amor fati

— Велика та женщина, что мягка, — сказала ей однажды мать, когда она, все еще недостигшая брачного возраста девочка, спросила у нее как быть хорошей женой, — И благословенна та семья, где жена не перечит мужу. Она не поняла тогда, и не понимала это и теперь, стоя перед Великим Соколом, чья слава гремела по всему Шахари, не опустив глаз и не прикрыв головы. Ее то прикрывать было нечем, ведь легкий газовый платок был разорван отцом, когда тот в бешенстве сорвал его с ее головы с надеждой опозорить перед всеми гостями Аур-Шаназа. Не учел, что златокровный гость не сможет отвести взгляд от широко распахнутых светлых глаз и неровно обрезанных волос, лежавших на ее голове золотыми перьями. — Проси чего угодно, — тихо сказал он ей тогда, подняв пальцами подбородок и ступив вплотную, не обращая внимания на своих людей и на ее отца, чей взгляд потемнел еще больше от гнева. — Забери меня отсюда, — выдохнула она, глядя в темный мед его глаз, утопая в нем, — И я буду вернейшей из ныне живущих. Лаир откидывает голову на бортик неглубокого бассейна, так что светлые волосы растекаются по розовому мрамору в тонких красноватых прожилках, и вдыхает тонкий, незаметный почти аромат воды, в которой растворяется розовая соль. С длинного пальца срывается капля, расплываясь кругами по теплой воде, и он приоткрывает медовые глаза, насмешливо косясь на нее. Мехари аккуратно ставит чашу с золотым песком у изножья отлитой из бронзы статуи с тонкими, изящными чертами, и втыкает в песок три палочки благовоний, испускающих тонкие стелющиеся по теплому мрамору струи ароматного дыма. На ней лишь легкий, полупрозрачный халат цвета красной глины, а коротко обрезанные — будто перья Хальсат — золотые волосы ложатся мягкими волнами от влажности. — В женщине ценна невинность, — гремел голос отца-хасира под сводам дворца, когда его старшая дочь, посмертная, рожденная женщиной, умершей при родах, выходила замуж уже нося под сердцем дитя, — Ни один благородный мужчина не возьмет порченную девку даже если за нее заплатят золотом! Она не понимала, не хотела понимать почему. Что было в той крови, что отдавалась мужчине? — Почему это так ценно? — тихо спрашивала она у отцовых наложниц, глядя на них потерянно, — Вы не жены, но вы греете его постель. Почему эта кровь столь драгоценна для будущей жены? — О дитя мое, — грустно улыбалась ее мать, и приглаживала ее длинные золотые косы, — Для твоего мужа эта кровь драгоценна, потому что лишь так он будет знать, что ребенок , что ты будешь носить под сердцем — его. — Иди сюда, — улыбается краем рта он, широко раскидывая сильные руки по краю бассейна, заставляя воду пойти неровной рябью. Мехари закатывает глаза, распуская легко затянутый широкий пояс, позволяет ткани сползти с плеч, и заходит в теплую воду, жмурясь от мягкого прикосновения к коже. — Тебя послушать, мой господин, — говорит она, слегка растягивая гласные, так что акцент доставшийся от матери-островитянки слышится ярче, и осторожно подходит ближе к нему, держась за мраморный бортик, — Так ты женщин последнюю луну не видел. — Видел, — не соглашается он, подхватывая ее за талию и легко усаживая на свои бедра, обхватывая мягкую, податливую плоть пальцами, и те привычно ложатся в ямочки на бедрах, — Но в моей жизни есть лишь одна женщина, и в пустыню я ее никогда с собой не возьму. Она улыбается, скользя узкими ладонями по его груди, исчерченной мелкими шрамами, и прижимается коротким поцелуем к шее, заставляя его вздрогнуть от прикосновения к едва зажившей ране от клинка пустынника. Мехари медленно ведет дорожку поцелуев по его шее, и тихо выдыхает, когда он аккуратно разводит ее бедра, проскальзывая пальцами к ее плоти, и смотрит на нее, склонив голову к плечу, второй рукой зарываясь в ее светлые пряди. Она ерзает на нем, опуская руку и обхватывает его в кольцо тонких пальцев. — У тебя очень красивые волосы, — тихо признался он ей, когда пришел в ее покои в первый раз и аккуратно держал ее лицо в ладони, большим пальцем оглаживая нижнюю губу. — Не лги мне, — попросила она тогда, непривычная к его касаниям, но все равно льнущая ближе к нему, — Будто я не знаю, что мужчины любят длинные косы перевитые драгоценностями. Будто не из-за этого ее отец в бешенстве отрезал ее золотые косы в шестнадцать лет, когда она плюнула в лицо человеку, которому он хотел ее отдать. Будто не хотел он ей доказать этим, сказать, прокричать всему миру, что его дочь — от островной девы, которую он взял наложницей из жалости — более не желанна для мужчин, не красива как женщина. Он вздохнул, и притянул ее ближе, прижимаясь к ее открывшимся в ответ губам в коротком поцелуе, и покачал головой, — Твои красивее. Слышала про птицу Хальсат? Ту чье появление сулит в доме счастье, а в любви покой? — Жрицы Шаиры часто о ней говорят, — согласилась она, и сама потянулась к нему, неловко мазнув по его щеке губами, — А еще, что тот кто поймает или убьет ее, будет годами несчастен. — Да, — кивнул он головой, и в темном меде его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение, — Видела их? У них перья цвета золота, а голос слаще меда и лжи. Твои волосы похожи на ее перья, и твой голос очаровал меня с первых звуков. И я слышал пение этой птицы еще в своем дворце. Скажешь это не знак богов? Лаир рвано выдыхает, скользя по её мокрому, гибкому телу горячими даже сейчас ладонями. Пальцы ложатся на талию, медленно проходят по спине, и сжимают её бёдра, когда она, держась за его плечи, медленно, с тихим выдохом, начинает опускаться на него. Он запрокидывает голову, не сдерживая глухого, сдавленного стона. Вода вокруг колышется от их движения, чуть выплескиваясь за мраморный край. Она двигается размеренно, в унисон с его дыханием, будто вбирает в себя не только его плоть, но и все его чувства. Он прижимает ладонь к её груди, обводит подушечками пальцев чувствительную кожу, и сминает её грудь мягко, бережно, но с жадностью, от которой его пальцы будто дрожат. Сосок наливается ярким цветом, откликается на прикосновение, и она закусывает губу, сдерживая стон, сжимая его плечи до белизны костяшек. — Лаир, — её голос почти не слышен, вырывается с выдохом, с дрожью в животе, которая отдается пульсацией ниже. Пальцы его руки скользят ближе к нежной, жадной до ласки плоти, выбивая из ее груди еще один тихий стон. Он улыбается, поднимая к ней лицо, ловя её губы, и смазывает остатки горького, с гранатовым привкусом кармина поцелуем. Его ладонь зарывается в её короткие, влажные волосы, притягивая ближе, и он не отпускает, пока она податливо не обмякает в его руках. Мехари легко, почти не замечая движения ведет бедрами и этого движения достаточно, чтобы он с глухим стоном излился в нее, прижав её ближе, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Его семя стекает по её коже, оставляя липкий след между бёдер, и он, всё ещё держась за неё, будто боится, что она исчезнет, дышит часто, неровно. Крови на простынях не было. Она приподнялась на локтях, глядя на него с почти что детским страхом, и тихим голосом пробормотала, непроизвольно отодвигаясь от него, будто боясь что он ударит, что решит бросить, что больше не захочет, — Ты мой первый, знаешь? Он тогда кивнул, прижавшись к мокрому от пота виску поцелуем, и огладил плечи теплыми руками, — Знаю. Кровь бывает не всегда. Не бойся. Она тогда не смогла сдержать всхлип, прижалась ближе к нему, и всхлипнула громче когда его руки обвили ее, полностью вжимая в теплое твердое тело, — Не бойся, — тихо, почти не слышно повторил он, и тихо поклялся, заставляя ее распахнуть глаза в удивлении, — Ты не первая. Но отныне, единственная.