Съешь мою помаду

— Не стирай её, подожди. Губы расправляются, словно краска распускается на тонком, влажном шёлке, и Таня впивается в Машу без лишней подготовки, с точной, плотной, затяжной потребностью, которая не требует причин — только поверхность губ, плоть под ними, нежную слизистую, трепетную, чуть шершавую от свежего макияжа. Помада сначала ведёт себя достойно, держится на месте, создаёт иллюзию контроля, но уже после первого скользящего движения Таниного рта вдоль нижней губы — не сжимая, а напротив, растягивая — становится ясно: она не продержится. Она сдастся. Как и Маша. Как и всё, что когда-либо пыталось держать форму. Язык касается угла губ, лениво, как будто Таня пробует, с какой стороны вкуснее, с какой стороны жар сильнее отдаётся в грудную клетку, и поцелуй тянется, как расплавленный сыр, липкий и слишком горячий, чтобы сразу его проглотить. Слюна смешивается с цветом, Таня ловит пальцами Машин подбородок, чуть приподнимает, так, чтобы доступ ко рту стал полнее, глубже, так, чтобы можно было дышать прямо в неё, в самое нутро, вылизывать не столько краску, сколько желание. Она берёт верхнюю губу, медленно втягивает её в себя, чуть прикусывает, потом снова облизывает, поднимается выше, до линии носа, и уже не важно, где кончается рот, а где начинается беспамятство. Маша не отвечает — не в смысле не участвует, наоборот, она вся — ответ, она распахивается каждой порой, она вся состоит из этого поцелуя, она становится податливой и твёрдой одновременно, а Таня, скользя языком уже по щеке, чувствует, как под кожей Маши пульсирует нечто нестерпимое. Помада оставляет следы, как царапины, как отметины на спине после бессонной ночи, и Таня нарочно не вытирает их. Наоборот, прижимается щеками, растирает краску по лицу, оставляя багровые отпечатки на щеках, на шее, возле уха, и облизывает их потом, нежно, как конфету, которую сперва испачкала, а теперь бережёт. Поцелуи становятся навязчивыми. Их слишком много. Они уже не вмещаются в рты, вытекают на кожу, на зубы, на подбородки. Таня просовывает язык глубже, и Маша выгибается, как будто через этот язык проходит ток. Не хочется останавливаться. Всё тело говорит — дальше, ещё, снова, не отрывайся, размажь меня по себе. И Таня не отрывается. Она берёт Машу за затылок, тянет ближе, прижимает лбом ко лбу и снова целует — без промежутков, без дыхания, без деликатности, уже с хрипом, с неопрятностью, с жаром, который течёт между грудями, между руками, между ног, как будто они обе начали плавиться и теперь перемешиваются — цвет на коже, рот на рту, звук внутри звука. Она облизывает Машину нижнюю челюсть, проводит языком по ней, потом возвращается к губам, не по касательной — прямолинейно, точно, с нажимом. Губы Маши дрожат, и Таня ловит эту дрожь, пьёт её, запечатывает её в поцелуй, делает из неё ритм, будто целуется не с человеком, а с вибрацией. Потом она чуть отстраняется, обхватывает лицо ладонями, снова целует — теперь медленнее, глубже, как будто хочет влить в Машу весь день, всю бессонную ночь, всё, что было накоплено в теле за время разлуки. Губы опухают, становятся влажными, помада тает, теперь её почти нет — только разводы, только полосы, как следы битвы, и Таня улыбается сквозь поцелуй, потому что победа — это вот оно, здесь, между зубами, между языками, между влажным всхлипом и прикушенной нижней губой. Маша соскальзывает по стене, и Таня следует за ней, не переставая целовать. Они сидят на полу, колени сжаты, колени разведены, всё перемешано, но губы — как будто центр, как будто они приклеены, как будто если их оторвать, всё рассыплется. Таня целует уже подбородок, потом шею, потом возвращается обратно, снова губы, потом щёку, и каждый раз она находит новый вкус, новую грань, новую точку боли и наслаждения. Губы Маши теперь красные, как разорванная ягода, а вокруг — размазанная розовая тень, как будто кто-то рисовал ею, и потом по ошибке провёл рукой. Но это не ошибка. Это точка назначения. Каждый поцелуй — как удар. Не по коже — по сердцу. Каждый — как обещание, что всё это не остановится. Что завтра не будет. Что есть только сейчас — этот рот, этот вкус, этот жар, этот ритм, в который входят и больше не выходят. И Таня чувствует, что могла бы целовать Машу до кровавых слёз, до полной немоты, до истощения. Потому что в поцелуях Маши есть не просто желание. Есть ответ. Есть приглашение. Есть безумие. — Всё, поздно, она уже в тебе.