Безмолвие / Quiet

Он не может сделать шаг за порог. Догорела палочка благовоний. А-Лин в колыбели спит тихо и сладко. Пелёнки разметались, но на сжатых кулачках тканевые рукавички помогают младенцу не царапать себя во сне и не будить. Утро плавно перетекает в день. За порогом мягко шелестит дождь. Погода сырая, пасмурная – тихая. Цзян Ваньинь пробует ещё раз выйти из покоев. Тревога натягивается, он ищет малейший предлог, чтобы вернуться. У выхода оборачивается на колыбель, прислушивается к сопению, мешкает, но всё же, преодолевая сопротивление, с лёгким шорохом сдвигает дверь. Выходит. Почему ему никто не рассказал, как это сложно? За порогом терпеливо ожидает Цыцзю Иси – в её взгляде нет ни насмешки, ни укора. С одной стороны, кто бы посмел так смотреть на него? С другой стороны, да мало ли кто. Особенно в ситуации, где он безмерно уязвим и старается уговорить себя выйти на Ночную охоту, оставив А-Лина в Пристани Лотоса. Одного. Без своего внимания. Присутствия. Защиты. Он рвано дёргает подбородком, точно вытряхивая из головы мрачные мысли, и растирает место между плечом и шеей. Давит до боли, проминает, желая хоть чем-то занять руки, раз они не заняты племянником. Он нервничает – Цзыдянь искрит. Девушка не шелохнулась. Искры на излёте лизнули край её рукавов. К этому уже все привычны. В Пристани Лотоса тихо. Все заняты делами по тёплым углам. Большая часть людей сосредоточена в жилом комплексе и хозяйственных пристройках первой линии, часовые – по периметру и у главных ворот. Здесь, в хозяйском крыле, их всего трое, не считая стражников. Он разрешил Цыцзю Иси привлечь к уходу за А-Лином ещё одну служанку, из свиты Цзиней, но пока в той нет надобности, и она тоже занята делом наравне с другими. До зимы ещё так много надо успеть… Надо сказать, Лянфань-цзунь выбрал толковых людей в свиту: не изнеженных, привычных к роскоши и празднествам, а работящих. Припасы вместе с тем солидно заполнили их склады. Шелка из набитых под завязку сундуков он приказал пустить на отделку покоев А-Лина. Туда же благовония, игрушки, одежды. Лекарства. Остальное убрать про запас. Он не будет занимать больше, чем необходимо. – Передай Янь Цину, чтобы проследил за учениками. Их только оставь без присмотра, – он хмурится, забирая у девушки из рук плащ и накидывая себе на плечи: – Пока семь потов не сойдёт, чтобы ни шагу с площадки! – Да, господин, – она следом протягивает мешочек цянькунь; он, помешкав, забирает, но недовольно сверлит служанку взглядом, на что она уточняет: – Только необходимое. – Не расходуйте понапрасну. Я в состоянии раздобыть в дороге провизию. – На крайний случай. Цыцзю Иси не поднимает взгляд, но ему и не надо видеть, каким упрямством светятся её глаза. Он привёл девчонку в Юньмэн, кажется, год назад. Больше? Возвращался с Луаньцзан и наткнулся на неё в глухой чащобе, далеко от города и вообще любой деревни. Сидела, как мышь, в кустах, одни глаза и светились. Условно. Цзян Ваньинь на поганом настроении едва не пустил в дело кнут, хоть интуиция и дремала, а инстинкты заклинателя не шептали об опасности. Накормил. Привёл в город и велел трактирщику пристроить девчонку помощницей к кому толковому. Ему не нужна была её история – что тут непонятного? Всех перебили. Кое-как спаслась. Скиталась по лесу. Обугленные пряди волос, сама в обносках, кости торчат. Он импульсом ци проверил, что хотя бы ран нет – никаких. И на том выдохнул. Посчитал, что его долг исполнен и выкинул из головы, недосуг думать про одну девчонку, когда у него таких – орава. А вот она не выкинула. Сначала просто караулила по углам, приветствовала при каждой встрече в городе. Затем, освоившись, подалась к управляющей, чтобы стать служанкой в Пристани. Он узнал, но не стал мешать. Как и помогать. Если достаточно упорна – сама справится, нет – что ж, место ей, в любом случае, подобрали неплохое. Справилась. И когда встал вопрос, кому поручить племянника… Благо, у него нынче нет недостатка в проверенных людях. Пусть это и не помешало ему всех запугать. Или попытаться. Спорят же вон ещё. Надо же, он смог дойти до причала. Оглядывается ещё раз на главные покои. В голове звенит и множится на повторе мантра из споров с самим собой же: «Неразумно брать А-Лина с собой. Неразумно. Дорога. Холод. Будешь отвлекаться. На него. На… вообще. Хватит. В Пристани безопасно. Ты третировал всех месяц. От него не отойдут и на шаг. Неразумно брать его с собой...» Глава ордена Цзян окидывает взглядом пристройки. Из кухни тянется слабый дым, растворяясь на фоне влажного кобальтового неба. Редкие белые облака кажутся миражом. Чудной фантазией. На поверхности чёрных вод озера между деревянными мостками покачиваются раскрывшиеся лотосы. Тоже будто серые, чёрные, пыльно-фиолетовые. Даже яркая обычно зелень листьев и стеблей выцвела, покрылась патиной, застыла. Кажется, одно неловкое движение и всё разлетится осколками. «Уже разлетелось, забыл, что ли?» Он доходит до ворот. Стражники – и до того не дремавшие – вытягиваются ещё прямее. И, кажется, перестают дышать. – Торговцы уже приходили? – Нет, господин. Цзян Ваньинь задумчиво потирает подбородок. Это, конечно, совсем паранойя, но ведь он в любом случае не собирается лететь далеко. Так ведь? До деревни Бачао чуть меньше, чем полдня. Случай, вроде, не слишком сложный – кажется, просто неупокоенный дух. Дорога обратно, даже если задержится или не отдохнёт, займёт столько же. Тогда где-то поздним вечером долетит до Пристани. Он переводит взгляд на стражников: – Пусть приходят завтра. Никого не впускать и не выпускать за ворота, пока я не вернусь. Поняли? – Да, господин. Больше не мешкая, он вынимает меч из пурпурных чешуйчатых ножен и через пару мгновений плавно взмывает в небо. Полы плаща хлещут по ногам. Ваньинь натягивает капюшон сильнее – под облаками морось ощущается отчётливее. Капли, точно иглы, покалывают плечи. Тревога присмирела, довольная принятым решением. Конечно, на кончиках пальцев всё равно зудит желание прижать к себе А-Лина. Но с этим уже можно работать. И так потакал своим желаниям и навязчивым страхам целый сезон после возвращения из Башни. Оттягивал Ночную охоту, как мог, благо, и без того дел в Пристани хватало с лихвой. Но будь то стройка, кабинет со стопками бумаг или встречи с людьми – ему племянник на руках не мешал, остальным следовало смириться. Цзян Ваньинь знал, что Цыцзю Иси сбивалась с ног, силясь отыскать их, чтобы забрать младенца на кормление. Это единственное, что он не мог делать сам. Всё остальное ревностно оберегал от покушений. Раз на третий – или пятый? – заметил недоумённое выражение лиц, когда менял пелёнки. С удовольствием рявкнул. И продолжил. Даже не стал разбираться, что имелось в виду подспудно: то, что он не должен это уметь или то, что ему не по статусу это делать? «Мой племянник. Что хочу, то и делаю». Все привыкли. Со временем. А если и нет, то научились скрывать. Под ногами проносятся острые, корявые верхушки елей. Осколки озёр в глубине леса, на прогалинах, отражая синь неба, тревожно светятся голубым. Цзян Ваньинь опускает взгляд, уводит от знакомых мест, прячет. Не желает вспоминать. Исхоженные вдоль и поперёк тропы, поляны, овраги. Укромные места, тайники. Пара-тройка шалашей и домик на дереве с парой старых сундуков. Детские шалости. Это как будто было не с ним, не в этой жизни. Как будто случайно вспомнилась прошлая. Так погано чувствуют себя бессмертные? Цзян Ваньинь скрещивает руки на груди, защищаясь, и приступает к тому, что умел лучше всего, – к работе. Мыслями погружается в поверхностные расчёты. На первую Ночную охоту учеников можно отправить не раньше следующего лета. Почти полсотни. Нет, середины лета. До этого надо натаскать с наставниками на коротких вылазках. Лично проверит каждый отряд. Никто не выйдет за порог, не будучи в состоянии защитить себя. И тогда станет легче. Возможно. К прежним доходам они смогут вернуться не раньше, чем через три-пять лет. Будучи Главой, он сам может выбираться на Ночную охоту раз за сезон. Наставники, старшие ученики – всего тридцать два человека – приносят около десяти серебряных лян. Без того, женщины берут на заказ из города починить одежду или приглядеть за детьми, пока их родичи на рисовых полях.. А то он не знает? И всё несут в общий котёл. На счету каждый фынь. Для восстановления производства шёлка и пурпура нужно много средств. Летом спасает торговля лотосами – семена, корни, лепестки – всё идёт в дело. Но они едва сводят концы с концами. Впрочем, если суметь погасить основные займы, уже хорошо. Быть в зависимости – отвратительно. Из всех Великих орденов только Лани прислали помощь безвозмездно. Зерно, шерсть, инструменты. Сразу после войны выбора не было, глава ордена Цзян кривился, но принял, оставив в памяти зарубку, что хочет того Лань Сичэнь или нет, а он отплатит. Вот на повторной попытке – где-то через полгода – он уже ухмыльнулся и в ответ отправил в два раза больше, надавив на то, что Облачные Глубины пострадали не меньше. Намёк поняли. И даже сделали вид, что согласны. Как будто позже он не заметил, что процент по займам от того же Цинхэ Не стал ниже. Его ярость Чифэн-цзюнь встретил смешком и хорошим, выкручивающим мышцы и кости, спаррингом. А после, когда он валялся в пыли, восстанавливая дыхание, только лениво пожал плечами и сказал, что не привык отказывать брату, который переживает. И если у него лично есть какие-то проблемы с Лань Сичэнем, то пусть сам и решает. Да что ты! Он что, похож на идиота, встречать упрямство Ланей в лоб?! Но как же… раздражает! Ему не нужна жалость. Цзян Ваньиню не важно, делает так глава ордена Лань со всеми или нет, с этого ордена монахов станется, но с ним – не требуется. Хуже долга, который можно посчитать, только тот, который нельзя. Бархатная ткань леса плавно сменяется полями, болотистыми землями и рощами. Он замедляется и высматривает дорогу – возможно, тропку – в этой деревне едва ли нашлась бы одна повозка на всех, а значит, узкая, вытоптанная ногами парой сотен жителей, время от времени зарастающая травой, она – его единственный ориентир. Ну, почти. Она и едва уловимая тень злобного духа. Цзян Ваньинь резко направляет меч вниз, огибает криво растущую подле берега озера ель и спрыгивает на искомую тропу. Мягкая бежево-блёклая пыль оседает на мысках сапог. Воздух пахнет травами и тиной, молодыми побегами бамбука и озоном – не ранее, чем на закате на деревню опустится дождь, он это знает так же чётко, как и то, что управится раньше. Он едва касается взглядом воды – нет, этот дух держится подальше от сверкающей в лучах солнца глади. Не зацепиться, не спрятаться. Может, роща? Трепет молодых листьев, пара-тройка оврагов, где земля топкая, вязкая, почти болото, – и так легко утопить труп. Цзян Ваньинь делает шаг вперёд. И наступает на что-то округлое, упругое, которое с мерзким чавканьем лопается под его весом – и точно испорченное яблоко, чьи ошмётки пристали к подошве, остаётся гнилостным привкусом на языке. Вот только тропа пуста. Он делает ещё шаг – и снова, и ещё, – а затем пускает по лезвию меча собственную энергию и смотрит сквозь неё: тропа усеяна, точно в кошмаре, человечьими глазами. Мутные, склизкие, влажно блестят оборванные нервы, но... Что-то не так. Он, отвергая брезгливость, цепко изучает, и внезапно понимает – они смотрят. Смотрят на что-то – на кого-то – у него за спиной. И это не страшно. Вполовину не так сильно, как он бы хотел. Цзян Ваньинь припадает на колено, а затем в развороте направляет меч остриём в цель – и еле успевает отдёрнуть руку. Мальчишка, не более пяти, живой. Что за чёрт?! – Имя. – Ин... Ин Ся, господин. – Один? Мальчишка испуганно кивает, утратив речь от сурового серо-стального взгляда. Цзян Ваньинь смотрит. Чистая, но залатанная не раз и не два одёжка, в руках – корка хлеба, дитя нервничает и крошит пальчиками край, ноги босые, глаза – чистые. Нет гнёта тёмной энергии, нет золотого ядра, нет никаких сил. – Веди в деревню. – Д-да, господин. Ин Ся суетится, резво перебирает ногами – в дорожной пыли остаются влажные следы с круглыми пятками, стелется по воздуху серая лента, сдерживая смешной короткий хвостик волос. И всё равно едва успевает за быстрым и широким шагом господина. Отстаёт, ойкает и снова торопится, точно молодой ручей, вперёд, спотыкается, но упорно прокладывает путь, лишь бы не подвести. Нечасто в такое захолустье прибывают заклинатели. Едва минуют первые раскидистые деревья, в чьих кронах тут и там звенят голоса птиц, как показываются деревянные строения. Подворье, хозяйская суета. Кособокие домишки, крыши из бамбука, кое-как утеплены соломой. Колышутся на ветру бумажные фонари. Справа на поляне за забором из кривых досок поголовье птиц, пёстрые куры и жёлтопузая мелочь – мерно клюют насекомых, зёрна и траву, что подкидывает детвора. Ватага мальчишек проносится мимо с однотонным длинным змеем, чей хвост волочится по дороге – Ин Ся ни на шаг не сбивается, не отвлекается, уводя его прямиком к домику старосты. Цзян Ваньинь проходит мимо десятка дворов. Ловит на себе настороженные взгляды женщин, что занимаются стиркой одежды в широких чанах. Самая молодая, на пару лет младше него самого, в профиль напоминает Цыцзю Иси – жаль, он точно знает, что её родичи погибли. Сам рассылал двойки – переписчика и воина – в каждый крупный город, чтобы чиновники обновили списки жителей по своим областям. Сравнивать цифры до и после войны было тяжело, неподъёмно, горько, но от чего-то надо было оттолкнуться. Сейчас в этой деревне тихо, мирно. Обыденно. И так и должно оставаться. – Господин, – староста, приземистый старик, сухой и сморщенный, точно локва на солнце, склоняется в приветствии. – Не чаяли, что наша беда привлечёт знатного заклинатель... – Все, кто живёт на землях моего ордена, получат помощь. – Долгих лет главе Цзян, долгих лет, – старик потирает руки, теребит верёвку, что служит поясом, концы растрепались, точно метёлка: – Чем нам помочь господину? – Кому досаждает дух? Что испортил или… – Цзян Ваньинь внимательно оглядывает пару мужчин и женщин, что собрались позади старосты, – …кого убил? – Проказничает, господин, не более, – по велению старосты подносят различную утварь: от неё не исходит тёмная энергия, испорченные вещи и всего-то. – Молоко скиснет, нити у мастериц рвутся, скотина разродиться не может.. – Чужаки в деревне? – Никого, да и сами мы редко ходим куда. Путь не близок. Верно. Даже на телеге не менее полудня хода, а пешком так день, может, больше. Мужчин мало и те в годах, молодняка раз-два и нет, а уж детей отпускать через лес, полный дикого зверья и других напастей, – ну, не дурные же они?! Цзян Ваньинь порывается было спросить про недавние смерти, но сам себя останавливает. Уйма их, этих смертей. Чем его должен удивить ответ? Несильный злобный дух – возможно, отголосок войны, заплутавший воин, который в окрестностях нашёл последний покой от ран или же волею судеб погиб в зубах и когтях иной твари. На войне мрут не только в битвах, уж он-то знал. Истощение, отсутствие надежды, обыденная случайность. Вышедший из-под контроля Призрачный Генерал. Он отправляется на обход. Цзян Ваньинь думает, что ему недосуг распутывать, точно паутину, чью-то окончившуюся жизнь. Всё, что следует сделать, это найти место или предмет, к которому привязан дух, а затем – упокоить, усмирить и уничтожить. Прямой, чистый и светлый путь, по которому должно идти каждому уважающему себя заклинателю. Путь, по которому он должен был идти не один. Не так. Он сжимает зубы и отодвигает эти мысли в сторону. Какой в них толк?! Никак не может отвязаться. Всё уже! То, что произошло, не исправить, не собрать, не починить. Какой смысл жалеть себя?! Разве только он остался один? Разве только у него произошла беда? Даже эта деревня Бачао – в такой глуши, куда не добраться – отдала не менее двух десятков мужчин, и что-то ему подсказывает, что ни один не вернулся. Внешняя аккуратность и чистота домишек, построек, дворов не обманет того, кто восстанавливал свою резиденцию из руин. Женские руки поддерживают, что могут, но основание строений идёт вкривь, балки заваливаются под неравномерным весом, новые дощечки прибиваются на старое, а немногочисленная мебель – из бамбука, в отсутствии плотника, кто может работать с древесиной. – Сколько в деревне жителей? Ин Ся ведёт его по узкой тропке среди высоких трав к озеру. Туда, где явственнее всего чувствовалось что-то… не то. Само озеро огибает деревню, точно полумесяц. С юго-восточной стороны, где он приземлился, тишь и благоденствие, а вот с северо-западной ощущается напряжение, натяжение, горечь. Мальчишка несколько раз путает тропы, снова и снова выводит его на спокойный берег. Затем, с уверенностью, которая не присуща тем, кто ошибся, бежит параллельно и начинает сначала. И всё-таки они нащупывают нужную сторону, где тропка между острых камней едва вмещает его ступню. Наступать приходится на соседние камни, которые втыкаются в землю почти ребром. Здесь настолько легко сломать себе шею, что удивительно. Ин Ся бежит по грязи и, с его крошечными ножками он, наверное, единственный, для кого она не создаёт трудностей. – Вот столько, – мальчишка останавливается, оборачивается и показывает две ладони с растопыренными пальцами, потом ещё раз, а потом три пальца. – И куриц столько. – А в твоей семье? – Цзян Ваньинь фыркает в ответ на такой подсчёт: стало интересно, до скольки мальчишка-то умеет считать. – Нисколько, – Ин Ся пожимает плечами. – Нет семьи. – И с кем ты живёшь? – он хмурится: кто-то ведь должен присматривать. – Один. – Дитя не кажется расстроенным. Такое ощущение, что вообще не придаёт этому значения. Может статься, что он просто не знал своих родных, потому не о ком скучать. – Помогаю. Мне помогают. Живу один. Сплю, гуляю. Дед учит ходить на зайца. – Староста? – короткий хвостик смешно подпрыгивает от кивка. – Хорошо. Старайся. – Слушаюсь, господин. Становится холодно. Он резко хватает мальчишку за плечо. Прислушивается. Вынимает меч. В траве через десяток шагов стелится туман – не тот, что наползает с воздуха и накрывает облаком, а тот, что точно змея вьётся по земле, обволакивает лодыжки, застилает ямы и трещины, подталкивает в пропасть. Мелкие проказы, да? До тех пор, пока кто-то не погибнет, тогда дух станет сильнее – и проказы станут иные. – Стой здесь. Цзян Ваньинь оставляет Ин Ся за спиной. Не беспокоится за него. Дух – что удивительно, а, может, и не так уж – не трогает детей. Ни в донесении, которое им прислали, ни в рассказе старосты ничего такого не было. Маленькая деталь, не существенная. Может, дух просто равнодушен к детям, как был равнодушен при жизни. Или, напротив, – слишком сильно их любил, чтобы даже не думать после смерти причинять вред. Какая бы ни была причина, это не важно. Цзян Ваньинь в свои годы уже понял, что, в сущности, никому не интересно, что тебя волнует при жизни и уж тем более после смерти. Мог бы сказать, что это не касается учеников ордена Гусу Лань: те до безобразия участливы в каждом, даже мелко бытовом деле, и это удивительно бесит. Но, наверное, он не верит. В участливость, в искренность, в заботу. Да, они стараются следовать заветам своего ордена, но… это не то. Искренность выглядит не так. Почему вы не спите? Вот оно. На берегу озера растёт ива, мощная, вековая, её густая крона, изгибаясь водопадом, льнёт к воде. Узкие, хлёсткие ветви будто бы впадают в озеро, создавая ярко-зелёный свежий живой поток. От соприкосновения с листьями вода мерцает. Очень красиво. И в этом красивом пейзаже на боковой ветви висит тряпичная кукла: чёрные глаза, ярко-красное платье. Она мерно покачивается, будто на качелях – будто на виселице. Туман ползёт по доскам причала. Цзян Ваньинь делает шаг и доска – гнилая изнутри – подламывается под его весом. Он отпрыгивает обратно на берег, на твёрдую землю. Как странно. Причал широкий, огибает озеро, здесь удобно набирать воду для хозяйственных нужд, стирать одежду, но… Тропа не позволяет быстро и часто ходить на берег. Значит, ходят сюда редко. Сейчас? Всегда? Ходили раньше, но забросили? Ему недосуг. Он складывает пальцами печать и направляет меч в куклу. Ещё мгновение, и дух – кем бы он ни был – обретёт покой. Внезапно ему в ноги, точно снаряд из пушки, врезается Ин Ся: – НЕТ! Нет, господин! Цзян Ваньинь не успевает ничего понять, не успевает ухватиться за ветви, за меч, хоть за что-нибудь, нога скользит по влажной у берега грязи, и он падает в ледяные воды озера. Одежда моментально напитывается водой и тянет вниз, плащ путается в ногах, сковывает движения. Перед глазами стоит мутная взвесь. Моментально пропадает ощущение направления. Однако его ли, ученика ордена Юньмэн Цзян, кто научился плавать быстрее, чем ходить, пугать водами? Расслабляется. Даёт воде успокоиться. Очиститься, проясниться. Туман, казалось, только того и ждал. Наползает сверху, растягивается по поверхности воды, отрезая всякий свет. А затем – то ли под его взглядом, то ли под повелением духа – молочное щупальце, одно, другое, устремляется вглубь. Рыщет по дну. Мечется. Цзян Ваньинь устремляется следом. В несколько широких гребков опускается вниз, пальцами касается нежно мягкого илистого дна. Оно чередуется с песчаными участками. Редко, но встречаются водоросли. В этой части его земель почти не растут лотосы, они любят более тёплый климат, зато обычно такие воды богаты разнообразием рыбы и моллюсков. На удивление, никакую живность не встречает. Подобно молочным щупальцам, ощупывает поверхность, ищет. Горечь становится нестерпимой, интуиция заклинателя подгоняет – вот-вот в руки попадёт то, что даст ответы всему происходящему. И он находит. В темноте, в жутком холоде наверняка мертвенно-белые – слишком гладкие, слишком тонкие – кости. Придавленные камнями. С обвязанными вокруг полуистлевшими от времени верёвками. Голые. Но лучше бы нет. Туман расступается, выпуская его из объятий озера. Он сжимает в ладони череп. Тот умещается в ладони. По правде, могло бы уместиться и три. Слишком маленькие, слишком ненастоящие. Когда этот кошмар закончится? И всё же у него нет права измаяться. – Кто? Испуганный мальчишка стоит на досках причала, дрожит, но уверенно сжимает в пальчиках куклу. На шаг впереди, точно защищая, из тени выступает дух – чуть выше, чуть старше, может, едва минуло семь зим, девочка. – Сестра, господин. Ин Ся под его взглядом – уже не суровым, а бесконечно уставшим – отдаёт куклу. Дух не мешает, не трепещет, не противится. Цзян Ваньинь понимает: она тоже устала. Но теперь он просто обязан выяснить, что же с ней случилось, поэтому делает то, что не делает почти никогда: – Говори. Он отвязывает от пояса колокольчик, протягивает руку – и дух протягивает свою в ответ. Серебряная поверхность мерцает, энергия разливается, дух обретает голос. Не свой, не прежний, не живой. Всего лишь достаточный, чтобы показать. Показать, как во тьме ночи, когда в деревне рождаются девочки, их относят в северо-западную часть озера, плотно обматывают верёвку с камнем на шее и неумолимо отправляют в мир духов. Громких девочек и тихих. Энергичных и спокойных. С карими глазами, чёрными, бесконечно редко – серо-прозрачными, как у него самого. Одна, другая, десятая. В хорошие времена и в плохие. Много лет. С ней – Ин Цзи – поступают иначе. Она родилась в то время, когда деревня приютила пару десятков странников, которые перебирались с севера на юг. Староста – в воспоминаниях Цзян Ваньинь узнаёт старика – не может допустить, чтобы поползли вопросы. Как так? Есть дитя – на утро нет дитя? И он приказывает повитухе вонзить в незаросший родничок младенца иглу. Тихо, незаметно. И когда младенец не проснётся, что же, на всё воля духов. Вот только Ин Цзи оказалась упрямая, оказалась живучая, яркая, смышлёная. Она пережила свой первый сезон, второй, а потом целых семь зим. Про иглу забыли со временем, да и хорошо ведь получилось: когда их родители померли от хвори, то на неё остался брат. Всего три года, куда его? Но девочка пяти лет вполне управится. И по хозяйству, и с братом, да и женских рук для уборки урожая всегда не хватает. Особенно в военные годы. Жизнь Ин Цзи оборвала случайность: они с братом в начале лета прыгали в озеро, там, где и всегда, в северо-западной его части, куда никто не ходит, откуда не погонят работать, где не найдут… Она нырнула головой вперёд с самой высокой, самой красивой ветви ивы, и роковая игла от удара о воду сместилась. Ин Цзи не всплыла – ушла в глубь тихо, так же тихо, как и многие девочки до неё. А потом восстала злобным духом, напитавшись горечи гиблого места. Восстала, чтобы напоминать. Восстала, чтобы не оставлять. – Нам нужно её отпустить. – Господин… – Она устала. – Цзян Ваньинь медленно садится не землю, приглашает жестом расположиться рядом. Кукла лежит на траве между ними – он вовсе не собирается разрывать эту связь насильно: – Все они. То, что сделали в деревне, – с языка рвётся ругань, но он её проглатывает, – неправильно. И никто больше не станет. Я запрещаю. – В голове уже строчка на строчку наползает текст указа, который разошлют во все концы Юньмэна, и он, видят небеса, карать провинившихся будет безжалостно. – Она сделала то, что хотела. Привлекла моё внимание. Теперь всё будет иначе, а ей пора отдохнуть. – Но… но без неё я… – ответ дитя режет и оставляет горькое послевкусие, опустошает, – …останусь один, – Ин Ся опускает голову, плечи дрожат, на сжатые кулачки падает и разбивается прозрачная печаль. – Её душа переродится. Может, однажды ты её встретишь, – он знает, что это малое утешение – что это не оно вовсе. – А до того ты найдёшь ещё людей, которые разделят с тобой жизнь. – Правда? – Ин Ся утирает нос рукавом: – Так можно? – Правда, – он изгибает бровь и скрещивает руки на груди: – Разве я похож на того, кто будет врать? – Нет, господин! – То-то же. Они хоронят куклу под ивой. В шелесте листьев и дыхании дождя слышится чей-то звонкий голос. Цзян Ваньинь не разбирает слов – да они и были не для него. На табличке он вырезает имя смелой и упрямой девочки, а саму табличку крепит к дереву. Место упокоения – место скорби. Десяток талисманов очищения, и по-хорошему стоит выловить и похоронить кости, очистить дно озера и очистить место, но этим будет заниматься тот, кто должен искупить. Когда дитя от тревог и впечатлений дня проваливается в дрёму на его руках, он возвращается в деревню. Передаёт Ин Ся одной из женщин. Вспыхивает. Его ярость встречают так, как и положено – в ужасе, смирении и раскаянии. Фиолетовые искры плащом стелятся по воздуху. Небо затягивает тучами, на горизонте слышатся раскаты грома. Староста – надо отдать должное – стоит прямо, хоть и сжимал трость изо всех сил. – Никто не смеет отнимать жизнь на этих землях без моего на то веления! Никто! Даже в самой крошечной деревне на три дома! Ярость поднимается откуда-то из глубины тёмным, душным валом, раздирающим. Разве за это он воевал? Столько потерь, столько смертей! Чтобы его же люди убивали младенцев на его землях? Девочек, которые дают плоды, созидают жизнь, трудятся наравне с мужчинами? – Я – запрещаю! Видят небеса, я запрещаю. И пусть хоть кто-то посмеет нарушить мой приказ. Вырублю под корень. Цзян Ваньинь оглядывает каждого жителя. Должно удостовериться, что его услышали, поняли, выжгли приказ на костях. И люди, точно призраки, повторяют и повторяют: слушаемся, господин… слушаемся, глава… слушаемся… Но он понимает, что этого мало. Смотрит в небо, устало добавляет: – Кто не справляется, всегда вольны отослать дитя в орден Юньмэн Цзян. И разворачивается. – Господин. Ин Ся так же, как и утром, стоит у него на пути. Устало моргает, ёжится от прохладного ветра. – Пойдёшь со мной? – Нет, господин, – мальчишка вдруг улыбается, машет головой: – Я сам. Скоро родится малыш. Я буду помогать. И смотреть! Если девочка… Цзян Ваньинь усмехается – внутри колет от удовлетворения того, как сильны дети – и соглашается: – Хорошо. Учись читать и писать. Я разрешаю тебе писать мне донесения о том, как у тебя идёт здесь жизнь. Понял? – Да, господин. Благодарю, господин! Он выходит из деревни тем же путём, минует дворы, пристройки. В загоне не копошатся куры – всех уже укрыли в сарае в преддверии грозы. Тихо, пустынно. Цзян Ваньинь идёт вперёд и не видит. Ни этой деревни, ни мира. Напряжение отпустило, злость – осталась там, позади, в умах этих людей, в их страхе. В голове бьётся отчаянная мысль: но без неё я останусь один. Сердце болит. Он бежит. Долго, минуя лес, поле, снова лес, напрягая до боли мышцы, задыхаясь, бежит и надеется, что эти слова тоже останутся позади. А когда не выходит, то останавливается, падает коленями в пыль на пустынной тропе, утыкается лбом в землю и бьёт по ней кулаками, молча. Глотает слёзы. Крик заперт внутри. Невыносимо. Горячий дождь мягко накрывает плечи. Цзян Ваньинь добирается до дома на закате. Последний рыжий луч теряет силу, уходит в мягкость спелого персика, вот-вот истает. Он спускается с меча на изломе дороги: хочет пройтись до ворот, собрать мысли во что-то цельное. Стремительный полёт освежил, больше не чувствует неподъёмную тяжесть, но всё же осознаёт, что выглядит, мягко сказать, не так, как тот, кто истребил мелкого духа. Меньше вопросов – легче жить. – Приветствую главу ордена Цзян, – из мыслей вырывает тёплый, ласковый голос человека, которого по всякому определению тут быть не должно. – Цзян Ваньинь? Он осознаёт, что встал, как вкопанный, на дороге и видит перед собой Лань Сичэня – во плоти, белоснежных одеждах и посреди самой обычной улочки, которая просто не создана для такого, – и ничего не может с этим поделать. – Что вы?.. – он путается в вопросах, они сталкиваются между собой, и получается вытолкнуть только их обрывки: – Как вы?. Лань Сичэнь тепло улыбается – да небеса подери, он должен прекратить это! – читает между строк или в его мыслях, или он просто знает всё не свете, кто его разберёт: – Отлучался из ордена за редкими ингредиентами и немного задержался в пути, – мужчина подходит ближе, и Цзян Ваньинь снова осознаёт, что тот несколько выше. Это… напрягает. И не так, как хотелось бы. – Простите за дерзость, что решил воспользоваться вашим гостеприимством. – Вы не решили. – Простите? Цзян Ваньинь хмурится и не понимает, как собрать эту ситуацию во что-то более-менее правдоподобное: – Вы стоите посреди городской улочки. Если это гостеприимство… – А, вы об этом, – ему кажется, что Лань Сичэнь добавляет в голос едва уловимую ласковую насмешку: – Дело в том, что ваши стражники мне сообщили, что велено никого не пускать до вашего возвращения. Он не понимает. Думает об этом ещё раз. И холодеет от внезапного прозрения. Не верит, что это не сон, – то есть, серьёзно? В его отсутствие прибывает глава дружественного ордена, а его бестолковые подчинённые заставляют важного гостя стоять на улице будто… будто… – Я их убью. Он стремительно проходит мимо главы ордена Лань, – милостивые небеса, он и так уже нарушил все правила этикета! – направляется к воротам. Стражники, безусловно, заметили его издали. Ворота распахиваюся, люди вытягиваются по стойке смирно, а он разворачивает кнут: – Вы решили меня опозорить?! У вас совсем мозгов нет?! Вы не знаете, кого нельзя оставлять стоять с дороги и в пыли, пока… – Господин!.. Виноват! Кнут трещит от напряжения, точно рассерженная змея. А он хоть на кого-то может излить злость, смущение и раздражение, не в силах посмотреть в глаза человеку, кто стоит у него за спиной. – Цзян Ваньинь, – широкая тёплая ладонь ложится на плечо, – они всё сделали верно, даже я не в силах их упрекнуть, прошу вас… – Вы никого не в силах. – Вовсе нет. Он вздыхает, мешкает, прежде чем свернуть кнут, невольно растягивает мгновения, пока ладонь всё ещё на плече. – Приношу свои извинения главе Лань. И позабочусь о том, чтобы впредь такого не повторялось. Вас в любой день и час примут в ордене Юньмэн Цзян, как полагается. – Цзян Ваньинь!.. Он упрямо разворачивается и кланяется, наконец-то, как положено. – Прошу вас. – Хорошо-хорошо. Я принимаю ваши извинения, глава Цзян! Довольны? – Ещё нет. Он пропускает важного гостя вперёд, раздаёт указания – служанки молча и быстро исполняют: подготовить покои для главы Лань, принести племянника ему в руки, и, пожалуй… То ли предложение, то ли тихая просьба: – Составите мне компанию за поздним чаем, глава Лань? – Безусловно.