Царство Трех Песков

Да будет тень твоя долгой, а имя — хранимым в песках и звёздах.

Лезвие входит в плоть с чавкающим звуком, и легко рассекает ярко красное мясо, заставляя тело окропить золотисто-красный песок кровью. — Ты! — взрывается криком один из темнолицых людей, глядя на темную фигуру с ненавистью, и рвется вперед с яростным, отупленным криком. — Я, — соглашается Лаир, и принимает удар на короткий блестящий алым короткий клинок кинжала, усмехаясь на поспешность противника, — И ты последуешь за своей шавкой. Тот не отвечает, с откровенным безумием рвется вперед, стремясь ранить, изувечить, стереть не видную за кольчужной брамицей усмешку с губ, отсечь голову с высветленными вихрами, и хрипит, когда изогнутое лезвие скользит по коже, пуская тонкую струйку крови. Лаир кривит губы, подсекает, и вскидывает вторую руку, ведомый больше опытом нежели глазами, принимая удар еще одного темнолицего человека. Он легко, плавным, змеиным почти движением уходит от удара кривого, ржавого слегка меча, и резко опускает руку, ударом рассекая лицо и шею слишком порывистому юнцу. — Пощады, — последний хрип тонет в яростном крике все еще стоящего на ногах пустынника и Лаир разворачивается к нему полностью, замечая как рядом скалится вымараной в крови мордой его ручная гиена. Сухие губы трескаются в усмешке и кинжал взрывает плоть второго нападающего, отсекая ведущую руку, и заставляя громко, почти по животному взвыть от боли и повалиться на песок, с ненавистью глядя на сверкающий в алом закате меч. Тварь бросается вперёд, с раскрытой пастью, стараясь оторвать у посмевшего ранить её хозяина руку. Клыки скользят по металлу наруча, и она скулит, когда челюсти ломаются — и кинжал рассекает её от живота вверх, выпуская внутренности в пыль. Кровь струится по лезвию, капает на кожу, уже исписанную потом и песком, и Лаир делает шаг вперёд, рассекая горло пустынника, даже не глядя, как тело падает рядом с трупом ручной гиены. Он поднимает руку, и три фигуры выныривают из пелены пыли, будто вырастают из самого заката. — Что на горизонте? — хрипло спрашивает он, откидывая с лица бармицу шлема, и обнажая растрескавшиеся в кровь губы. — Последние, мой господин, — отвечает один из командоров, и Лаир коротко кивает, отрывисто, коротко приказывая, — Жгите. — Да, господин, — склоняются тени, и по неровной линии разгораются огни стрел. Лаир вскидывает руку, и рой устремляется на основания мостов, занимается в сухой уже, после влажного сезона, траве, бежит ручейками по земле, выжигая до тла пути для пустынников и их тварей, скрипит на сухом светлом дереве, и то рушится в жуткое, красноватое ущелье с громким хрустом. — От праха к праху, — хрипло говорит он, и оглядывает залитый кровью песок, стирая с клинков кровь и легко вкладывая свое оружие в ножны, — Мы уходим. Приказ разлетается по армии быстро, и в небо поднимаются соколы, бесшумно шелестя крыльями по раскаленному еще воздуху. — Соберите раненных и добейте безнадежных, — приказывает Лаир, откидывая полог своего шатра, и морщится от резкого запаха благовоний жреца Ашруна, — Неужели Господин Красных Песков неудовлетворен этой жатвой? — Он видит все, и ведет пролитой крови бесконечный счет, — тихий шелестом отвечает жрец, поднося ярко-красные палочки благовоний и окуривая ими его, — Вы, господин, ныне жалеете этих нелюдей. — Жалею? — вскидывает он брови, — Ашрун не любит беспричинной жестокости, а выжигать земли и травить колодцы глупо. Сюда придут люди Шахари, здесь возведут города. Какой смысл выжигать наши земли? — Ваше слово, Великий Сокол, — качает головой жрец и выходит ради проведения ритуалов для простых войнов. В шатре снова становиться по жуткому тихо. Шелест ткани и потрескивание углей в жаровне почти не слышны, когда Лаир опускается на грубые шкуры походного ложа. Он медленно вытягивает руки — на ладонях, под ногтями, между пальцами — песок, пепел, кровь. Всё одного цвета. Он не молится. Ему он никогда не молился. Ашруну — Господину Красных Песков, Войны и Огня — не нужна молитва. Ему хватает крови пролитой ради страны, огня, что горит заревом, видным из далека, и пепла, что хлопьями оседает на копытах лошадей и кольчугах войнов, когда армия уходит с рассветом. Остры сабли тех, кто следует за Ашруном, и горячо их дыхание, будто ветер с южных барханов. Да падут стены, когда имя его выкрикнуто в бою, и да не отведут глаз воители, взглянувшие в его лицо, окрашенное кровью рассвета.