расстегивать тугие пуговицы, попутно одной рукой задирая рубашку, хватаясь за все и вся, не зная, что делать дальше, но решительная до самого конца и кипящая от переполняющих эмоций. Пик не могла похвастаться огромным опытом, поэтому положилась на свои чувства и чувства Энни, на ее трепещущие ресницы и дрожь в теле, на судорожные вдохи и выдохи. Энни зажималась и скованно отзывалась на касания и ласку, и Пик целовала ее в висок, в ухо, нашептывая, что она прекрасна, что ей не нужно стесняться. В грудь будто подбрасывали дрова — было слишком жарко и топко, и Энни сейчас была такой же горячей и кипучей, что можно было обжечься. Пик притянула ее к себе, прижалась мокрыми губами к скуле. Убрала ей выпавшую прядь за ухо вспотевшими пальцами. Энни смотрела на нее расслабленным и вместе с тем словно сдавшимся перед чем-то большим и неумолимым взглядом — всё, я твоя. Больше не сдерживаюсь. Утром, лежа в предрассветном мареве вместе с Пик, Энни спросила: — Пик? Пик сонно приоткрыла глаза. — Да? — Когда состоится следующая ночь танцев? Пик помедлила, перебирая в голове даты и числа. — Через две недели. Энни вздохнула облегченно и спокойно, словно Пик только что одной этой фразой столкнула гору с ее плеч. Она мягко улыбнулась самыми уголками губ: — Хочешь пойти? Пик, промычав, сладко растянулась на постели и довольно кивнула.