Запомни меня навсегда.

Самый простой способ не испытать боли снова – закрыться от всего и смириться. Без боя, без криков. Кирилл уже привык страдать в тишине. Даже если пытался, всё проходило напрасно. Плачь отражался от потрескавшихся стен и возвращался обратно, как бы он ни старался направить его куда-нибудь еще. День сменялся днём и всё повторялось по кругу.

«Гул прилётов однажды сменит листвы тихий шорох

С последнего автомата по ветру последний порох

Развеется, блять, и всё снова начнётся сначала

Вместо орал переплавили мечи в самопалы»

KSB muzic – война

            2022г. Ужасно, холодно и страшно. Комната вдруг погрузилась во тьму, а за окном опять громко завыли сирены. Не успеешь опомниться, и вот уже осколки полетят во все стороны, отдаваясь звоном в голове. Будто кто-то резко схватил за волосы и со всей дури ударил о стену. Харьков закрыл руками уши и, не в силах стоять, рухнул обессиленно на колени. Большой ошибкой было опереться ладонью о пол, усыпанный острым стеклом. Он тут же одернулся, но было поздно, алая струя стекала по кисти вниз, падая на пол мелкими каплями. В нос тут же резко ударил запах крови и поднятой пыли. Страх сковал все тело, будто тот ледяной коркой покрылся. В темном небе мелькнуло еще несколько светящихся точек, скрывшихся где-то за горизонтом. В воздухе можно было почти физически ощутить животный страх, следующий по пятам за всеми, кому не посчастливилось сегодня. Слух режут оборванные крики с улицы, а где-то вдалеке прогремел еще один взрыв. Выбегает на улицу быстрее молнии и мчится на соседнюю улицу, наверное, поставив рекорд по скорости человеческого бега. На месте уже во всю работали местные и соседи. Осторожно ступая по дороге, всей усыпанной обломками и битым стеклом, парень уводит людей в безопасность. Наскоро наложенный бинт быстро пропитался насквозь и окрасился бардовыми пятнами. Здоровой рукой держа балку, которая когда-то была частью каркаса этого дома, помогал другим добровольцам вытаскивать остальных из-под завалов. С одной рукой было тяжело, Кирилла не раз отчитали за глупость, что полез искалеченным чуть ли не в самое пекло, но он не слушал все равно. На мальчишеский крик сбежались пару человек, силы иссякали, но незнакомый мужчина все же нашел и вынес напуганного ребёнка из-под остатков подъезда. Убедившись в том, что люди на безопасном расстоянии, балку отпустили, и та с грохотом обрушилась, подняв кучу пыли с земли. Кириллу кажется порой, что все это – лишь чья-то злая шутка, зашедшая слишком далеко. Даже пару шагов давались тяжело. Перед глазами замелькали звёздочки, каждое разрушенное здание, каждая несчастная смерть отдавалась в теле воплощения новой волной. Боль пронзала все тело, словно электрическим разрядом. Городом быть сложно. Слишком большой ценой даётся одно лишь существование. Снова, с горем пополам, оказавшись в своей квартире, Харьков обессиленно выдохнул и сполз вниз по входной двери. Хотелось проснуться. Хотелось, чтобы это все оказалось лишь дурным сном, но нет. Наяву сейчас он содрогается в беззвучном плаче. Слёзы одна за одной скатываются по щекам, разбиваясь о пол под еле слышимые всхлипы. Страшно, холодно, темно, и еще множество эпитетов мог он подобрать. На ватных ногах дошагивает до ванной. Смотрит и не узнает человека в потрескавшемся зеркале. Когда-то яркие зеленые очи потускнели и выцвели, потеряли вообще всякий интерес к жизни. Под глазами залегли тени – верный спутник его недосыпа, длиной в две недели. Растрёпанные волосы торчат то там, то здесь, действительно жалкое зрелище. И все, как всегда, катится к чертям. Голова резко закружилась и загудела, как перегретый компьютер. Он оперся обеими руками о раковину, вдруг почувствовав металлический привкус на языке. Из уголка рта скатилась красная капля и разбилась, запачкав белоснежное покрытие. Кирилл раскашлялся и чуть не навернулся, когда ноги перестали ему подчиняться. Каким же до одури беспомощным он чувствует себя сейчас. Где же тот храбрый Харьков? Харьков, выросший с казаками, сворачивающий головы врагам и шашкой орудовавший, как ножом на кухне. Сейчас в разошедшемся на трещины отражении стоит только чертов слабак. Хотелось сбежать, спрятаться, надышаться чего-нибудь, дабы не проснуться более. Всё было и так несносно, пока в голове не всплыл образ. Его образ. Воспоминания, задвинутые далеко в глубины сознания, вдруг снова дали о себе знать. Он всё еще помнил. Всё помнил. Как белокурые волосы струились сквозь его пальцы. Как блестели глаза, отливая всеми цветами на этом свете. Как смех разливался мелодично, заставляя щеки загораться, а сердце бешено колотиться. Больно, очень больно. Кирилл так сильно зажмурился, что перед глазами заплясали цветные пятна. Распахнул веки и, к своему разочарованию, не увидел перед собой того, о ком не мог перестать думать. Даже когда засыпал, даже когда плакал или радовался – всё сводилось к одному и тому же. ко всему он уже привык, но только не к одиночеству. И добивал себя окончательно, осознавая, что как раньше уже не будет. Хотелось позвонить или написать, но связи пока нет. Харьков поднял дрожащую руку и обвёл взглядом плетёный серый браслет на запястье, с красующейся бусинкой прямо посередине, на которой выведена аккуратная буква «С». – Почему именно «С»? – недоуменно спросил Белгород, вскинув брови. Он сидел в позе лотоса на полу, в окружении всевозможных разноцветных веревочек и бусин. Именно его идеей было связать браслеты, Кирилл же подкинул идею о цветах и буквах. – «Вячеслав» слишком официально звучит. – ответил Харьков таким голосом, будто это всемирно известный факт. – Да и «Слава» мне больше нравится. По душе будто резко прошлись лезвием и присыпали сверху солью. Второй рукой он осторожно, кончиками пальцев, притронулся к потертой верёвочке и невольно улыбнулся. Еще секунду посмотрев, Кирилл коснулся невесомо браслета губами. Может, хоть так он сможет ощутить его присутствие. Как же до ужаса ему надоело это. Всё, что у него осталось – лишь жалкие воспоминания. А единственное желание – это бросить всё и поехать к нему в Россию, но не сможет. В ближайшее время точно. Или наоборот – чтобы Везельев пригнал сюда, однако его и к границе не подпустят. Часы тянулись мучительно долго, но связь наконец появилась. Как только телефон разблокировался, посыпались кучи сообщений с разных номеров. Большинство из них получило в ответ только короткое «у мене все нормально, не переживай». Все равно Везельев ответ получил самым первым.       Славик, 19:18 – У тебя все хорошо? – Ответь как сможешь, пожалуйста

Вы, 23:06      

– Я в порядке, Слав

– Ты сам как? Все нормально?

Собеседник мгновенно зашел в сеть. Хотелось верить, что в Белгороде все спокойно.       Славик, 23:07 – Слава Богу, ответил.. – Держусь пока, не переживай Даже такой незначительный момент казался чем-то несбыточным. Кирилл сидел и пялился в экран, улыбаясь, как дурак. Что таить, он им и был. Самый настоящий дурак, позволил себе влюбиться и страдать из-за этого сейчас. Вроде так близко – меньше ста километров, но и так далеко одновременно. Харьков не отступит, даже спустя сотни нотаций от Дмитрия или столько же провокационных новостных заголовков. Себя и Славу готов был отстаивать до последнего. Хотя, даже если Киев и прознает о том, что Кирилл и не думал прекращать связи с Везельевым, ему будет плевать. Столица не сможет ничего сделать с этим, и Харьков может привести тысячи причин, почему будет стоять до талого. Он был уверен – они выстоят. Выстаивали ведь раньше, а там и похуже было. Городам суждено проходить через многое и жить дальше, хочешь того или нет. Такое хрупкое чувство оказалось сильнее них самих.

«Может быть, когда мир сгорит до тла,

человек научится любить»

***

            2027г. Комната наполнилась запахом майской сирени, через открытое настежь окно доносится гул улицы, слышимый даже с седьмого этажа. Дневное солнце печёт так, что на улицу разве что с полноценным кондиционером под рукой и выходи. Даже глазам больно взглянуть наружу из-за яркого света. И вот надо было с дуру купить квартиру с окнами на солнечную сторону. Слава стоит, прислонившись к стене спиной, в подрагивающих пальцах сжимает телефон. Как озабоченный судорожно проверяет каждое пришедшее уведомление. Сердце с каждой секундой все сильнее колотится, кажется, вот-вот из груди выскочит. Столько времени прошло, столько чувств и эмоций выслушали переписки и звонки. Но ничего не сравнится с тем, что так трепетно хранится в их памяти. Все, кто знал, порочили, мол «на расстоянии долго не протянуть». Но они протянули. Связали нитями не только свои запястья – судьбы. Через минуту Белгород все же сорвался. Наплевав на жару, выбегает в подъезд, а оттуда на улицу, успев только кепку захватить. Казалось, сейчас вместе с асфальтом под ногами расплавится. На земле пляшут кружевные тени от листвы, содрогающиеся под еле заметными порывами теплого ветра. Проходит через двор и чувствует, как кровь бешено шумит в ушах. Он и не замечает, как оказывается около парковки. Везельев безуспешно пытается разглядеть вдали определённую машину, щурится и недовольно фыркает от яркости солнца. Шаркает подошвой потертую, пыльную разметку на асфальте, которую не обновляли уже несколько лет. Он не видел его так долго. Кажется, прошла целая вечность с того момента, как они в последний раз общались не по видеосвязи, и как же Слава, сука, соскучился. Так хотелось снова обнять, снова поцеловать эти мягкие губы, но все, на что были способны лишь, это часами напролёт сидеть в звонках и переписываться каждый день. От неожиданных вестей Кирилла о своем приезде Везельев чуть на стенку не полез от счастья. Останавливал только факт не наличия у него способностей к этому. Однако мысли как по щелчку заполнились тревогами, которые будто надоедливые мошки вокруг летали. Вдруг Харьков уже нашел вариант кого получше и поближе к себе? Зачем ему такой, как Слава? В Украине ведь действительно много близких друзей Кирилла, на кой ему вообще сдастся какой-то русский паренек? На расстоянии и вправду приходилось тяжело, а в состоянии тогдашней вражды государств тем более. Больно, до скрежета зубов. И эта боль по пятам ходила везде, отбрасывая тень на когда-то яркую жизнь. Но все сомнения резко, с громким звоном разбились, когда на горизонте замаячила знакомая черная приора. Точно такая же, как и в кружка́х Кирилла, всего сияющего и хвастающегося своей покупкой. Белгороду сначала подумалось, что ему это всё причудилось, и вообще, никто там приехать не должен. Так он и застыл, не в силах пошевелиться. Смотрел, не отрываясь, словно ребенку включили любимый мультик. Харьков вырулил на парковку настолько быстро, насколько только мог. Глушит мотор, открывает дверь и пулей вылетает из машины. Не рассчитав силы, случайно хлопает ей слишком сильно, но не обращает внимания. Сердце колотится так, что, наверное, слышат все живые существа в радиусе километра. Будто туман застилает разум сразу, как перед глазами возникает высокая фигура. Волосы все такие же белесые, все такие же красивые и мягкие на вид, а глаза блестят-то как... Словно два кусочка серебра кто-то огранил и вставил в глазницы. Вдох. Выдох. Славе кажется, что он парит в невесомости. И больше не волнует его весь оставшийся на фоне мир. Не волнует никто и ничто, кроме только лишь одного его. На лице Кирилла заискрилась улыбка так ярко, что самые темные уголки бы осветила. Россиянин во мгновение оказывается заключенным в крепкие объятия, охает и подлетает с земли. Харьков кружит его, словно принцессу на балу, и так сильно сжимает, что удивительно, как у Белгорода ребра целыми остались. Смеется прямо тому на ухо и все-таки опускает обратно после нескольких кругов, но объятий не размыкает. У Везельева сердце бьётся подобно запертой птице в клетке. Тот утыкается носом Кириллу в плечо и вжимается, боясь будто, что он сейчас исчезнет или рассыпется на тысячи песчинок. Харьков – его драгоценный хрусталь, хрупкий, но такой до одури красивый и многогранный. Белгороду порой в голову не умещается то, как он вообще смог заполучить такое чудо света. По-другому и не назовешь ведь. Украинец немного отстраняется, дабы заглянуть прямо тому в лицо. Умещает руки на плечах и, кажется, почти плачет. – Правда ты? – шепчет надрывисто, всё еще не веря в происходящее до конца. Взглядом бегает от нежно-розовых губ до таких же нежных глаз цвета тумана. Слава едва заметно кивает и расплывается в белоснежной улыбке. – Не отпущу тебя никуда больше. – Везельев проходится рукой по его скуле, большим пальцем поглаживая мягкую кожу на щеке, и также осторожно касается темных прядей. Кладет вторую руку на шею и трепетно, будто боится спугнуть, накрывает его губы своими. Не сомневаясь ни секунды. Те бабочки в животе, что давно потеряли всякую надежду, вдруг разом оживились. Как же обоим не хватало таких простых человеческих вещей. Снова ощутить тепло родного тела, снова услышать его смех или увидеть вживую блеск глаз... Им не нужно много слов, не нужно делать что-то особенное, главное – рядом быть. Как бы далеко не находились, что бы ни происходило – всегда ощущалась немая поддержка другого. Но увы, не им решать, лежать в осколках с металлическим привкусом во рту, под градом свистящих пуль над головой или целоваться бережно, прячась в тени деревьев от лютой жары.