Возненавидь меня напоследок

      В машине душно, как в адском котле, и он сильнее сжимает ладонь на руле, чувствуя, как по лбу стекает настойчивая капля пота, бороздит правую щеку и в итоге скрывается в вороте рубашки, оставляя после себя лишь крохотное мокрое пятнышко. Тело зудит, но не снаружи, а начиная откуда-то из реберной клетки и распространяясь волнами неутолимой чесотки по каждому органу.       Она сидит по правую руку. При желании он может протянуть ладонь и коснуться прядки ее волос, выбившейся из прически, заправить ее за ухо. Это не будет выглядеть странно, всего лишь ненавязчивый жест помощи. Такие, как она, идеальные во всем, не терпят шероховатостей ни в образе, ни в жизни. Но он этого не делает. Лишь укладывается в очередной поворот, выезжает на особо темную и особо узкую улочку Сеула и искоса поглядывает на нее. Позволяет себе лишь секунду — пройтись глазами по мягким изгибам ее шеи, по порозовевшим от жары в салоне щекам, по ногам, скрытым бледным капроном, — а потом снова возвращает взгляд на дорогу. На большее он не имеет права дать себе разрешение. Потому что даже от этих коротких мазков по ее телу едва ли не перебежками в груди начинает трещать инородным голосом, говорящим будто на иностранном языке.       Она сегодня отчаянно красива. Он вскользь думает, что кажется, этот наряд для нее подбирал он сам. А может, и нет, последние дни заволокло таким плотным туманом, что он едва ли может вспомнить, завтракал ли сегодня. Не говоря уже о том, что понятия не имеет, куда они сейчас едут. Лишь повинуется инстинкту, внутреннему голосу, эфемерно диктующему направление. Поэтому снова поворачивает круто, едва не задев колесами мусорный бак, и она вздрагивает легонько, чуть не врезавшись своим аккуратненьким носиком в стекло, но ничего не говорит.       Она красива. Сегодня — особенно, в этом сценическом платье, то ли латексном, то ли просто из плотной ткани. Ей идут любые цвета, и даже если синий и розовый не возглавляют персональный топ в его голове, они все равно ей к лицу. Она смотрит на проплывающий мимо Сеул, пытается выцепить что-то в очертаниях тех полузаброшенных улиц, по которым они колесят, и молчит. Эта тишина — мягкая, совершенно не навязчивая. В ней на удивление нет ни грамма неловкости. Будто бы любое помещение, будь то его кабинет в агентстве или эта машина, с ее появлением наполняется уютом.       «А она секси, а?» — он оттормаживается резко, чуть не влетев в ограждение эстакады, когда слышит в своей голове этот голос. Наглый, уродливый. Черный настолько, что его хочется выплюнуть, как мазут или нефть, случайно попавшие в горло. Треск в груди нарастает, и он чувствует, как чудовище внутри, его персональный демон, царапает органы еще настойчивее, ревет еще яростнее, хочет оторвать от его тела кусок мяса вместе с обрубками костей и проделать себе путь наружу.       «Эй, ты чего такой буйный, Донхёнчик», — он кожей чувствует, как нечто внутри облизывается, будто он сейчас — самый вкусный деликатес, и впивается своими острыми клыками ему в легкие. Дыхание сразу спирает. «Не угробь ее мне раньше времени. Не хочу, чтобы эта куколка сдохла в автомобильной аварии вместо того, чтобы ее подали к моему столу на блюдечке».       Он еще крепче вцепляется в руль, жмурит глаза, пока под опущенными веками не начинают танцевать серебристые блики, и голос внутри становится тише. Он пытается дышать, как сам же себя научил, по квадрату. Вдох на пять счетов, задержать дыхание на три счета, выдох на шесть счетов, снова задержать на три. Он не должен позволять этой твари выползти сейчас, когда она в его машине. Не должен, не должен, не…       — С Вами все в порядке? — она, словно тоже слыша этот внутренний рык в его груди, отворачивается от окна и переводит на него свои огромные глаза, кажущиеся еще больше из-за макияжа. В них плещется такое сильное волнение, что он не может заставить себя отвести от них свой собственный взгляд. Это становится роковой ошибкой. Нечто, живущее у него внутри, вцепляется в ее образ своими когтями, рвет на кусочки и скалится.       «Ну какая малышка! Все при ней — и грудь, и задница. Давай-ка мы это используем, а, Донхён?» — шипит оно ему в уши, проводя невидимым склизким языком по мочкам, и он дергается, пытаясь загнать его обратно.       — Заткнись же! — злобно бормочет он, хватаясь одной ладонью за голову. Машину водит из стороны в сторону, а огромные оленьи глаза напротив становятся еще беспокойнее.       — Я молчала, — тихо шепчет она, и монстр в груди хохочет рокотом.       «Не хочешь делать ей больно, да? Жалко девчушку?» — тварь снова колотится о ребра, оплетает его целиком, проникает в голову и начинает по кирпичикам разрушать фундамент спокойствия, которое он возвел на скорую руку. «Но ты же хочешь ее, или я ошибаюсь? Ну давай, если у тебя яиц не хватает, я сделаю все за нас двоих, м?»       — Завались, — он умудряется крикнуть это шепотом, но даже так вязкая тишина в салоне бьется на миллиарды осколков и впивается ему во все открытые участки кожи.       Он пытается хвататься за утекающее сознание, пытается смотреть куда угодно, только не в ее напуганные глаза. Только бы не провоцировать живущее внутри отродье, только бы не давать ему тело, голову и, следом за ними, волю.       Но он уже ошибся, уже потерял шаткий контроль. Его глаза стекленеют полутонами. Он не прекращает сражаться за обладание самим собой даже на грани бездны. Но проигрывает. Нечто, живущее внутри, сильнее него в разы. Оно не спрашивает. Оно берет.       — Господин Донхён, с Вами все хорошо? — снова спрашивает эта надоедливая девка, и он морщится, облапывая ее своим цепким взглядом. Теперь никакие святоши его не стесняют, не запирают в своем теле. Теперь он может делать все, что вздумается. Она зовет его по чужому имени, но сейчас плевать с высокой колокольни. Главное, что эта пронырливая шавка сейчас с ним в одной машине, и больше в радиусе многих километров едва ли наскребется несколько прохожих. Они почти доехали до клуба.       — Все просто прекрасно, Луна, — он расправляет плечи, хрустит шеей, разминая ее, и растягивает губы в ядовитой улыбке. Так умеет только он. Святоша бы никогда не позволил себе такое выражение лица. Он блюдет свои моральные ценности, он хранит чертов целибат вместо того, чтобы разложить эту девку на столе в своем кабинете. Как же часто он мечтал об этом. Но этот Донхён, господи, прости, научился его подавлять в такие моменты. А сегодня не справился. От этого осознания пробирает на смех, и он позволяет ему вырваться наружу бульканьем, видя, как этот большеглазый олененок на соседнем сидении дергается и начинает мелко дрожать. Она его боится. И это хорошо, это правильно. Но это не единственная эмоция, которую она к нему испытывает, он может поставить на это весь свой чертов клуб. И сегодня, он клянется, он вытащит из нее каждую.       — Скоро будем на месте, — бросает он, мажа языком по пересохшим губам. Змеиная ухмылка приклеивается к лицу, когда он поворачивается к ней, даже не глядя на дорогу, следуя привычному маршруту на автомате. Какая прелесть. Сидит сейчас здесь, явно напуганная, но молчит, не возмущается. Подозревает его уже давно, но не уходит. Святоша же столько раз намекал ей, что нужно валить, пытался испортить его идеально продуманный план. Но она все оставалась и оставалась, наплевав на логику. Хотя девочка смышленая, он видел. Знал, как много у нее на руках информации.       Его ладонь бесцеремонно ложится ей на колено. Он ведет пальцами вверх, поддевая ногтями тонкий капрон уродливого цвета, который хочется стянуть прямо сейчас, и пускает по нему стрелки. Если она двинется, то ткань, и так державшаяся на соплях, пойдет дырами. Но ему плевать. В клубе найдется сменная пара. Кто-нибудь из его людей подберет ей обновку на славу. Сейчас лишь хочется понаблюдать за ее реакцией.       — Что В-вы делаете? — ее голос срывается на обращении. Но она не кричит. Не пытается вырваться. И он с наслаждением слышит, как ее дыхание сбивается. Явно не от страха, эту эмоцию он знает на вкус с самого детства. Липкое нечто — смузи из тараканов. Сейчас же она загнана в ловушку. И ей это нравится.       Она тоже его хочет. Он догадывался и раньше, но сейчас видит это так отчетливо, что снова мажет языком по губам, закусывая нижнюю, и чувствует, как начинает пульсировать венка у него на шее от внутреннего возбуждения. Она его хочет. Наперекор тому, что вроде как в отношениях. С кем там? С этим татуированным проходимцем с совершенно ублюдской улыбочкой? Или с этим танцоришкой, похожим на глиста, который постоянно около нее ошивается? Или с этим белобрысым имбецилом? С посредственным актером? А может с этой бабищей с перекроенным лицом? Мысль о том, что она может быть с женщиной, заставляет его передернуться в отвращении. «Шлюха», — мысленно бросает он, — «какая же ты шалава».       Его пальцы ползут еще выше, нагло приподнимают юбку этого убогого костюма, выбранного для нее Святошей, и останавливаются в миллиметре от внутренней стороны бедра. Она тяжело вздыхает и дрожит, дрожит, как осиновый листик на ветру.       — Ничего, что бы тебе не понравилось, госпожа Луна, — бросает он, умудряясь одной рукой разорвать капрон на ее бедре. Она взвизгивает, наконец-то предпринимает попытки скинуть его ладони со своего тела, но безуспешно. Он только сильнее сминает под пальцами ее нежную кожу, лишь расширяя дыры на ткани. О целостности ее наряда сейчас хочется заботиться меньше всего. Он думает, что к концу действа она будет выглядеть, как последнее ничтожество — с потекшей тушью, порванными колготками и растрепанными волосами. Он хочет видеть ее такой. Этот воображаемый образ будет явно правдоподобнее, чем это выхоленное великолепие.       До «Эдемова сада» остается последний поворот, и он гонит туда на полной скорости. Он жаждет остановить машину, жаждет наконец полностью посвятить все внимание ей. Он так долго об этом мечтал. Представлял ее во всех позах и во всех локациях — на столе в кабинете, где она бы сосала его член, как леденец, в спортивном зале в шпагате или поставив ее у станка, на диванчиках в холле, чтобы все видели. Чтобы все краснели, отворачивались и проходили мимо, а она бы выстанывала его имя своим голосом певички. В кабинете этого фаната темноты в пирсинге — вечный мрак придал бы их сексу особую атмосферу. Или в кабинете продюссера, прямо перед этим старым пердуном, которому явно понравится поиграть в вуайериста. И конечно же в клубе — прямо в центре чертовой сцены, чтобы все, каждая шавка, виляющая хвостом на его персону, смотрела: эта девчонка — его. Чтобы никто не смел ее и пальцем тронуть кроме него. Чтобы больно ей делать мог только он. Чтобы ее убийство в конечном счете стало только его праздничной датой. Он всегда хотел ее присвоить, заклеймить собой так, чтобы не только ее друзьяшки-идиоты, полезшие, куда не просят, не захотели ее касаться. Чтобы даже завсегдатаи «Эдемова сада» не посмели ее возжелать.       Он проникает пальцами под ее колготки одной рукой, второй паркуя машину в подворотне у клуба. Этот закоулок повидал уже, кажется, все. Здесь крови хватит наполнить пару ванн. Добавить пену и плескаться. Это в его вкусе. Но позже. Пока на языке играет пузырьками только ее имя.       — Донхён, остановитесь, — она молит его, но уже не цепляется своими накрашенными ноготками за запястье в попытке убрать ладонь. — Это все неправильно.       И стонет сдавленно, когда он проводит большим пальцем по ее скрытому кружевными трусиками клитору.       Конечно, это единственная причина. Неправильно. Не «Вы мне противны», не «у меня есть вторая половинка», не «Вы мой психолог, мой наставник», не «я Вас не хочу, я Вас боюсь», а эти дурацкие социальные нормы. Дихотомия добра и зла, чтоб ее. А у самой, если сейчас выжать трусики, можно напоить Африку. Он успел оценить степень ее желания за одно касание. Лицемерка.       — Ты выбрала не того человека, чтобы заливать ему о неправильности, душка, — бросает он, отнимая руку от ее кожи, глуша мотор и выходя на улицу. Он слышит, как она выдыхает. Явно не от облегчения. Наоборот, словно недовольно, словно ей резко стало пусто. Он смеется, сдувая с лица непослушную прядь волос. Святоша совершенно не умеет делать укладку. Оставить ему что ли инструкцию и подсунуть под самые глаза, чтобы, когда в следующий раз очнется в теле, изучил.       Он еще раз хмыкает таким глупым мыслям, обходит автомобиль и открывает пассажирскую дверь, тут же встречаясь с ее большими затуманенными глазами.       — Я могу идти? — ее голос срывается, она прикрывает ладошками дыры на колготках. От этой картины сердце его ломает грудную клетку. Она такая беззащитная рядом с ним. С другими — дерзкая, не выбирающая выражений, амбициозная, принципиальная. А с ним — вот это. Напуганное, жалкое, жаждущее. Зависимое. И ему это нравится до умопомрачения.       Он качает головой, отвечая отказом на ее вопрос, садится перед ней на корточки. Хватает за волосы так крепко, что она шипит, и придвигает ее лицо вплотную к своему. Она жутко красивая даже сейчас, в этом отвратительном сине-розовом платье, подобранном для нее Святошей. Она бесит его своей идеальностью, и хочется достать из бардачка перочинный нож и вырезать на каждом сантиметре ее тела свое имя, настоящее, а не их общее, которое он ненавидит всей душой. Или пистолет, и прострелить ей ногу, чтобы она больше никуда от него не ушла до самого конца своей бесполезной жизни.       А еще хочется впиться поцелуями ей в шею, кусать ее тонкую кожу до крови, рвать зубами, как пару секунд назад — капрон. Но он лишь наклоняется, уводя расстояние между ними в минус и накрывает ее губы, блестящие от помады и слюны, своими искусанными и пересушенными. Он не целует, он буквально вгрызается в ее рот, посасывает ее язычок, который никогда не умел фильтровать базар, цепляется зубами за внутреннюю сторону нижней губы, чувствуя привкус крови и упиваясь им, как самый законченный психопат. Она коротко стонет, и это лишь доводит его до исступления, он пересчитывает языком бугорки на ее нёбе, обводит зубы. Прикусывает ей щеку, потому что может себе позволить. Он хочет заставить ее стонать громче. Хочет смешать удовольствие с болью и слезы со скулежом в самых уродливых и самых прекрасных пропорциях. Он специально целует ее слюняво и мокро, чтобы помада размазалась по лицу, рисуя узоры страсти алым по бледной коже.       — Пожалуйста, — ей как-то удается вставить это слово между вдохом и вдохом, и он даже не уточняет, чего она так жалобно просит. Приподнимает за волосы ее голову, оставляет засос прямо на подбородке и переходит на шею, втягивает в рот шелк ее кожи, рассыпая по ней поляну цветов-синяков. Это «пожалуйста», пусть и звучащее жалобно и напугано, сейчас — просьба не останавливаться. И даже если она имеет в виду не это, он ей не поверит. Она сейчас горит так, что любое прикосновение к ее телу способно оставить ожоги.       Его губы скользят по ее шее, миллиметр за миллиметром помечая — мое, мое, мое. Руки на ощупь, бесцеремонно расстегивают ремни и молнии на наряде, стягивая его до пояса, и пальцы, пылающие сейчас не хуже факелов, проникают под чашечки лифчика. Он с силой, грубо сжимает ее сосок, поглаживая его круговыми движениями большим пальцем, и собирает стон с ее губ еще одним надменным укусом.       Колени начинает жечь от неудобной позы, и он меняет их местами: садится на пассажирское кресло и размещает ее на своих бедрах. Она ерзает, то и дело задевая его стояк через ткань штанов, и дрожит. И он бы пересчитал губами каждую мурашку на ее теле, но это не в его духе. Вот Святоша бы точно это сделал. Исцеловал ее всю, покрыл своей нежностью, как коконом. Он другой, пусть и тело у них одно на двоих. Он грубый, ненавидящий весь чертов мир и эту конкретную девку в частности. За то, что полезла, куда не просят. Полезла в его жизнь. Перевернула все там своей дерзостью, своей заботой. Своей жуткой красотой. И сейчас так пошло трется о его член своим телом, будто и правда так сильно жаждет ощутить его в себе.       Он отрывает лифчик от ее груди одним резким движением, ломая крючочки, которые теперь падают на землю следами страсти. Он припадает к ее соскам губами, жадно, резко, болезненно, словно страждущий, искавший воду в пустыни и наконец набредший на оазис. Он чувствует, как ее трясущиеся перебоями пальцы зацепляются за его спутанные волосы, как тянут их вверх в попытке удержаться хотя бы за что-то, найти опору. Она стонет вскриками, и всхлипами, потому что он не может остановиться и кусает, кусает, кусает ее соски, лишь иногда слизывая боль.       И ей это нравится. Он может поклясться, что с кем бы она ни была, кто бы ни трахал ее до него, они не знали, как сильно эта чертовка на самом деле тащится от боли. Нежный цветочек с шипами и внутренним стержнем. Интересно, это смерть сестры пробудила в ней такие пристрастия. Если так, то он готов убить заодно и ее родителей, чтобы в этой девчонке проснулся еще какой-нибудь заманчивый кинк.       — Пожалуйста, — снова молит она, и это доводит до грани. Она просит, просит явно о большем, и он смеется прямо ей в грудь. Святоша идиот, если не присвоил это кукольное тельце раньше. Она же буквально пластилиновая, податливая и готовая услужить.       Он слегка приподнимает ее на своих коленях, умудряясь стянуть уродливую юбку вместе с трусиками. Когда он опускает ее обратно, по штанине расползается влажное пятно. Она настолько возбуждена, она настолько жаждет ему отдаться.       Он смотрит на кружево трусиков и улыбается. Этот кусок ткани, насквозь пропитанный запахом ее естества, он ей больше не отдаст. Сохранит для себя, чтобы каждый раз напоминать — его, его, его.       Он расстегивает свою ширинку, выпускает стоящий колом член наружу, потому что стесненное возбуждение начинает приносить боль. Приставляет два пальца к ее губам.       — Оближи, — не просит, приказывает, холодным тоном, который Святоше никогда доступен ни был. Она дрожит все сильнее и сильнее, обнаженная, замершая на грани жаркого салона автомобиля и холодного воздуха улицы, и слушается, втягивает пальцы в рот, проводит по ним языком, кружит, вырисовывая узоры. Из нее вышла бы талантливая минетчица, думает он, наслаждаясь видом ее впалых щек и капелек слюны, стекающих с его кожи. И он научит ее, когда-нибудь в другой раз, потому что сейчас хочется ее всю, до судороги в паху, которая требует разрядки.       Он вырывает пальцы из ее рта с привычной уже резкостью, опускает вниз, к промежности и без предупреждения входит ими до упора. Он у нее не первый. Это чувствуется сразу и это чертовски бесит. Неужели она отдалась татуированному ублюдку, или этому блондинистому ничтожеству, или, господи, прости, девушке, когда должна быть только его и ничьей больше?       — Шлюха, — снова говорит он, на этот раз вслух, но она будто не слышит его. Взгляд ее туманный и бегающий, а все тело сокращается дрожью раз в мгновение.       Ярость подстегивает его, и он двигает в ней пальцами со скоростью боевой ракеты, разводит их в стороны, растягивая ее под себя. Она всхлипывает на каждое движение, и от этого почему-то распирает на смех. И он смеется, оставляя очередной засос у нее на ключицах.       — Хочешь меня? — спрашивает он, вынимая наконец пальцы и проводя по ним языком, наслаждаясь ее недоуменным выражением лица и пунцовым румянцем на щеках. Она лишь кивает, не в силах, кажется, произнести ни слова. И ему этого достаточно. Он осторожно пересаживает ее к себе на член. Сейчас грубость неуместна, он не хочет порвать свою игрушку раньше времени.       Она задерживает дыхание, а когда он оказывается в ней полностью, скулит от распирающего ее чувства, и он этот скулеж сцеловывает с ее распухших губ. Тушь струится по ее щекам ручьями, и он отнимает ладонь от ее бедер лишь на секунду, чтобы собрать черный цвет на кончик пальца и вывести свое имя на ее ключицах. Настоящее, а не их общее. Имя из четырех букв. Она пытается разглядеть написанное, но он ей не дает. Вновь впивается пальцами в ее бедра и принимается насаживать на свой член глубоко и настолько быстро, насколько хватает сил каждый раз ее приподнимать. Позу они выбрали неудобную, да и локацию не самую потрясающую, но сейчас это не имеет значение. Ему остается последний шаг, чтобы сделать ее своей навсегда, и он ускоряет ритм, вколачивается в нее, пока не доходит до пика под песню ее стонов, пока не кончает внутрь, заклеймляя ее окончательно.       Потом он доводит ее до оргазма пальцами, пытая ее клитор касаниями, и ловит ее уставшее тело в объятья. Она дышит порывисто, словно в какой-то момент ей не хватит кислорода, но он не намерен ждать, пока она придет в себя. Их обоих ждут в клубе.       — Одевайся, — приказывает он, ссаживая ее со своих коленей. Трусики он ей так и не отдает, бюстгальтер безнадежно испорчен, поэтому она лишь застегивает ремни и молнии на верхней части костюма, натягивает юбку и смотрит на него вопросительно.       Пока она копошится с одеждой, он чувствует усталость. Чувствует, как Святоша в груди беснуется и пытается вырваться наружу. Это началось и раньше, но в запале секса он не почувствовал, что близится переключение. Сейчас же, смотря на нее, раскрасневшуюся, растрепанную, покрытую засосами, с белыми каплями, стекающими по ноге из-под юбки, он отчетливо понимает, что его время пришло.       — Прощай, красоточка, — бросает он этой девке, теперь уже точно принадлежащей только ему одному, и, салютуя на ее непонимающий взгляд, отдает разум обратно. Его глаза стекленеют, мутнеют, теряют блеск и приходят в норму лишь через пару долгих секунд.       — Что произошло? — спрашивает он, оглядывая сидящую перед ним Луну. Луну, явно после бурного секса. Горящую румянцем, совершенно разбитую.       — Это Вы меня спрашиваете? — уточняет она, кривится и встает, поправляя измятую юбку. Не говоря больше ни слова, она направляется ко входу в ресторан, оставив его с пробелом в воспоминаниях и чувством удовлетворения во всем теле.       Позже в бардачке машины он находит женские кружевные трусики, а в зеркале заднего вида замечает, что губы его опухли от количества поцелуев. И почему-то ему кажется, что там, в «Эдемовом саду» его тихо ненавидит одна девушка, которую он сегодня обесчестил. И почему-то ему думается, что эта эмоция сохранится в ней до конца его жизни. Жизни, которой суждено оборваться слишком скоро…