Ладан и лилия

      Когда Минхо вернулся после традиционного субботнего рейда на Тондэмун, дом встретил его тишиной. И тишиной странной. Не такой, какую ожидаешь от места, где живут шесть детей и склонный к чрезмерной драматичности муж.       Он аккуратно поставил пакеты с продуктами на коврик в прихожей и прислушался.       Да, Чан прекрасно управлялся с детьми, каким-то образом умудряясь отвлекать их от драк рассказами, петь мелким колыбельные и одновременно убирать чью-то рвоту с ковра. Но никогда это не проходило в такой тишине.       За двенадцать лет родительства Минхо слишком привык к хаосу вокруг и почти его не замечал.       С тех самых пор, когда он случайно узнал, что первая течка с альфой не прошла для него без последствий, жизнь изменилась слишком сильно.       Перспективный студент хореографического направления, Минхо буквально жил мечтой выйти на сцену. Он пропадал на тренировках, мало ел, много танцевал, подрабатывал и спал чаще всего между лекциями, забившись в тихий уголок здания академии.       Таким его однажды и нашел Чан. Просто проходил мимо, заметив омегу со свежим запахом распустившейся поутру лилии. А еще заметил стайку альф, которые недобро на него пялились.       Драки тогда не было, не было и показного противостояния альф, когда они могли сцепиться, как стая бешеных собак, за сочную омежью задницу. Чан остался рядом, наблюдая, но показательно шириной своих плеч отгораживая спящего Минхо от чужого навязчивого присутствия.       Так они и познакомились. Постепенно открылись друг другу. Минхо узнал, что Чан заканчивает бакалавриат, пока сам Минхо учился на втором курсе. Чан полюбил крошечные привычки Минхо, которые поначалу казались странными. Полюбил альфа и его независимость, внутреннюю силу, скрытую в нежном теле.       А потом внезапно пришла первая роковая течка Минхо, после которой он узнал, что носит щенка Чана.       Минхо был уверен, что всё сделал правильно. Что защита сработала. Что утро настанет — и всё закончится.       Но всё только началось.       Они много разговаривали, обсуждали то, какие у них вообще есть варианты. Минхо еще больше плакал, тренировки с каждым днем становились невыносимее. А часы, казалось, бежали слишком быстро.       Омега тогда чуть с ума не сошел, мучительно выбирая между блестящим будущим, карьерой, мировой сценой и тем, чтобы родить первого ребенка в девятнадцать лет. От Чана, которого почти не знал и с которым переспал, потому что дикий омега отчаянно звал своего альфу, с теплым ароматом ладана в феромоне.       Он жил мечтой годами и теперь она постепенно отходила на задний план, сменяясь теплом, которое омега чувствовал под сердцем. Минхо каждую свободную секунду проводил, гладя свой плоский животик, убеждая себя, что еще может выбрать. Что всё еще не поздно.       И в итоге — выбрал.       Теперь, двенадцать лет спустя, у него были шесть прекрасных сорванцов и муж, который по-прежнему мог разбудить в нём и любовь, и ярость одной фразой. Только вот Минхо так и не был уверен, что когда-то простит себя за решение навсегда отказаться от сцены.       Хотя иногда, когда он слышал, как кто-то из детей смеётся — он ловил себя на мысли, что, может быть, зря вообще пытался прощать. Яркие софиты вряд ли бы позволили ему почувствовать настоящее тепло, такое, которое наполняло каждую клеточку тела, когда кто-то из детей обнимал его за шею.       Сейчас, спустя двенадцать лет, тишина в доме казалась слишком плотной. И Минхо, осторожно войдя в гостиную, увидел его — Чана.       Тот сидел на полу, обложенный детскими подушками и с каким-то мишкой в обнимку. Спокойный и уверенный, как всегда, альфа просто скроллил экран смартфона, не обращая внимание на вошедшего омегу.       — Где дети? — без приветствий спросил Минхо, чувствуя дрожь на кончиках пальцев.       В любой момент жизни он бы с радостью отдал всё за пару минут тишины, но сейчас, когда в доме правда стало тихо, омега не знал, как себя вести.       Тревога клубилась внутри него, а инстинкты требовали собрать вокруг свое потомство, пересчитать по-привычке, убедиться, что никто из щенков не пострадал.       Чан наконец поднял взгляд и улыбнулся. Той самой улыбкой, которая не менялась с годами. Привычное спокойствие на лице альфы действовало на Минхо гипнотически и он невольно расслабился, позволяя аромату своей пары окутать себя, как объятиями.       — У моих родителей, — сказал Чан, и глаза Минхо расширились от ужаса. Но альфа поднял ладони, призывая к спокойствию, и продолжил: — Нет, Мин, не в Австралии. Родители приехали на неделю. Сказали, что соскучились по нашим кенгурятами, — улыбнулся альфа. — Я подумал, что ты не будешь против, если дети побудут у них пару дней. Им правда важно провести с ними время. И тебе… тоже будет полезно отдохнуть.       Минхо автоматически кивнул, но внутри что-то сжалось.       Отдохнуть?       Омега должен был радоваться. Нет, он точно должен был радоваться перспективе провести время наедине с мужем. Чтобы никто не тянул за рукав, не орал «он съел мою наклейку!» или «папа, а почему какашки не тонут?»       Действительно, Минхо устал, ощущая истощение в самых своих костях.       Но сейчас, когда весь дом полностью принадлежал только ему и Чану, омега чувствовал себя странно потерянным. Он уже и не помнил, каково это, жить без оглядки на график, сборы и контроль, который он не позволял себе ослабить ни на мгновение.       Минуты тянулись, пока Минхо судорожно соображал, как поступить. А Чан всё также спокойно на него смотрел, давая понять, что примет любое решение. Даже если омега решит — пары дней вдали от щенков слишком много, и им нужно забрать детей прямо сейчас.       Проведя нервными пальцами по всклокоченным волосам, Минхо наконец вздохнул, смотря на мужа.       — Два года назад, — сказал он, а Чан только склонил голову на бок, не понимая, о чем тот говорит. — Кажется, время наедине у нас в последний раз было два года назад. На нашу годовщину, помнишь? Мы тогда пошли в милый японский ресторанчик с живой музыкой…       Он замолчал, Чан тоже ничего не говорил, прекрасно помня, чем закончился тот вечер.       — Мы заказали роллы и саке, и я даже расслабился рядом с тобой, чувствуя себя не папой с шестью детьми, не измученным омегой, а просто твоим мужем.       Минхо усмехнулся, но в улыбке не было радости.       — Всё шло прекрасно ровно до того момента, пока нам не позвонили из больницы, — продолжил за него Чан.       Тогда никто из них не знал, что романтический вечер в честь десяти лет их брака закончится катастрофой.       Кажется, они отлучились всего на пару часов, чтобы напомнить друг другу, что они — не только родители, но еще и влюбленные альфа и омега, мужья, которые слишком долго не были наедине.       Но звонок из больницы с сообщением о том, что Чанбин упал с лестницы и сломал руку, перечеркнул всё.       Атмосфера романтики растворилась в воздухе, мягкое сияние свечей померкло, а Минхо побелел от этой новости, как полотно, и потерял сознание, когда попытался резко встать из-за стола.       Чан знал, что Минхо винил во всем себя, хоть и не говорил это вслух. Но и так было видно агонию на дне глаз омеги, который проклинал себя за то, что отвлекся и расслабился, а их дети в этот момент пострадали.       Теперь Минхо стоял посреди гостиной, а в его взгляде Чан видел тот же конфликт, как и тогда. Вдруг что-то случится с детьми, пока он не рядом? Он доверял родителям альфы, но шестеро настоящих сорванцов легко могли перевернуть дом с ног на голову. Что если кто-то опять упадет? Или случится что-то похуже…       Слишком сильно углубившись в свои мысли, Минхо даже не заметил, как Чан оказался рядом. Теплые ладони альфы легли на его плечи, сильные пальцы сжали напряженные мышцы, ласково разминая.       — Минхо, ты отличный папа. Не представляю, кто бы еще, также спокойно управлялся с цирком, который ты по ошибке считаешь нашей семьей, — он попробовал улыбнуться, выпуская успокаивающий феромон наружу. — Но ты — не только их сиделка, Мин. Ты мой муж и мой омега ко всему прочему.       Он сразу понял, к чему клонит Чан, и напрягся еще сильнее.       Смотря в пустоту поверх плеча своего альфы, Минхо осознавал, что они только вдвоем, а дом полностью принадлежит им. Без криков, вечного шума и песенок про утят перед сном.       И это странным образом выбивало почву из-под ног. Он знал, чувствовал: Чан хотел обнять его, хотел притянуть к себе и присвоить, как раньше. Хотел вдохнуть запах страсти с кожи Минхо и раствориться в нем, не как во втором родителе, а как в своем омеге, как в своем возлюбленном.       Но сам Минхо будто забыл, как это — хотеть. Как позволить себе желать близости. Незаметно, но дети вытеснили всё между ними. Сон. Секс. Спонтанность. Даже собственное тело Минхо, которое давно перестало принадлежать ему самому или его альфе.       Сначала — послеродовые боли. Потом бессонные ночи. Потом кормления, истерики, детские страхи, а потом — просто привычка жить не собой, а всеми, кто нуждался в нем. Кажется, он выстроил вокруг себя целую крепость из инстинктов и заботе о детях, через которую даже Чан не мог пробиться.       А теперь вот — наконец тишина. И Чан рядом. Всё с тем же пылающим пламенем в глазах, который вспыхивал, когда омега был с ним.       Он чувствовал, как его тело реагирует на близость альфы — феромоны ласково касались кожи, зов, почти забытый, пробуждался внизу живота. Но рядом с этим — стыд.       Минхо больше не тот, кем был, когда Чан впервые увидел его танцующим в аудитории. Его тело теперь принадлежало не сцене, а шести маленьким людям, в каждом из которых было по частичке от него самого. Сейчас омега чувствовал себя чужим в собственной коже. Как будто не имел права на страсть.       Да, они проводили вместе течки и гон альфы, но даже отдаваясь инстинктам понимали, что их время ограничено. Физиология брала свое, но за ним не было прежнего наслаждения, как раньше, когда они могли спонтанно заниматься любовью, отдаваясь друг другу без оглядки.       Минхо понимал, что сильно изменился. Забота о детях вытеснила из его разума страсть к альфе. И особенно сильно он изменился, когда пять лет назад родился Хёнджин.       Иногда, когда Минхо закрывал глаза, он всё еще слышал тот писк приборов. Писк, который сменялся паузами — зловещими, слишком долгими. Он вспоминал боль. Запах крови. Свое паническое дыхание сквозь кислородную маску. Он не чувствовал ног, не чувствовал свое тело, только то, как что-то рвется внутри, оставляя за собой пустоту.       Роды были преждевременными. Тревожные сигналы на мониторах, схватки, слишком быстрые и резкие. Он помнил, как врачи переглядывались, как одна из медсестер сказала: «Срочно в операционную. Началось отслоение».       Чан был рядом. Несмотря на запреты, несмотря на вонь антисептиков и страх, который буквально сдирал кожу. Муж держал его за руку до самого конца. Минхо помнил, как смотрел на альфу, пока его везли под лампами, и в глазах Чана не было ни страха, ни паники — только невыносимая, бесконечная любовь. Такая, от которой ломит кости.       Он проснулся спустя несколько часов. И первое, что сделал — не спросил, жив ли ребенок. Минхо спросил:       — Щенок с тобой?       Голос его охрип от криков. И Чан кивнул:       — С нами. Совсем крошечный, но такой же сильный, как и ты.       Минхо тогда не поверил. Он чувствовал себя сломанным, уничтоженным. Он не мог даже подняться. Грудь горела, матка ныла. Всё тело было словно сожжено изнутри.       Но когда Чан положил на его грудь маленький, теплый, дрожащий комочек, который неуверенно втянул носом запах и запищал, как птенец, Минхо заплакал. Не от боли. Омежье сердце просто не выдержало. Он баюкал сына на груди и шептал сквозь слезы:       — Ты сильный. Ты справился. Малыш, ты со мной.       После той ночи Минхо уже не был прежним. Его связь с младшим сыном — Хёнджином — стала почти пугающе глубокой. Он распознавал каждый вдох, чувствовал тревоги раньше, чем сам мальчик понимал их. Минхо больше не мог представить свою жизнь без этого ребенка.       И, наверное, именно поэтому отпускать Хёнджина, даже на день — к своим родителям или родителям Чана, куда угодно — было невыносимо. Словно он оставлял часть своей души без присмотра.       Но именно этим он и занимался последние годы. Отдавал куски себя — каждому из шестерых. И совсем забыл, как быть не только папой, но еще и собой.       Однако Чан был прав — они слишком сильно отдалились друг от друга. Проводя дни вместе, они были командой, родителями, но не любовниками. Их чувства были все так же сильны, но выражались в партнерстве или слабых ободряющих улыбках.       Альфа никогда не упрекал его, но иногда Минхо замечал разочарованный взгляд, когда омега вновь уходил на ночь в чью-то детскую, под предлогом проверить щенков или почитать им сказку. И не возвращался, от усталости засыпая рядом с ними.       Это не было нормальным поведением супруга, ведь Чан оставался тем же сильным альфой со своими потребностями. Но иногда Минхо казалось, что он просто забыл, как доставить ему удовольствие.       — Мне… мне нужно принять душ и мы… можем попробовать, — хрипло выдохнул Минхо, поднимая руки и цепляясь за широкую спину Чана. Его пальцы сжались на тонкой ткани футболки, так сильно, будто он тонул. Что, впрочем, было не слишком далеко от правды.       Чан вздохнул, заключая своего омегу в крепкие объятия, а кончики его пальцев коснулись брачной метки на шее. Побледневшей, ставшей просто остаточным шрамом от укуса. Но она была там, как знак принадлежности, напоминание, что они всё еще есть друг у друга.       — Детка, ты не обязан, — спокойно проговорил Чан, а в его голосе Минхо ощутил спокойствие мира. И от этого стало только хуже. — Мы можем просто прогуляться. Зайти в твой любимый ресторан. Поболтать. Если ты не хочешь заниматься сексом — это нормально, я не настаиваю.       Но это было определенно не нормально и Минхо с горечью это понимал. Он позволил себе уткнуться в теплую шею альфы, дыша ладаном и сандалом в его феромоне, а потом кивнул.       — Я хочу этого, Чан. Хочу вспомнить, как я чувствовал себя, когда принадлежал тебе одному.       Омега отстранился, укладывая свою ладонь на челюсть мужа и провел большим пальцем под глазом, разглаживая мелкие морщинки, которые появились на коже.       С течением лет Чан менялся, становился сильнее, мудрее, а его внутренняя сила не давала Минхо сломаться. Но то, что оставалось неизменным — та любовь, которую омега видел каждый день.       Сейчас это чувство стало спокойным, осознанным, и сердце Минхо сжалось от нужды увидеть там ту же страсть, которая пылала в глазах альфы в их юности.       — Дай мне несколько минут, — слабо улыбнулся омега, уходя в их спальню и закрываясь в ванной.       Он снял с себя заляпанную футболку со следами каши, которая осталась там после завтрака. За ней — спортивные штаны и белье и замер, уставившись в зеркало.       Минхо не смотрел на свое лицо — боялся, что глаза снова заблестят от едва сдерживаемых слез. Он смотрел на свое тело и не узнавал его. Плавные гибкие линии омеги с хореографического факультета исчезли, оставив следы сложных беременностей и родов.       Омега провел рукой по животу — кожа растянулась, покрывшись гладкими, серебристыми растяжками. Шрам от кесарева, аккуратный, но до сих пор ощутимо чужой. Как напоминание о том, какие мучения он вытерпел ради того, чтобы дать жизнь своим детям.       Его плечи опустились, разлет ключиц едва просматривался. Мягкая грудь чуть обвисла, заставляя Минхо инстинктивно закрываться, чтобы скрыть результат многолетнего кормления. Клетка ребер больше не прорисовывалась. Мышцы талии уступили место складке, нежной, почти незаметной, но такой ощутимой для него.       Это было уже не тело танцора, не тело того омеги, в которого Чан однажды влюбился.       Выпустив дрожащий вздох, Минхо низко склонил голову.       — Ты опять прячешься, Мин? — раздалось тихое у двери, отчего омега вздрогнул.       Резко обернувшись, Минхо заметил Чана. Он стоял, прислонившись плечом к косяку и смотрел прямо на него. Альфа не прятал взгляд, не делал вид, что не замечает несовершенства перед собой. Чан видел всё — не только шрамы. Чан видел внутренности Минхо, прекрасно зная, через что тот прошел, так как всё время был рядом.       — Я просто… — голос Минхо сорвался. — Я не знаю, как ты до сих пор можешь…       Он не закончил. Чан медленно подошел. Встал за его спиной, сохраняя крошечную дистанцию. Только дыхание — ровное, теплое — касалось загривка. Зеркало без прикрас отражало их обоих. Минхо, уязвимого, и Чана, спокойного, как скала.       — Мин, — негромко начал альфа, наклоняясь чуть ближе. — Ты выносил шесть моих детей. Ты кормил, не спал ночами, был рядом с ними, когда я не мог. Ты держался, даже когда твоя кровь лилась на операционный стол. И ты всё еще здесь. Всё еще мой. И всё еще прекрасен.       Глаза Минхо распахнулись, и он резко выдохнул, будто отпуская стресс, копившийся внутри годами.       — Но я уже не такой, каким был, — слабо запротестовал омега, встречаясь с взглядом Чана в отражении зеркала.       — Конечно, ты не такой, каким был. Ты стал сильнее.       Чан осторожно обнял его сзади, руки скользнули по беззащитному животику омеги. Кончики пальцев ласково обвели бледный шрам под пупком, а следом теплая ладонь накрыла драгоценное местечко, будто пряча.       — Каждый шрам — это часть нашей жизни. Я не хочу тебя прежнего. Я хочу тебя настоящего.       Минхо не выдержал. Он прижался к нему, крепко, судорожно. В груди тяжело и медленно стучало сердце. Стыд, страх, боль — всё перемешалось. Но в этом объятии ему снова стало тепло от любви.       Осторожно, Чан выпустил омегу и быстро снял с себя одежду. Он сжал руку Минхо, заходя вместе с ним в просторную душевую кабину.       — Закрой глаза, ладно? Я вымою твои волосы, — мягко попросил альфа и сжал лицо возлюбленного в ладонях, нежно целуя складочку между бровей.       Минхо кивнул, расслабляясь под теплыми струями воды, и развернулся к мужу спиной.       Приятно было наконец не торопиться, не прислушиваться к топоту босых ног за дверью. Поэтому Минхо вздохнул, выпуская из груди напряжение, и отдался сильным рукам своего альфы.       Чан заметил эту незримую перемену в поведении омеги и улыбнулся. Его ладони медленно обвели плечи, скользя вниз по рукам, и сжали пальцы, на одном из которых блестел тусклый ободок обручального кольца.       Они всё еще молоды и влюблены, им просто нужно вспомнить про себя, и жить дальше, как пара.       Альфа медленно, не спеша намыливал волосы Минхо, улыбаясь, когда тот фыркал от попавшей в нос воды. Темные пряди скользили между пальцами, как шелковые ленты, и Чан сжимал их, чуть оттягивая.       Минхо чувствовал, как слабеют колени от этой интимной близости, поэтому уперся ладонями в прохладный кафель, позволяя своему альфе делать с ним всё. Его тянуло к мужу. В нем просыпалось что-то древнее, глубинное, то, что он много лет держал под контролем. Физиология. Зов. Желание отдаться и раствориться в запахе своего альфы.       Он прижался спиной к мускулистой груди, и Чан оказался слишком близко, будто сам только этого и ждал.       — Ты не обязан, — прошептал он, скользя по животу омеги вверх и вниз. — Только если хочешь. Только если можешь, Минхо.       Омега не ответил сразу. Он думал о детях, о заботах, череде бесконечных обязанностей.       Но разве любовь к детям и любовь к партнеру — исключают друг друга? Разве должен Минхо испытывать стыд за то, что хочет своего мужа.       Кивнув, Минхо чуть повернул голову, встречаясь с потемневшим взглядом Чана.       — Я хочу снова быть собой, альфа.       Больше объяснений не требовалось.       Чан кивнул и обхватил лицо Минхо ладонью, а потом их губы встретились. Поцелуй был медленный, почти ленивый. Они будто вспоминали вкус друг друга, и вновь возвращались к тому, с чего начали.       Горько-сладкая близость действовала на обоих.       Альфа не торопился, даже если тело уже дрожало от желания. Он хотел, чтобы Минхо расслабился, чтобы принял его без боли. Поэтому старался сделать всё аккуратно и правильно.       Он ласково коснулся губами брачной метки и сжал в пальцах мягкую грудь омеги, оттягивая пальцами соски. Минхо вздохнул, раскрывая пухлые губы, и уронил голову на плечо мужа. Это было приятно, чертовски приятно снова чувствовать желание, которое постепенно разгоралось внизу живота.       Минхо ощущал, как твердый член Чана трется о ложбинку между ягодиц и кусал губы, борясь с желанием насадиться. Но его тело было еще не до конца готово. Да, дырочка медленно расслаблялась, но смазки выделялось мало, чтобы принять внутрь массивную плоть мужа.       И Чан это понял. Поэтому отстранился и опустился на колени.       — Я помогу, омега. Ты снова будешь течь для своего альфы, — хмыкнул он, сжимая и раскрывая мягкую попку Минхо.       Волна стыда омыла тело Минхо, но он постарался расслабиться. А потом вздрогнул, тихо застонав, когда чувствительного ободка коснулся горячий язык.       Черт, и в этом наслаждении он отказывал себе так долго?       Ладони омеги скользили по запотевшей от пара плитке, а его бедра двигались, подаваясь к ласкающему языку и губам. Когда знакомые пальцы надавили на мягкую дырочку, Минхо напрягся, но не почувствовал дискомфорт от проникновения.       Чан медленно, очень медленно погружал внутрь два пальца, разводя их и поглаживая бархатистые стенки. Смазки постепенно становилось всё больше, а омега возбуждался сильнее. Его член стоял, прижимаясь к животу, а по стволу текли капли предсемени, смешиваясь с водой.       — Чан-и, я скоро кончу. Черт, прости, — залепетал Минхо, жмурясь от нахлынувших ощущений. Да, он слишком отвык от тех изнуряющих марафонов, которые они устраивали раньше. И теперь время перед оргазмом шло на минуты.       — Я войду, хорошо? Милый, мне нужно быть в тебе… — хрипло выдохнул Чан, сжимая Минхо поперек живота. Головка его члена прижалась к раскрытой дырочке и он аккуратно, плавно толкнулся, остановившись только тогда, когда их бедра встретились.       Минхо медленно дышал, чувствуя приятное давление и распирание внутри, вместе с пульсацией чужого члена. Альфа тихо рычал, уткнувшись в затылок своей пары, и Минхо прекрасно ощущал, что он держится из последних сил.       Поэтому сам слабо подался вперед, снимаясь с толстой плоти, чтобы насадиться вновь.       Они застонали в унисон, вспоминая эти невероятные ощущения, которые можно разделить только с истинным.       Чан обнял Минхо двумя руками, одной ладонью сжимая мягкую омежью грудь, а вторую укладывая на его член, чтобы отвлечь и заставить еще больше расслабиться. Он двигался не быстро, плавно выходя и вновь загоняя плоть в мокрые глубины по самое основание.       Феромон вился вокруг, смешиваясь, намертво привязывая альфу и омегу друг к другу.       Терпеть неспешную близость оказалось невыносимым и Минхо кончил первым, забившись в руках альфы и сжимая его в себе. Чан зарычал, чувствуя давление мышц, которые сжались вокруг, как тиски, и излился следом почти сразу же.       Это было быстро, не романтично, но это был первый шаг к тому, чтобы восстановить то, без чего они не могли жить.       Позже, когда Чан помог Минхо вымыться внутри, оба лежали в своей кровати, поедая лапшу из китайской лавки на углу прямо из контейнеров. Минхо задумчиво жевал, пока его лодыжки лежали на бедрах Чана. А потом произнес:       — Ты специально попросил родителей приехать?       Чан вздохнул, отставляя коробку с лапшой на прикроватную тумбочку, и перевел взгляд на омегу.       — Даже если так. Тебе правда стоит немного отвлечься. Ты слишком… зациклен на своих обязанностях родителя и совсем не уделяешь время себе.       Минхо усмехнулся, допивая бульон прямо из контейнера, и вытер губы тыльной стороной ладони.       — А если я уже не знаю, где он — этот «я сам»? — тихо спросил он, не глядя на Чана.       Наступила пауза. В комнате пахло приправами и ладаном, а где-то вдалеке тикали часы. Чан не ответил сразу. Просто сдвинул ножки Минхо чуть выше, к себе на живот, и мягко провел рукой по лодыжке.       — Начни танцевать, Мин. Заново. Потихоньку. Ради себя. Я всё устрою — няню, время. Всё, что нужно.       Минхо дернулся было, хотел возразить, но вдруг замер.       — Хёнджин… — проговорил он после паузы, — он тоже просил. Сказал: «Папа, ты покажешь мне, как ты танцевал? А я буду делать, как ты».       В его голосе послышалась слабая трещинка, будто он сдерживал эмоции. Чан коснулся его бедра, пальцами провел по тонким растяжкам, напоминая: ты силён. Ты жив. Ты — больше, чем просто родитель.       — Тогда покажи ему, — мягко сказал Чан. — Пусть он увидит, каким сильным и красивым может быть танец. Каким сильным и красивым можешь быть ты.       Минхо смотрел в потолок, и в глазах у него стояли слезы. Он не знал, то ли от усталости, то ли от облегчения. Но впервые за долгое время в груди поселилось нечто похожее на надежду.       — Представляешь, — хрипло сказал он, — если мы будем танцевать вместе?.. Он такой легкий, будто воздух. Я… я бы мог снова вспомнить, как это — двигаться, повинуясь ритму той музыки, которую ты пишешь.       — Именно этого я и хочу, — ответил Чан, улыбаясь. — Хочу, чтобы ты снова танцевал. И чтобы наш сын видел, как ты светишься, когда счастлив.       Минхо не знал, что сказать. Да Чану и не требовался ответ.       Он просто притянул омегу в свои объятия, накрывая пледом.       И они замерли, наслаждаясь вновь обретенным уютом, пока в комнате вился запах приправ, и сплетенных феромонов — ладана и лилии.