Когда устанешь, приходи на кухню

      Нам Гю устал. Эта усталость проникала глубже, чем просто физическая измотанность после длинной смены в баре. Она разъедала его изнутри, подобно медленному, незаметному яду. Устал не от работы, не от необходимости смешивать сотни коктейлей и выслушивать пьяные бредни посетителей. Нет, он устал от этого гнетущего чувства, что застряло где-то между горлом и сердцем, словно заноза, мешая дышать, мешая жить полноценной жизнью.       Он знал, на что шёл, когда впустил Чхве Су Бона в свою жизнь. Он знал, что Су Бон — не просто его парень, не просто человек, с которым приятно проводить вечера. Он — Танос. Гребаный Танос. Рэпер, стример, лицо обложек глянцевых журналов, божество для армии обезумевших фанатов, источник неутихающего визга, преследовавшего его по пятам. Он знал, что отношения с таким человеком будут сложными, полными компромиссов и жертв. Но одно дело — понимать это рационально, сидя где-нибудь в тишине и размышляя о будущем, и совсем другое — жить с этим каждый день, чувствуя на себе всю тяжесть его славы, всю горечь его недоступности.       Они снова поссорились. И дело было даже не в самой ссоре, а в том, что эти ссоры стали повторяться, как заезженная пластинка, царапающая по нервам. Сценарий был всегда один и тот же: недовольство Нам Гю, холодность Су Бона, обоюдная обида и вязкое молчание, повисающее в воздухе, словно густой, непроницаемый туман.       Су Бон, как всегда, встал у окна с сигаретой, вдыхая горький дым и глядя на ночной город, раскинувшийся у их ног. Его спина была напряжена, плечи – словно сжатая пружина, готовая выстрелить в любую секунду. Этот образ был Нам Гю знаком до боли. Су Бон всегда так стоял, когда чувствовал, что его загоняют в угол, когда начинал возводить вокруг себя защитные стены, за которыми скрывалась уязвимость, которую он так тщательно оберегал. — Мы уже говорили об этом, — начал он с раздражением, в котором Нам Гю, прислушавшись, улавливал больше страха, чем злости, больше отчаяния, чем высокомерия. — Моя личная жизнь – не то, что я обязан показывать всему миру. Это не реалити-шоу. Это ничего не изменит, кроме кучи проблем. Ты сам говорил – тебе не нужно всеобщее признание. Тебе просто нужно быть рядом. Ты же знал, во что ввязываешься. Знал, что я не смогу просто взять и… Он замолчал, не договорив фразу. Нам Гю знал, что тот хотел сказать. "Выставить наши отношения на всеобщее обозрение". Но даже произнести это вслух Су Бону было тяжело. Слишком много стояло на кону. Слишком многое могло рухнуть в одночасье.       Нам Гю молчал. Долго. Он стоял в полумраке комнаты, чувствуя, как расстояние между ними растёт с каждой секундой, словно ледяная стена, которую невозможно преодолеть. Он смотрел на Су Бона, на его напряженную спину, на дрожащую в руке сигарету, и чувствовал, как внутри что-то надламывается. — Я не знал, что мне придётся быть рядом как призраку, — прошептал он тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину, воцарившуюся между ними.       Су Бон вздрогнул, услышав его слова. Чхве напрягся ещё сильнее, словно готовясь к удару. — Не начинай… — пробормотал он глухо, отворачиваясь от окна. — Я бы понял, если бы мы просто вели себя как друзья. Просто друзья – ладно. Я бы это принял. Но ты… — голос Нам Гю дрогнул, несмотря на все его усилия, — В клубе ты строишь глазки каждой второй. Ты флиртуешь. Касаешься их, смеёшься, кидаешься фразами, словно дешёвыми монетами, как будто тебе жизненно необходимо быть для всех… таким, каким ты боишься быть для меня.       Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в сердце Су Бона, словно осколок стекла, оставляя за собой кровоточащую рану. — Ты даже не смотришь на меня, когда я рядом. Не держишь за руку. Не здороваешься, словно мы едва знакомы. Как будто я не существую, словно я – невидимка. И я больше не знаю, кто из нас сходит с ума, — закончил он, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слезы.       Су Бон долго не отвечал. Он молчал, словно оглохнув, уставившись в одну точку на полу. Потом сказал глухо, словно выдавливая слова из себя: — Потому что я не хочу тебя подставить. Потому что, если все узнают – всё может полететь к чёрту. Не только у меня. У тебя тоже. Ты понимаешь? Я пытаюсь защитить тебя. — Я не боюсь, если рухнет моя работа, — ответил Нам Гю, глядя ему прямо в глаза. — Я боюсь, что уже рушусь сам. Внутри. Что я теряю себя, стараясь соответствовать твоим правилам. Что я становлюсь тем, кого ты хочешь видеть, а не тем, кто я есть на самом деле.       Они стояли друг напротив друга, словно два незнакомца, разделенные пропастью непонимания. Они не кричали, не ругались, не бросались обвинениями. Всё было слишком тихо, слишком пусто. Слишком правильно. Словно они разыгрывали сцену из плохого фильма, где все слова давно заучены, а эмоции — фальшивые.       Пауза была длинной, как вечность. В этой тишине можно было услышать, как бьются сердца, как ломаются надежды, как умирает любовь. А потом Нам Гю сказал почти буднично, словно сообщал о погоде: — Я ухожу.       Су Бон не удержал его.       Не потому, что не хотел. А потому, что не знал, как это сделать. Слова застряли в горле, словно ком, не давая дышать. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как мир вокруг него рушится, но не мог произнести ни слова.       Он снова спрятался за тишину. За упрямство. За маску безразличия, за которой уже ничего не горело, кроме пепла разочарования и страха. Он снова предал их любовь, предал самого себя, предал Нам Гю.       Воздух в квартире, всегда пропитанный запахом кофе и дорогих парфюмов, стал вязким, как медленно застывающая смола. Каждое слово, брошенное сгоряча, словно капля этой смолы, прилипало к стенам, к мебели, к самим душам, не позволяя дышать свободно, не позволяя двигаться дальше.       Нам Гю ушёл. Не хлопнул дверью, как в дешевых мелодрамах. Не прокричал финальное «Прощай», полное ярости и обиды. Просто оделся. Медленно, тщательно, словно оттягивая неизбежное. И ушёл — без драмы, без собранной в спешке сумки, без даже ключей, которые всегда носил в боковом кармане, перебирая их пальцами, когда нервничал.       Это было хуже любой истерики. Тихая, леденящая душу капитуляция. Признание поражения.       Нам Гю шёл по ночной улице, не зная, куда ему идти. Он просто шёл, позволяя ногам нести его, куда им вздумается. Слезы, которые он так долго сдерживал, наконец-то хлынули потоком, обжигая лицо. Нам Гю не стыдился их. Он больше не хотел быть сильным, не хотел соответствовать чьим-то ожиданиям.       Он любил Су Бона всем сердцем. Был готов на всё ради него. Но он больше не мог так. Он не мог жить в тени его славы, не мог довольствоваться крохами внимания, не мог быть призраком в его жизни.       Нам Гю хотел быть видимым, хотел быть любимым, хотел быть нужным. И он понял, что Су Бон не может ему этого дать. Не потому, что не хочет, а потому, что не может переступить через свои страхи, через свою гордость, через свою маску.       Нам Гю остановился на мосту, глядя на темную воду реки, отражающую огни города. Он чувствовал себя опустошенным, словно из него выкачали всю энергию, всю жизнь. Ему хотелось просто исчезнуть, раствориться в этой темноте, забыть обо всем, что произошло.       Но знал, что не может этого сделать. Он должен жить дальше. Должен найти в себе силы, чтобы начать всё с нуля. Чтобы найти свою любовь, свое счастье, свою жизнь.       Он вытер слезы и глубоко вздохнул. В воздухе пахло дождем. Нам Гю чувствовал, как капли падают на его лицо, смывая с него всю боль, всю грусть, всё разочарование.       Он поднял голову и посмотрел на небо. Звезды казались такими далекими и недостижимыми. Но Гю знал, что они там есть. И что они светят ему, указывая путь.       Он развернулся и пошел дальше.       Су Бон стоял в дверях, упрямо не двигаясь с места, словно статуя, высеченная из камня. Челюсть была сжата так сильно, что болели мышцы, и слышался тихий, тревожный хруст. Он смотрел, как исчезают шаги Нам Гю в длинном, гулком коридоре, как гаснет свет за его спиной, и отчаянно пытался не чувствовать. Не чувствовать горечь, поднимающуюся к горлу, не чувствовать дрожь, охватывающую всё тело, не чувствовать пустоту, которая уже начинала заползать в душу, словно змея, готовящаяся к зимней спячке. — Пусть идёт, — сказал он сам себе, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Так даже проще. Без этих вечных объяснений. Без напряжения. Без нотаций о том, что я "не люблю", что я "не ценю".       Он пытался убедить себя, что так будет лучше. Что он устал от этой борьбы, от необходимости скрывать свои чувства, от постоянного страха разоблачения. Что ему нужно больше свободы, больше пространства, больше воздуха.       Но это была ложь. Отчаянная, трусливая ложь.       Потому что потом наступила ночь.       Он вымыл руки, словно пытаясь смыть с них прикосновения Нам Гю. Протёр стол, на котором ещё оставались следы их недавнего ужина. Открыл холодильник, надеясь найти что-то, что могло бы заглушить голод, терзающий его не только физически, но и душевно. Но, увидев лишь полупустые полки, захлопнул дверцу с раздражением.       Пошёл в спальню. Медленно, неуверенно, словно крадучись. Лёг на кровать — на свою сторону. И инстинктивно, не задумываясь, протянул руку — туда, где раньше всегда был Нам Гю.       Пусто.       И вдруг стало так тихо, что звенело в ушах. Эта тишина давила, душила, словно тяжёлый саван, накрывающий всё вокруг. В ней не было покоя, не было умиротворения. Только гнетущее, всепоглощающее одиночество.       На следующий день он всё ещё делал вид, что ничего не произошло. Что его сердце не разбито на тысячи осколков, что его жизнь не потеряла всякий смысл, что он всё ещё тот самый Танос, дерзкий, уверенный в себе, неуязвимый.       Он провёл стрим. Шумный, наполненный искусственным смехом, яркими красками и энергичными движениями. Как будто всё в порядке. Как будто его душа не кровоточит, как будто его сердце не разрывается от боли.       Флиртовал в чате, бросая двусмысленные фразы и щедро одаривая своих фанатов смазливыми улыбками. Читал донаты, благодарил за поддержку, притворяясь, что его трогает эта виртуальная забота. Кривлялся, пародировал известных личностей, устраивал безумные конкурсы.       Съел пачку острых чипсов прямо в прямом эфире, морщась от жгучей боли, но при этом притворяясь, что доволен, что ему нравится этот адский вкус. Он играл роль, как всегда. Играл роль счастливого, беззаботного, успешного Таноса.       Закончил стрим. Выключил ноут. И просто… …сел в темноте.       Молчал. Час. Второй. Пальцы дрожали, словно осенние листья на ветру. В висках стучало, как набат, отгоняя остатки разума.       Ему было плохо. Очень плохо.       Пусто без тихого, успокаивающего голоса Нам Гю, без его привычки по утрам готовить кофе, не спрашивая, а просто зная, что это необходимо, как воздух. Без его взгляда, который всегда ловил его в толпе, даже если вокруг были тысячи людей. Без его прикосновений, нежных и уверенных, которые заставляли всё внутри трепетать.       Су Бон скучал. Не просто скучал — болел этим. Это была физическая боль, острая и невыносимая. Он скучал по запаху его кожи, по вкусу его губ, по теплу его тела.       Он никому не признавался. Даже себе. Он боялся признаться в своей слабости, боялся разрушить созданный им образ сильного, независимого мужчины.       Каждый раз, когда в груди поднималась волна тоски, сжимающая горло, не позволяющая дышать, — он сжимал кулаки до боли, тёр лицо, чтобы скрыть покрасневшие глаза, вставал, включал музыку на полную громкость, пытаясь заглушить крик, рвущийся изнутри.       Слёзы? Нет, это не для него. Он не плачет. Никогда.       Но всё внутри кричало, как в той старой песне. Песне, которую он услышал случайно, в ленте, в какой-то чужой сторис.       Он вспомнил как пролистал еë на автомате, не ожидая найти в ней что-то важное, что-то, что могло бы затронуть его душу.

Простишь за всё или в одежде

Тихо плакать, безнадежно

Когда устанешь, приходи, приходи, приходи...

На кухни

      Су Бон слушал, сидя в тишине своей тёмной квартиры, с поджатыми коленями и головой, уткнувшейся в холодную стену.       Слова песни, простые и незамысловатые, словно ударили его под дых, выбив весь воздух из лёгких.       Он не плакал. Не позволял себе этого. Только ресницы дрожали, выдавая его истинное состояние, пока он отчаянно пытался убедить себя, что это просто аллергия. Просто что-то попало в глаз. Просто усталость.       Он не отвечал на сообщения. Игнорировал звонки. Не выходил из дома. Прятался от мира, как раненый зверь, забившийся в свою нору.       Всё, что раньше было важным — треки, цифры, фанаты, стримы, контракты — всё стало плоским, безвкусным, бессмысленным. Без Нам Гю ничто не имело вкуса. Без него мир потерял свои краски, превратившись в серую, унылую пустыню.       А Нам Гю? Он просто исчез. Словно растворился в воздухе. Словно его никогда и не было в жизни Су Бона.       Закрылся в своём кабинете на втором этаже клуба «PENTAGON», забаррикадировавшись от всего мира. Никому не открывал, игнорируя настойчивые стуки в дверь и звонки.       Сменил замки, словно опасаясь незваных гостей. Выключил телефон, чтобы никто не мог до него дозвониться. Он хотел побыть один. Наедине со своей болью, со своей тоской, со своим разбитым сердцем.       Он гнил внутри. Медленно и мучительно.       Не спал, не ел. Только пил холодный, горький кофе, литрами, и смотрел в одну точку, словно пытаясь увидеть в ней ответ на свои вопросы, решение своих проблем.       Иногда, поддаваясь внезапному порыву, доставал из шкафа куртку Су Бона, ту, что тот забыл после одного из их совместных выступлений, и вдыхал остатки его парфюма. Этот запах, такой знакомый и любимый, на мгновение возвращал его в прошлое, в то время, когда они были счастливы, когда их любовь казалась вечной.       А потом, словно обжегшись, снова прятал куртку в шкаф, как будто так было легче, как будто так можно было избавиться от боли, разъедающей его изнутри.       Но легче не было.       Им обоим было одинаково больно и пусто. Оба пытались выжить в одиночестве, которое сами себе устроили. Оба страдали, но не могли переступить через свою гордость, через свои страхи, через свои принципы.       Оба упустили что-то важное. Что-то, что могло бы спасти их любовь, их счастье, их жизнь.       Нам Гю сидел в темноте своего кабинета, глядя на ночной город, мерцающий огнями за окном. Он чувствовал себя одиноким, как никогда раньше. Словно он потерялся в лабиринте, из которого нет выхода.       Он думал о Су Боне. О его улыбке, о его смехе, о его прикосновениях. О том, как они были счастливы вместе. О том, как всё это рухнуло в одночасье.       Он понимал, что Су Бон боится. Боится показать свои чувства, боится признаться в своей любви. Но не мог больше ждать. Ему нужна была уверенность, ему нужна была поддержка, ему нужно было знать, что он не один в этой борьбе.       Нам Гю хотел позвонить Су Бону. Хотел услышать его голос, сказать ему, как сильно он его любит, попросить прощения за все свои ошибки.       Но он боялся. Боялся, что Су Бон не ответит на его звонок, что тот отвергнет его, что скажет ему, что всё кончено.       И тогда он снова останется один. Совсем один. Навсегда.       Су Бон лежал на кровати, глядя в потолок. Он чувствовал себя раздавленным, сломленным, опустошенным.       Он думал о Нам Гю. О его глазах, полных любви и надежды. О его руках, таких сильных и нежных. О его сердце, таком большом и добром.       Он понимал, что он совершил ошибку. Что позволил своему страху, своей гордости, своей маске разрушить их любовь.       Он хотел пойти к Нам Гю. Хотел обнять его, сказать ему, как сильно его любит, попросить прощения за все свои ошибки.       Но он боялся. Боялся, что Нам Гю не захочет его видеть, что он не простит его, что скажет ему, что слишком поздно.       И тогда он снова останется один. Совсем один. Навсегда.       Оба пытались выжить в одиночестве, которое сами себе устроили. Страдали, но не могли переступить через свою гордость, через свои страхи, через свои принципы.       Оба упустили что-то важное. Что-то, что могло бы спасти их любовь, их счастье, их жизнь.       И только эхо пустоты, раздающееся в их сердцах, напоминало им о том, что они потеряли. И о том, что, возможно, уже никогда не смогут вернуть.       Прошло две недели. Четырнадцать дней, которые растянулись в бесконечную, мучительную вечность. Четырнадцать дней тишины, оглушающей, давящей на барабанные перепонки, словно свинцовая плита. Четырнадцать бессонных ночей, которые Су Бон сначала маниакально отсчитывал, словно заключенный, ожидающий помилования, а потом, обессилев, перестал — потому что уже не знал, какой сегодня день, какой сейчас час.       Время потеряло всякий смысл, растворившись в бесконечном, сером мареве тоски и отчаяния.       Всё смешалось в однородную массу: утро и вечер, день и ночь, очередной стрим, на котором он, как дрессированный зверь, покорно исполнял роль довольного жизнью, успешного Таноса, и пугающая, гнетущая реальность, наступающая после выключения камеры.       Он стал резким, раздражённым, молчаливым даже для самого себя. Превратился в тень прежнего, яркого, взрывного Су Бона. Забросил курение, словно пытался наказать себя за что-то. Перестал есть, теряя вес с каждым днем.       Спал урывками, по несколько часов, словно боясь пропустить что-то важное. И каждый раз во сне его преследовал один и тот же кошмар: Нам Гю, стоящий у двери, с опущенной головой и полным упрека взглядом. Он говорил тихо, но каждое слово резало, словно нож: — Ты ведь даже не пытался меня остановить.       А потом просто исчезал, растворяясь в темноте, оставляя Су Бона в липком, пустом одиночестве, которое душило, словно удавка.       Просыпаясь в холодном поту, с дрожащими руками, Су Бон долго лежал в темноте, пытаясь унять дрожь и заглушить крик, рвущийся изнутри. Он запрещал себе думать о Нам Гю, запрещал себе скучать, запрещал себе признавать свою вину. Он был Танос, и ему нельзя было проявлять слабость.       Но чем сильнее он пытался подавить свои чувства, тем сильнее они вырывались наружу. Они преследовали его повсюду: в пустой квартире, в шумном клубе, в многолюдной толпе. Он видел лицо Нам Гю в каждом прохожем, слышал его голос в каждом разговоре, чувствовал его прикосновения в каждом дуновении ветра.       Однажды ночью, не выдержав больше, он начал переслушивать старые демки, пытаясь заглушить тоску творчеством.       Потом, словно мазохист, перешёл к тем трекам, которые так и не выпустил в свет, похоронив их в глубинах жесткого диска. А потом, окончательно потеряв контроль, отыскал в телефоне их старые голосовые сообщения, которые они записывали друг другу, когда были далеко.       Он слушал его голос, такой родной и любимый, и плакал. Тихо, беззвучно, глотая слезы и кусая губы, чтобы не издать ни звука.       Когда не мог больше держать это в себе, когда чувствовал, что задыхается от тоски, он садился в ванной на холодный кафель и просто… включал горячую воду, закрывал глаза и делал вид, что не плачет.       Вода же течёт — значит, лицо просто мокрое. Не от слёз. Нет. Конечно, нет. Он был Танос, и он не плачет.       Он так долго и тщательно строил из себя неприступную крепость. Упрямого, сильного, «всегда на контроле» Су Бона. Человека, который не нуждается ни в ком, который сам себе хозяин, который может справиться со всеми проблемами в одиночку.       Су Бон не позволял себе ломаться. Он запрещал себе проявлять слабость, запрещал себе признавать свои чувства. Он был уверен, что если позволит себе сломаться хоть на секунду, то уже никогда не сможет собраться обратно.       Но внутри всё уже давно было в щепках. Его душа была изранена и истощена. Его сердце было разбито на тысячи осколков. И он не знал, как всё это склеить.       В это же время Нам Гю, вдали от ярких огней сцены, в тишине и уединении своего кабинета, сидел, закутавшись в старую, выцветшую толстовку, которая пахла домом и Су Боном. Она была ему велика и бесформенна, но в ней он чувствовал себя хоть немного защищённым от холода и одиночества, проникающих в самую душу.       У него были тёмные круги под глазами, запавшие щеки и бледное лицо. Руки дрожали от переизбытка кофеина и хронического недосыпа. Он пытался держаться. Изо всех сил. До последнего.       Но в какой-то момент, глядя на свое отражение в зеркале, он понял: если проведет здесь ещё один день — просто сломается окончательно. Превратится в тень самого себя, в пустую оболочку, не способную ни на что, кроме как страдать и тосковать.       Он не хотел быть тем, кто всегда уступает, кто прогибается под чужие правила, кто жертвует своим счастьем ради чужого спокойствия.       Но ещё больше Нам Гю не хотел быть тем, кто отпустил. Кто позволил своей гордости, своему страху, своему упрямству разрушить то, что было для него самым важным в жизни.       С этой мыслью он поднялся с кресла и вышел из кабинета, решив, что больше не может так. Он должен что-то сделать. Должен попытаться всё исправить.       Он отправился на рынок. Шёл медленно, словно через минное поле, боясь сделать неверный шаг. Выбирал цветы долго, тщательно, почти с яростью, словно они могли искупить всю его вину.       Фиолетовые хризантемы — потому что Су Бон как-то, в шутку, сказал: — У нас же ничего нормального не будет. Только вот если что — на могилу мне фиолетовые хризантемы, они норм. — Ты дурак, — тогда отозвался Нам Гю, не задумываясь, словно это было очевидно. — Они символ перерождения. Так что не на могилу, а в новую жизнь. Если ты не против, конечно.       Су Бон ничего не ответил, только ухмыльнулся, скрывая смущение. Но Нам Гю видел, как в его глазах вспыхнула искра, как дрогнули уголки губ, стараясь скрыть улыбку. Он знал, что Су Бон запомнил его слова.       Гю купил самый большой букет, какой только смог найти, словно пытался компенсировать всё разом: своё молчание, злость, боль, обиду, расставание.       А потом, словно следуя какому-то тайному ритуалу, начал наполнять пакеты продуктами. Паста с тунцом — любимая еда Су Бона, которую он всегда готовил ему поздно ночью, после стрима. Жвачка со вкусом винограда — запах, который всегда ассоциировался с ним. Сладости, лапша быстрого приготовления, лавандовый спрей для подушек — всё, что ассоциировалось с домашним уютом и Су Боном.       Каждая вещь, бережно уложенная в пакет, была как извинение. Как способ сказать: я скучал. Я сдох без тебя.       Нам Гю выдохнул. Решение было принято. Ему страшно, но он надеялся, что его все еще ждут.       Су Бон услышал звонок в дверь, когда уже почти задремал, сидя на диване в темноте, закутавшись в плед и глядя в одну точку. Он не ждал никого. Никого не хотел видеть. Давно уже перестал чего-либо ждать.       Он поднялся с дивана и, волоча ноги, поплелся к двери с настороженной усталостью. Подходя к двери, подумал, что это, наверное, кто-то из команды, кто решил проверить, как он себя чувствует.       Но, посмотрев в глазок, он замер, словно пораженный молнией. Его дыхание сбилось, сердце заколотилось в груди, словно птица, пытающаяся вырваться на свободу.       На пороге стоял Нам Гю.       Опущенные глаза, полные вины и раскаяния. Куча разноцветных пакетов в руках, переполненных продуктами и сладостями. Огромный букет фиолетовых хризантем, из-за которого он едва вмещался в дверной проём, словно стесняясь занимать слишком много места. Чуть растрёпанный, словно долго ехал в автобусе. Немного промокший, словно попал под дождь.       И всё такой же свой. Тот, кто пахнет домом, уютом и любовью.       Су Бон не двигался. Он стоял, вцепившись в дверную ручку, словно утопающий, ухватившийся за соломинку, и чувствовал, как его трясёт. Внутри него боролись противоречивые чувства: надежда и страх, радость и боль, любовь и ненависть. Он не знал, что делать, что говорить. Улыбнуться? Закричать? Броситься на него с объятиями?       Но тело само сделало шаг. Второй. Третий. Словно повинуясь какому-то неведомому инстинкту, он подошел к двери вплотную и открыл ее. — …Привет, — тихо сказал Нам Гю, не поднимая глаз и избегая его взгляда. — Я, эм… не знал, чего ты захочешь. Взял всё, что вспомнил. И… цветы. И... я скучал.       Этого было достаточно.       Всё внутри Су Бона — все стены, тщательно возведенные щиты, искусно созданные маски — рухнули в одночасье, словно карточный домик, разрушенный порывом ветра. Он больше не мог сдерживать свои чувства, не мог контролировать свои эмоции.       Су Бон сделал шаг вперед, преодолевая разделяющее их расстояние, и обнял его. Не неловко, не мимоходом, а всем телом, вкладывая в это объятие всю свою любовь, всю свою тоску, всю свою боль. Вцепился в него, как будто боялся, что если ослабит хватку хоть на секунду, то Нам Гю снова исчезнет, растворится в воздухе, оставив его в одиночестве. — Ты дурак… ты… дура-а-а-а-а-ак, — прорычал он в шею, зарываясь лицом в его плечо и чувствуя, как по щекам текут слезы. Настоящие. Искренние.       По-настоящему.       Не сдерживая себя, не пытаясь прятать эмоции, не стесняясь своей слабости. С всхлипами, с судорожным дыханием, с горячими, горькими слезами, которые обжигали кожу.       Нам Гю обнял его крепче, прижимая к себе, словно боясь, что он сейчас разлетится на части. — Я здесь. Я никуда не уйду. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Ты можешь плакать. Ты можешь быть собой.       Су Бон плакал у него на плече, уткнувшись лицом в его шею и вдыхая знакомый, успокаивающий запах его кожи. И впервые за долгое время позволил себе быть не Таносом. Не сильным, уверенным, неуязвимым рэпером.       Просто Су Боном. Простым, уставшим, слабым, любящим человеком, которому нужна поддержка, который нуждается в любви, который хочет просто быть рядом с тем, кого любит.       Позволил себе не защищаться. Позволил себе быть уязвимым. Позволил себе любить.       Он целовал Нам Гю в шею, в подбородок, в губы, торопливо, жадно, словно пытаясь компенсировать всё то время, что они были в разлуке.       Тихо бормотал, захлебываясь слезами: — Не уходи больше. Никогда. Пожалуйста. Я не могу. Я не могу один. Мне без тебя – ничего нет. Даже рэпа. Даже жизни. Даже кухни. Ты всё. Ты, блядь, всё.       Они сидели на полу в коридоре, обнявшись, среди разбросанных пакетов, рассыпавшихся цветов и заплаканных слов. Слов, которые они так долго сдерживали в себе. Слов, которые наконец-то вырвались наружу, словно птицы из клетки.       Потом Нам Гю помог ему подняться с пола. Он был нежен и заботлив, словно обращался с хрустальной вазой, боясь ее разбить.       Они пошли на кухню — вместе. Держась за руки. Не неловко, не мимоходом, а крепко, уверенно, словно боясь снова потерять друг друга.       Су Бон держал его за руку. Сам.       Молча. Но крепко.       И впервые за долгое время в этой кухне пахло домом. Уютом. Любовью. И надеждой. Надеждой на то, что всё будет хорошо. Надеждой на то, что они смогут всё исправить. На то, что они снова будут счастливы.       Нам Гю тихо начал готовить пасту. Су Бон молчал, но не отходил от него ни на шаг, внимательно следя за каждым его движением. Ему хотелось просто смотреть на него, слушать его дыхание, чувствовать его присутствие рядом.       Он понимал, что им предстоит долгий и трудный путь к примирению. Но он знал, что они смогут его пройти вместе. Если будут держаться друг за друга. Если будут любить друг друга. Если будут помнить о том, что их любовь — это самое главное.       И, глядя на Нам Гю, готовящего пасту на их кухне, Су Бон почувствовал, что всё будет хорошо. Что они снова будут счастливы. Что они снова будут вместе. Навсегда.