Жасмин

Ночь накатила тишиной, но не покоем. Гермиона долго ворочалась на скрипучей кровати, не в силах найти себе места. Воздух в комнате был спёртым, одеяло — слишком тяжёлым. И как только глаза начали смыкаться, память разорвала тонкую грань между реальностью и сном. Она снова оказалась там — среди гари и пепла, среди криков, обломков, мёртвых тел. Снейп лежал на полу, недвижимый. Его потухший взгляд был обращён в пустоту. Гарри тоже вскоре погиб, следом за ним и Рон. Её преследовали Пожиратели смерти. Заклинания свистели за спиной. Она вбежала в какую-то полуразрушенную пристройку. Но вот дверь распахнулась, и её ослепила яркая вспышка. Гермиона проснулась с криком. Лоб был мокрым, простыни прилипли к телу. Сердце билось, как у загнанного зверя. Руки тряслись. Она встала, прошлась по комнате, как в бреду. Бросила взгляд на окно. Дом напротив, потемневший от времени, стоял, как немое напоминание о том, что она всё ещё в прошлом. Нужно было убираться отсюда. И она начала собираться. Всё происходило резко, порывисто, почти механически. Одежда летела в зачарованную сумку, книги, носки, салфетки — всё без разбора. Это было единственно верным решением. Промедление может стоить будущего. Но когда всё было собрано, Гермиона села за письменный стол и замерла. Она не знала, куда идти. Другого жилья она позволить себе не могла — не без документов, не без риска раскрыть себя. Обратиться в Министерство? Глупость. В этом времени она — никто. Её не станут слушать. Ей не станут помогать. Ни один чиновник не сделает для неё исключения. Для всех она нарушитель порядка. Починить маховик? Без подходящих компонентов и знаний — почти невозможно. Её попытки до сих пор были тщетны. Даже сама мысль о том, чтобы кому-то довериться, казалась смертельно опасной. Гермиона стиснула зубы. Что-то внутри неё заскрипело, натянулось до боли — и порвалось. В груди всё кипело: злость на себя, на обстоятельства, на этот чёртов дом с ободранными стенами. Она швырнула сумку на пол. Из неё выкатилась жестяная банка фасоли в томатном соусе и покатилась по полу, словно дразня. Гермиона посмотрела на неё с яростью, почти с отвращением. И прежде, чем успела подумать, она схватила банку и с силой швырнула её в стену. Ей-то, конечно, ничего не сделалось, а вот стену придётся шпаклевать. Гермиона рухнула на стул у письменного стола, положила голову на руки. Слёзы пришли внезапно. Горькие, вымученные, будто слёзы ребёнка, сбившегося с пути. Она плакала, потому что не знала, что делать. Потому что было страшно. Потому что некуда идти. Потому что ей придётся остаться.

***

Утро выдалось пасмурным. Небо висело низко, тяжело, будто готовилось пролиться дождём. Влажный воздух пах гарью, сыростью и тухлой водой из речки, где спали обломки велосипедов, разбитых бутылок и случайных бед. Гермиона вышла из дома, плотно запахнув на себе куртку. Лужи ещё не высохли после ночного ливня, асфальт под ногами липковато скрипел. Улица была пуста — тишина такая, что даже шаги звучали слишком громко. Когда она закрыла за собой дверь, с крыльца соседнего дома спустилась Эйлин. На ней была простая тёмная форма продавщицы: штаны с вытянутыми коленями, застёгнутая до горла куртка, волосы собраны в торопливый узел. Женщины встретились взглядами. — Доброе утро, — первой сказала Гермиона. — Доброе, — откликнулась Эйлин без выражения, и, поравнявшись с Гермионой, пошла рядом. Они шагали молча почти до поворота. Потом Эйлин вдруг сказала: — Северус сказал, что вы вправили ему плечо. Гермиона едва заметно кивнула: — Да. Он вывихнул его, когда упал с яблони. — Откуда вы знаете, как вправлять плечо? — прозвучало не как интерес, а скорее как осторожная проверка. — Мои родители были врачами, — Гермиона пожала плечами, стараясь держаться непринуждённо. — Единственной литературой в нашем доме были медицинские справочники. Эйлин ничего не ответила. Даже не поинтересовалась, почему Гермиона говорила о родителях в прошедшем времени. Лишь едва кивнула, будто приняла к сведению и забыла тут же. — Он упрямый, — произнесла она спустя минуту. — Весь в отца. И невыносимый, когда болеет. — Разве не все мужчины невыносимы, когда болеют? — сказала Гермиона с усмешкой. Эйлин хмыкнула, не комментируя, и остановилась на углу улицы. — Мне сюда. — Она кивнула в сторону круглосуточного магазина с тусклой неоновой вывеской. — Хорошего дня, — отозвалась Гермиона. Женщина свернула за угол и исчезла. Гермиона проверила, чтобы волшебная сумка была надёжно спрятана под курткой, и пошла в сторону остановки. Ей нужно было добраться до Косого переулка. Единственное место, где у неё ещё оставалась призрачная надежда — найти хоть крупицу информации о маховиках времени. На обратном пути Гермиона направилась к ближайшему продуктового магазину, мысленно пересчитывая оставшиеся монеты и прикидывая, на сколько дней хватит крупы и чая. Она старалась не смотреть по сторонам — просто идти, не вовлекаться и не привлекать к себе внимания. Но у самой витрины, где под стеклом уныло лежали три вчерашних булки, она заметила знакомую фигуру. Северус. Он стоял у стены, сутулый, с руками в карманах, поглядывал на прохожих искоса, как будто ожидал, что его сейчас окликнут или прогонят. Гермиона инстинктивно отвернулась. Любой контакт — это риск. Она уже и так нарушила слишком много правил. Но взгляд всё же скользнул по его лицу и замер. Нижняя губа была рассечена, щека припухла. — Что с твоим лицом? — спросила она, прежде чем успела себя остановить. Северус дёрнулся, будто не ожидал, что его заметят. — Упал, — буркнул он. — Не ври, — строго сказала Гермиона. — Ты с кем-то подрался. — Не твоё дело, — отрезал он, бросив на неё злобный взгляд. Гермиона тяжело вздохнула. — Манер, как и не было, так и нет, — пробурчала она себе под нос, вспоминая, что и взрослым Снейп не был приятным собеседником. — А как твоё плечо? Не болит. — Нет, — сухо ответил он. Снова соврал. — Я иду в магазин за продуктами. Поможешь донести сумки? — Ещё чего, — фыркнул Северус, отстраняясь. Он уже намеревался уйти, но она его остановила. — Тебе ведь всё равно делать нечего, — подхватила Гермиона с лёгкой укоризной. — Только и делаешь, что целыми днями слоняешься по району. За помощь… я куплю тебе что-нибудь вкусное. Снейп прищурился, изучая её. Потом, видимо, придя к какому-то умозаключению, небрежно согласился. Магазин оказался тем самым угрюмым, пахнущим квашеной капустой и мылом заведением на углу. Продавщица, уставшая женщина в выцветшем переднике, бросила на Гермиону подозрительный взгляд, когда та вошла, а потом перевела глаза на мальчика, с которым она была. Северус шёл чуть позади, руки в карманах, с выражением вечной скуки и неприязни на лице. — Ты всегда такой угрюмый? — спросила Гермиона, хватая тележку. — Тебе-то что? — буркнул он, не глядя на неё. — И не очень вежливый, — заметила Гермиона, изучая ценник на макаронах. Северус промолчал, но у одного из прилавков вдруг задержался и подозрительно долго смотрел на банку мармелада. Гермиона заметила его взгляд, но не сказала ни слова. Просто молча положила банку в тележку. — Я этого не просил, — сказал он. — Я знаю. Пауза повисла, неловкая. Он на секунду сбился с оборонительного тона, но быстро вернулся к привычной отстранённости. Гермиона набрала немного муки, картошки, пачку дешёвого чая, консервированного горошка. Считала каждую монету, прикидывая, как бы растянуть всё это хотя бы на неделю. Северус тем временем взял с полки шоколадный батончик и сунул его в карман. Гермиона заметила движение краем глаза. — Так нельзя, Северус, — спокойно сказала она. — Твоя мама очень расстроится, если узнает, что ты воруешь. Если хочешь батончик, положи его в тележку. Я его куплю. Он стиснул зубы, словно хотел что-то сказать, но промолчал и вернул его на прилавок. На обратном пути они шли молча. Сумки оказались тяжелее, чем Гермиона ожидала. Северус взял одну, не дожидаясь, пока она попросит. Просто схватил и пошёл рядом. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я не воришка, — отозвался он спустя пару шагов. — Просто дома опять нечего есть. Мама говорит, я не должен жаловаться. Что есть, то есть. — Жизнь — штука тяжёлая, — вздохнула Гермиона, не глядя на него. — И не справедливая, — добавил Северус. — Но ты это, кажется, уже знаешь. Гермиона сжала пальцы на ручке сумки. Он и не догадывался, насколько.

***

На кухне было прохладно и полутемно, несмотря на дневной свет за окном. Северус молча поставил сумку на стол, затем, не дожидаясь приглашения, начал доставать продукты и аккуратно раскладывать их. Яблоки, мука, консервные банки — он выкладывал всё в строгом порядке, как будто от этого зависело что-то важное. Гермиона тем временем открыла ящики буфета и стала расставлять продукты по местам. — Если хочешь… — начала она после короткой паузы. — Можешь остаться на обед. Правда, готовлю я так себе. Северус тут же выпрямился, как ужаленный. — Мне не нужна жалость, — буркнул он, не глядя на неё. Гермиона чуть улыбнулась, мягко, без насмешки. — Это не жалость, Северус. Мы оба, в каком-то смысле, в одной лодке. Это всего лишь… благодарность. За помощь. Он медлил, глядя на её спину. Казалось, хотел спорить, но не нашёл подходящих слов. А может, просто не привык, что его кто-то благодарит. — Ладно, — сказал он наконец. — Поем и пойду. Гермиона сдержанно кивнула, стараясь не показать улыбки. Она вытащила с полки старую, потрёпанную кулинарную книгу своей матери. На форзаце ещё виднелось её изящное письмо: «Для Мии. Чтобы ты не забыла вкус дома». Пока Северус сидел за столом, подперев щёку рукой, Гермиона засучила рукава и принялась готовить. Вода закипала, нож стучал по разделочной доске. Запах лука и чеснока медленно наполнял кухню. Северус молчал, наблюдая за ней с каким-то странным вниманием, будто пытался понять, на что она вообще способна. — А ты правда живёшь здесь одна? — наконец спросил он, не поднимая глаз. — Правда, — ответила она, не оборачиваясь. — А где твои родители? — последовал следующий, почти детский, но осторожный вопрос. Гермиона вздрогнула. Ложка застыла в её руке на мгновение, но она сделала вид, что просто помешивает рагу. — У меня никого нет. Я одна. На кухне воцарилась тишина. Северус немного потупился, а потом с коротким, вымученным вздохом пробормотал: — Иногда я думаю, что одному было бы куда лучше. Гермиона отложила ложку и, наконец, обернулась. Её взгляд был не укоряющим, а тихим, почти усталым. — Не говори так. Жить одному… очень трудно. Без друзей, без поддержки… это почти невыносимо. Между ними повисла пауза. — Уверена, твои родители делают всё, что в их силах… Она не договорила, так как Северус фыркнул, почти с презрением. Затем он неосознанно коснулся щеки — та была распухшей, с едва заметным багровым оттенком. Гермиона нахмурилась. — Это отец тебя так? — высказала она своё предположение вполголоса. — Он разозлился из-за того, что я поймала тебя в своём саду? Северус вскинул на неё взгляд — быстрый, испуганный, как у зверька в ловушке. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но тут же отвернулся и упрямо замолчал. Гермиона не настаивала. Вздохнув, она подошла к холодильнику, достала несколько кубиков льда, завернула их в чистое полотенце и молча протянула ему. — Приложи к щеке. Не то завтра и глаз заплывёт. Северус не сразу откликнулся, но спустя мгновение всё же взял полотенце и прижал к лицу. Гермиона поставила на стол две тарелки. Запах жареного лука и тёплого хлеба наполнил кухню. Еда была простой — овощное рагу с картошкой и кусочком хлеба на поджарку — но, к её удивлению, получилось даже лучше, чем она рассчитывала. — Пойдём мыть руки, — сказала она, поворачиваясь к Северусу. Он недовольно фыркнул: — Я и так не грязный. — Не спорь. Мыло — вон там. Он покосился на неё, но всё же послушно поднялся и пошёл к раковине. Скрипнул кран, вода зашумела. Гермиона заметила, как он старается не смотреть на себя в потускневшее зеркало над раковиной. Когда он сел обратно, они начали есть молча. Северус ел быстро, почти не разжёвывая, как будто кто-то мог в любой момент вырвать у него тарелку. Гермиона опустила взгляд. У неё сжалось сердце — от жалости, от злости, от бессилия. Взрослый Северус всегда был скрытным и злым, и теперь, глядя на этого затравленного, измученного мальчика, которому, казалось, давно никто не говорил ничего доброго, она понимала, почему он таким вырос. — Ты ходишь в школу? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно мягче. Он оторвался от еды, бросил на неё быстрый, колючий взгляд. Грязные волосы упали ему на лоб, частично закрыв глаза. — Нет, — буркнул он. — Мама учит меня дома. И нет, я не какой-нибудь слабоумный, если ты это подумала. Я умею и читать, и писать, и даже считать в уме. Он снова уставился в тарелку, сжав вилку так, будто она была оружием. — Я вовсе не подумала, что ты глупый, — спокойно ответила Гермиона. — Напротив. Мне показалось, ты очень смышлёный. Он моргнул, и на миг в его взгляде мелькнуло что-то неуверенное, почти детское — как будто он не знал, как реагировать на похвалу. — Хм, — только и сказал он, сунув в рот кусок хлеба. Гермиона доела последнюю ложку, отставила тарелку и, вытирая руки о полотенце, с любопытством посмотрела на Северуса. Он сидел, слегка сгорбившись, глядя в тарелку, но уже ел медленнее — будто почувствовал себя немного в безопасности. — А друзья у тебя есть? — спросила она мягко. Северус пожал плечами, словно вопрос был ему неприятен. Однако после паузы всё же ответил: — Есть. Одна девочка. — Так это её ты ждал возле витрины? — осторожно уточнила Гермиона. Он снова пожал плечами, но теперь в его голосе прозвучала тень досады: — Её сейчас нет. Она у бабушки. На каникулах. Гермиона кивнула, делая вид, что это просто вежливый интерес, хотя внутри у неё чуть отпустило — почти облегчение. Значит, они уже знакомы. Он уже подружился с Лили. А это значит, что её вмешательство в его жизнь не принесло кардинальных перемен. По крайней мере, ей хотелось в это верить. — Так ты поэтому и слоняешься без дела? — позволила себе поддразнить она с лёгкой улыбкой. — Скучаешь по ней и не знаешь, куда себя деть? Северус вспыхнул. Щёки, и без того красные от еды, залились краской. Он уставился на вилку в руке, словно хотел пронзить ею стол. — Это вообще не твоё дело, — буркнул он. — Прости-прости, — отозвалась Гермиона, мягко улыбаясь. — Не смогла удержаться. Он глянул на неё исподлобья, не зная, злиться ли или смущаться. В его лице ещё оставалась колючесть, но она уже больше напоминала щетину — попытку выглядеть взрослее, чем он есть. За ней слишком хорошо угадывалось одиночество. На кухне повисло молчание — не тягостное, но осторожное. Гермиона встала, начала убирать со стола. Где-то снаружи закричала чайка, и снова стало слышно, как тикают старые часы в прихожей. — Хочешь чай? — не оборачиваясь, спросила она. Северус ничего не ответил, но спустя секунду негромко хмыкнул. И это, пожалуй, был его способ сказать «да». Когда он ушёл, Гермиона достала несколько книг, купленных в Косом переулке, и начала читать.