Профессиональное обольщение

Он остановил машину, не доезжая трех домов до особняка Вальтера Шелленберга. «Только бы он был дома, - повторял, как заклинание, Штирлиц, - только бы он не уехал в Науэн или в Хохенлихен, только бы он был дома». Шелленберг был дома. Штирлиц, не раздеваясь, присел на краешек стула напротив шефа. Тот был в тёплом халате и в шлёпанцах, надетых на босу ногу. Штирлиц отметил для себя – совершенно непроизвольно, - какая у него нежная матовая кожа на щиколотках. Эти тонкие, точеные щиколотки, так случайно-игриво виднелись из под ткани длинного халата, что Штирлиц мимолетом провел параллель с французскими красавицами XIX века. Они, желая покорить кавалера, в приватной обстановке могли продемонстрировать ему свою лодыжку. Делалось это, как вспомнил Штирлиц, для пробуждения фантазии. По стройности кости и округлости мышц джентльмен мог представить себе избранницу полностью голой… Штирлиц внутренне улыбнулся. Чудесные лодыжки Шелленберга открывали ему огромный простор для фантазии. - Так Вы говорите, что Мюллер что-то знает о миссии Вольфа в Швейцарии? – переспросил Шелленберг, склонив голову набок. - Да, это неоспоримо. И, после некоторой паузы, Штирлиц добавил. - Мюллер мне предложил на него работать. Брови Шелленберга взметнулись вверх, а изящные губы изогнулись. В такие моменты лицо шефа выражало крайнюю манерность, которую Штирлиц находил невероятно очаровательной. - А почему это Мюллер предложил именно Вам? - Он очень долгое время собирал на меня материал. Шелленберг тихо засмеялся. В этой расслабленной обстановке дома, в приглушенном свете, его тихий смех звучал очень родно, тепло, даже интимно. Штирлиц поймал себя на мысли, что любуется шефом, стоящим перед ним вот так, в одном халате и тапочках, в уютном полумраке комнаты, где в углу тихо потрескивало пламя камина. - Мюллер - старый маразматик! – Всё ещё смеётся Шелленберг, роняя голову на грудь. В этот момент волосы, днём аккуратно уложенные, упали на лоб. - Надо бы преподать мерзавцу урок. – сказал Шелленберг, и в его глазах вспыхнули искорки озорства. Он тряхнул головой, отгоняя непослушные волосы, и повел плечами, отчего воротник халата чуть приоткрыл шею. «А там кожа ещё нежнее… Она выглядит, как будто шелковая.» – Думает Штирлиц, и эти мысли идут у него бегущей строкой, параллельно с разговором. - И что же Вы планируете? – спросил Штирлиц, смотря Шелленбергу прямо в глаза, но также следя за чудесной шеей, открывшейся ещё на пару сантиметров. Шелленберг снова улыбнулся. - А что бы сделали Вы на моём месте? «На Вашем месте, бригадефюрер, я бы немедленно прекратил столь нахально меня соблазнять. Я ведь могу и не сдержаться.» - Я бы пустил в ход один из нескольких козырей, припасённых специально на такой случай. Шелленберг склоняет голову на бок и опирает на руку. Зарывается пальцами в волосы, не отрывая тягучего, как патока, взгляда от Штирлица. - Что Вы имеете в виду? – глаза Шелленберга томные, тёмные и блестящие, а интонация точно как у флиртующих девиц, которых повело от пары глотков шампанского. - Я имею в виду несколько его провальных дел. Небольших и не таких важных на первый взгляд, но провальных. Штирлиц видел будто в замедленной съёмке, как Шелленберг вальяжно закидывает ногу на ногу. Пола халата ползёт вверх, открывая сначала лодыжку, затем подтянутую голень, и задерживаясь на остром колене. «Да, тут уже не просто французская кокетка, в настоящая опытная обольстительница.» Лицо Штирлица никак не выражает эти его мысли, он продолжает смотреть шефу в глаза и рассуждать о том, как лучше и изящнее утереть нос Мюллеру. Шелленберг довольно кивает, перебирая пальцами волосы, и Штирлиц на секунду представляет, как делал бы это сам, нежно, аккуратно и медленно. Завыла сирена воздушной тревоги. Бригадефюрер довольно фыркнул и нехотя поднялся из кресла. - Идёмте. В ванной безопаснее всего. Там самые толстые стены. Штирлиц шагнул вслед за шефом в тёмное помещение, и всей кожей ощутил тёплый влажный воздух. «Он только недавно принял ванну. Не более двадцати минут назад…» В мозгу сразу пронеслась пара-тройка фривольных картинок. И с каких пор он, Штирлиц, стал так грязно фантазировать о своем шефе? Он усмехнулся. На самом деле, довольно давно. Все это начиналось постепенно, и казалось, сам Шелленберг подталкивал Штирлица к этому. Многозначительные взгляды, лёгкие, на первый взгляд случайные касания, двусмысленность некоторых фраз. Нет, Штирлицу не казалось. Ему не могло казаться. - Здесь ещё очень жарко. – голос Шелленберга из бархатной темноты. - Видите ли, я люблю полежать в горячей ванне после работы. Очень хорошо снимает напряжение. - он смеется. Смех, заливистый, почти ребяческий. Таким смеются во время прогулки по цветущему парку, а никак не прячась от бомбёжки. Штирлиц усмехается, чувствуя, что голос шефа совсем близко. Не кожей, а, казалось, каким-то шестым чувством ощущает мимолетные, будто случайные прикосновения. Он не просто так завёл его в эту тёмную ванную комнату, нет. Хитрый лис Шелленберг ничего не делает просто так. - Здесь всё ещё так жарко, Штирлиц, а Вы в своём пальто! Снимите, а то запаритесь. Неизвестно, сколько эти будут бомбить. Штирлиц улыбается и неловко стаскивает с плеч пальто. Да, тут и правда жарковато. Чужие руки скользят по его рукам, забирают пальто. После Штирлиц снова чувствует прикосновения, и на этот раз они уже открытые. Тонкие пальцы Шелленберга обвивают запястье Штирлица. Большой палец поглаживает кожу, Штирлиц чувствует, как шеф придвигается ближе. Он выдыхает и позволяет Шелленбергу двигаться дальше. Тот тихо усмехается, на миг кладет голову Штирлицу на грудь. Втягивает носом запах, совсем как лис, прикрывает глаза и жмурится. Где-то в городе разрываются бомбы. Бомбят далеко, сюда доносятся лишь глухие отзвуки. Штирлиц затаил дыхание, замерев, чтобы не спугнуть лиса, позволившего себе подкрасться так близко. - Не забывайте дышать, Штирлиц. - почти мурлычет Шелленберг, поднимая тягучий взгляд. Сдержанная улыбка. Шеф тихо смеется и ласково проводит ладонью по груди мужчины, нежно гладит, останавливает пальцы, обводит соски через ткань. Штирлиц глубоко вдыхает и бросает взгляд на вентиляционное отверстие под потолком. Им нельзя забывать об осторожности. Шелленберг, поймав его взгляд, левой рукой тянется к крану и открывает воду. Шум воды заглушит микрофонную запись, и их не будет слышно. Шелленберг знал, что Штирлиц не будет громко стонать. А вот за себя он не ручался. Он, будучи гедонистом, решил все таки перестраховаться – то, что в вентиляции ванной установлены микрофоны, он знал наверняка. Когда все дела почти завершены, быть обвиненными в «противоестественном разврате» было бы так глупо. Глухой гул приближался. Неужели сюда летят? Хотя, уже всё равно. Другая ладонь Шелленберга тем временем добралась до тяжелой металлической пряжки. С явным наслаждением её разомкнув, рука продвинулась дальше. Штирлиц лишь долго вздохнул и чуть подался вперёд, навстречу горячей ладони. Но в этот момент вторая рука уперлась в грудь Штирлица, приказывая оставаться на месте. Шелленберг приподнял брови, и одними губами произнёс: - Стойте смирно, Штирлиц. Штирлиц смотрел в лицо напротив и внутри у него разгоралось пламя. Яркое, рыжее, горячее пламя разливалось по венам, дурманило голову и горячило. Он чувствовал биение горячей крови в висках, чувствовал, как затягивается жаркий узел внизу живота. - А вы хорошо держитесь. – усмехается Шелленберг. – Если бы не эта чёртова прослушка, я бы заставил вас кричать. Горячая волна всколыхнулась выше, внизу живота стало приятно горячо. Этот чертов лис – настоящий профессионал обольщения. - Может быть, в скором времени я смогу позволить себе не сдерживаться. – замечает Штирлиц почти безэмоционально. Выдавали его только потемневшие зрачки. Тихий смех. - Я надеюсь. Руки Шелленберга спускаются ниже. Скользят по бедрам, обводят тазовые косточки, ныряют ниже. Дыхание Штирлица ровное, размеренное. Внутри всё горит. Шеленберг очерчивает его через ткань, медленно, тягуче, изучая контуры. Штирлиц прикрывает глаза и вспоминает небольшие, аккуратные ладони шефа, когда тот, как всегда, изящно, перебирал документы или листал личные дела. Тонкие, словно точёные, пальцы с безупречными ногтями, сейчас ласкали его внизу. В темноте Штирлиц не мог видеть этих рук, но очень отчетливо представлял их себе. Поэтому он вскоре почувствовал, что в брюках становится слишком тесно. Шелленберг тихо усмехнулся. - А вы не такой сдержанный, оказывается. – промурлыкал он, играючи расстегивая чужие брюки. Штирлиц запрокидывает голову, затылком встречаясь с холодным кафелем. Рука внизу уже справилась с застежкой и начала ласкать уже более настойчиво. Спустя пару мгновений проворная ладонь быстро оттянула бельё и коснулась горячей кожи. Штирлиц почувствовал нехватку воздуха. Он сильнее запрокинул голову и шумно выдохнул через сжатые зубы. Пальцы на миг отстранились, после быстро обвели контуры, изучая, а затем почти невесомо стали касаться его, быстро и проворно. Было очень горячо и немного щекотно. Штирлиц дышал сквозь сжатые зубы, грудь его резко вздымалась и опадала. Он закрыл глаза, позволив себе ненадолго раствориться в ощущениях. Мягкая рука продолжала ласкать его ствол, становясь все более напористой. Штирлиц ощутил, что шеф придвинулся к нему ближе, почувствовал дыхание на своей шее. Надо сказать, также не слишком ровное. - А вы кремень… - горячий шёпот. – Хотя так даже интереснее. Быстрый, даже жесткий поцелуй в ключицу, а затем движения внизу продолжились. Он ошарашенно глянул вниз, когда Шелленберг опустился на колени. Глаза Штирлица уже привыкли к темноте, и он увидел, как полы халата разметались, а его шеф, чьи щеки горели в предвкушении, жадно смотрел на него. - Только не кричите. – одними губами произносит Шелленберг и улыбается. Никогда Штирлиц не видел у него такого выражения лица. Затылок прижимается к холодному кафелю, когда горячие губы касаются снизу. Штирлиц сжимает пальцы, впивается ногтями в ладони, впечатывается спиной в холодную стену. Губы смыкаются, сжимая ствол, проходятся по всей длине. Внизу очень горячо и влажно, Штирлиц в который раз шумно выдыхает. Шелленберг был явно мастером этого дела. Он начал неторопливо – медленно вобрал в себя ствол, вновь обласкав губами, после стал размеренно двигаться. Штирлиц чувствовал, что его шеф всё-таки сдерживается. Движения были не такими отрывистыми и резкими, в них ещё присутствовала некоторая медлительность, свойственная людям, наслаждающимся процессом. Ладонь проникла под рубашку, поводя по боку, лаская кожу. Мурашки пробежали по спине Штирлица, и Шелленберг ощутил их под своими пальцами. Он глубоко вдохнул и насадился резко, отрывисто, выбивая из легких Штирлица весь воздух. Его вжало в кафельную стену, ноги стали ватными, Штирлиц дёргает плечами, его лопатки больно впечатываются в холодный кафель. Шелленберг скользит руками под чужой рубашкой, и эти щекочущие прикосновения становятся последней каплей. Штирлиц изгибается, зажимает рот рукой, чтобы ненароком не вскрикнуть. Прав был Шелленберг, говоря,что способен заставить своего подчиненного кричать. Штирлиц прижимет ладонь к своим сухим губам, в то время как он сам был готов сорваться в пропасть. Шумное дыхание и одно резкое движение снизу позволили всему закончиться. Штирлиц выгибается, до хруста сводит лопатки. Сдавленный стон у него всё же вырывается. Тело бьёт крупная дрожь, мурашки бегут по коже, а в глазах снова на миг темнеет. В ушах шумит, грохочет гулкая конанада, и не понятно, это разбушевавшаяся кровь или отзвуки обстрела.