Кривое отражение

Остался ли хоть один человек на этой земле, кого Никита не удостоил своей ненавистью? Да. Это он сам, а точнее, кривое отражение в зеркале, коим был его брат. Но все же отыскался уголок в самой глубине его души, где она затаилась. Никита ненавидел за то, что тот скукожился до жалкой тени человека. Ненавидел его чистоту, его наивную искренность, отражавшуюся в ранимых глазах, всегда виноватых, всегда потухших под бременем обреченности. Он все еще таскал за собой этого нелепого мальчишку, никак не желавшего умирать. Никита ненавидел его за то, что он позволял им глумиться, втоптать себя в грязь, сломать, будто хрупкую игрушку. Он ненавидел его за эту покорную уязвимость, за этот молчаливый приговор самому себе. Но если они один человек, выходит, Никита ненавидел самого себя? Ответ на этот вопрос он нашёл в заброшенном доме. Где на втором этаже одной из полуразрушенных комнат лежал его брат. Свет полной луны, пробиваясь сквозь прорехи крыши, сливался с лучом яркого фонаря, выхватывая из мрака лишь Ваню, чьи пальцы, сжимающие окровавленное лезвие бритвы, едва заметно подрагивались. Багровая лужа под ним зловеще ухмылялась, словно сама смерть насмехалась над его участью. Увиденное заставило до того не знавшего, что такое страх Никиту, оцепенеть в немом ужасе. Человек, на чьём счету столько отнятых жизней, не мог поверить, что судьба сыграла с ним столь злую иронию. Подбежав к брату, он упал на колени, быстро прижимая ладони к ране на шее. Ваня захрипел под резким давлением. Прикрыв глаза, он медленно повернул голову к Никите. — Ваня, блядь, что ж ты наделал, — злобно прошипел один из Злобиных, не замечая, как голос затрясся, а в глазах собрались слезы. Второй брат, не сопротивляясь надвигающемуся концу и сырости, в которой тонула его жизнь, лишь смотрел на того, кем он никогда не был. С трудом разлепив пересохшие губы, он хриплым шёпотом произнёс: — Не надо больше... Вспышка, и всё провалилось в темноту. Время дёрнулось, будто заевшая кинопленка, и Никита уже сидел в коридоре у входа в операционную. В руках он стискивал Ванин красный шарф – яркое пятно надежды в этом бесцветном ожидании. Получается, что это всё? Все двадцать четыре года их жизней вдруг схлопнулись в один оглушительный звон хирургических инструментов, разлетающийся гулким эхом в стерильной тишине операционной. Злобин застыл между мучительно тянущимся временем и бесчувственным «ничто»: ни боли, ни страха, лишь пустота. Тот самый парализующий шок, когда всё происходящее кажется дурным сном. А когда он наконец проснётся, они с Ваней уедут к морю. Бродить по влажному песку, вдыхая соленый ветер, и наблюдать, как солнце скрывается за горизонтом. Вот только металлический привкус, застрявший в горле Никиты, который он никак не мог сглотнуть, постепенно возвращал его к реальности. Перед глазами один за одним начали выплывать сумбурные отрывки воспоминаний. Вот Ваня, с горящими глазами, принят на службу, свято верующий, что сможет что-то изменить. А вот истерика после смерти ребенка, слезы, вырывающиеся из груди с нечеловеческим надрывом. Никита, вдавливающий брата в капот машины, равнодушно приговаривая: «Ну всё, хватит». Маленький Ванька, вернувшийся домой с разбитой губой, Никита, выпытавший у него имена обидчиков. Уже тогда он научился ненавидеть, а Ваня так и не смог. Злобин закрыл глаза, опустив голову. Удары сердца отдавались набатным звоном в ушах, медленно и приглушенно. Ненавидел ли он себя? Скрип железной двери прошёлся по пустынному коридору. Никита тут же встал. Взгляд его встретился с словно выцветшими глазами врача. «Всё в порядке, выжил», – буднично обронил тот и сразу удалился. Кивнув куда-то в пустоту, Злобин замер, не в силах сдвинуться с места. Только сейчас, когда рядом не было никого, он дал волю этой минутной слабости. Беззвучно, сквозь стиснутые зубы, ладони впились в лицо, и слезы хлынули неудержимым потоком. Жадно ловя ртом воздух, пытаясь справиться с новым накатом, Никита закричал. Этот пронзительный вопль поглотил собой все звуки. Он кричал и кричал, силясь вырвать из себя это невыносимое чувство. Но тщетно – лишь сорвал голос, разодрав гортань хрипоты. Зайдя в палату, Никита огляделся. Всё вокруг было каким-то поблёклым. Грязно-серые стены, деревянный стул у кровати, еле-еле светившая лампочка в пыльном плафоне лампы. И среди всей этой унылой комнаты в глаза бросалась тёмно-красная полоска, проступающая из-под туго затянутого бинта. Оказавшись рядом с братом, Злобин осторожно опустился на край кровати. Внимательно осмотрев его, он не мог узнать в этой бледной оболочке того милого мальчика с чуткой душой, чьи глаза сияли ярче любой звезды. Прикоснувшись к нему, Никита невольно вздрогнул. Ваня был ледяным. Никита нервно схватился за подобие одеяла и бережно укрыл им брата. — Вань… — позвал он почти неслышно. Медленно, словно сквозь толщу воды, Злобин повернул голову. Едва успев взглянуть на него, с губ сорвался оборванный вздох. Вместо брата из-под нависших бровей глядел призрак – мутно-голубые провалы глаз, в которых тлела жизнь. Лицо – измученное болью. Ни капли нежности, ни проблеска надежды. Ничего от него прежнего. Всё внутри Никиты рвалось на части. Взяв брата за ладонь, сжимая ее с отчаянной силой, будто это могло повернуть время вспять, будто могло вдохнуть жизнь в застывшее тело, Злобин опустился с кровати на пол. Ему было невыносимо продолжать смотреть на Ваню, на то, что от него осталось. Рыдания разорвали грудь, плечи сотрясались в безмолвной агонии, каждый вдох обжигал ненавистью к себе. Это он оборвал жизнь того ребёнка, это он загубил безвинную душу... Никита обессиленно уткнулся лицом в матрас. Всё это время в кривом зеркале отражался не Ваня, а он сам. Уродливое, искажённое подобие, неразрывно связанное с ним. Захлебываясь в горьких потоках слез, Злобин не сразу ощутил прикосновение – невесомую ладонь, осторожно опустившуюся на его затылок. Робкие пальцы ласково поглаживали волосы. Несмело приподняв голову, Никита посмотрел на Ваню. Тот, сжав его ладонь в своей, сломанным голосом произнёс: — Забери меня домой, пожалуйста…