И снова ты

Миранда проснулась от боли. Глухая, но цепкая, она пульсировала в висках, будто в её голове кто-то барабанил пальцами по стеклянной чаше. Веки слиплись, горло было пересохшим, а язык казался чужеродным — тяжёлым и обложенным. Она раздражённо выдохнула, рефлекторно потянулась рукой к глазам — и тут же пожалела: свет. Яркий, нестерпимый. Солнечный луч безжалостно пробивался сквозь неплотно прикрытые шторы и прямо в лицо. Миранда зажмурилась. Морщинки у глаз болезненно затянулись. Она медленно подняла руку и провела ею по волосам. Пальцы наткнулись на застывшие пряди — хрустящие от лака, прочно зафиксированные, как будто прошёл не один вечер, а целая неделя. Это… неправильно. Она всегда смывала его на ночь. Очищение, масло, маска. Ритуал. Привычка. Контроль. Но сейчас — ничего. Память ускользала, упрямо отказываясь складываться в логичную цепочку. Только глухое ощущение чего-то… опасного. И чужого. Медленно, с усилием, она разлепила веки. Комната. Просторная, светлая, но — незнакомая. Бежевые стены, скандинавский минимализм, темно-синее кресло у окна, два стакана из под вина на стеклянном столике. Всё не из её мира. Не её текстуры. Не её запах. Она резко села — или попыталась сесть. Тело отозвалось слабостью, в животе отозвался неприятный рывок. «Это не мой номер. Где я, чёрт возьми?» Номер-люкс в отеле “Langham” — она его помнила. Уютная сдержанность, золотистые акценты, подушки ручной вышивки. Но это… точно не он.  Она моргнула. В голове вспыхнули обрывки вечера: бокалы, смех, музыка, вспышки камер. Затем — провал. Что-то произошло. Движение. Сбоку. Краем глаза она уловила, как сместилось одеяло. Миранда повернула голову. И время на секунду остановилось. На другой стороне кровати — она. Лежала на боку, обнажённая, с растрёпанными каштановыми волосами, мягко рассыпавшимися по подушке. Простыня едва прикрывала изгиб бедра. Её спина мерцала в утреннем свете — тёплая, гладкая, живая. Дыхание было медленным и глубоким. Лицо — расслабленным и… каким-то бесконечно мирным. Андреа. Миранда застыла. Она не могла дышать. Сердце, до этого пульсирующее где-то в горле, теперь грохотало в груди с силой, способной разбить рёбра. Нет. Нет. Это не могло быть. Это… случилось. И вместе с этой мыслью — паника. Холодная, внезапная, как ледяная вода по позвоночнику. И следом за ней — воспоминания. Разрозненные, яркие, беспощадные. Как лоскуты ткани, сорванные с разных нарядов, но сшитые в один — слишком живой, слишком чувственный, слишком реальный. …воспоминания хлынули резко, как будто прорвало плотину. Миранда прижата к стене. Гладкая холодная панель гостиничного коридора у неё за спиной — контраст с жаром, который прожигает её кожу там, где губы Андреа касаются шеи. Она чувствует, как язык очерчивает чувствительную впадину под ухом, как дыхание цепляется за её кожу, как пальцы сжимают её запястья — крепко, но не жестоко. С намерением. С нетерпением. — «Чёрт… Миранда…» — слышится сдавленный шёпот у её шеи. — «Мы почти у номера… но если ты продолжишь смотреть на меня так…» Губы снова приникают к шее — и на этот раз чуть сильнее, с лёгким, хищным всасыванием. Миранда чувствует, как на коже останется след. Она знает. И это не имеет значения. Ничего из привычных правил больше не имеет значения. Андреа пахнет каким-то лёгким парфюмом с ноткой бергамота и вином. Её пальцы уже расстёгивают пуговицы, ловко, небрежно, будто торопясь прикоснуться к ней без границ. В другое время Миранда бы осекла её — за нетерпение, за дерзость, за то, что тронула её одежду. Но сейчас… Сейчас она только сильнее прижимается к телу девушки. Она сгорает. Следующее, что она помнит — мягкость матраса. Хлопок простыней. Шелест ткани, падающей на пол. Андреа стягивает с неё жакет, сбрасывает его, словно что-то ненужное, и он исчезает из вида. Туфли, шелковая блузка, дорогие брюки — всё уходит одно за другим, без малейшего почтения к брендам и ценникам. Раньше Миранда возмутилась бы. Наверняка, резко. Но не сейчас. Сейчас её сердце колотится в груди как у двадцатилетней. Пальцы дрожат. Кровь стучит в висках. Она даже не помнит, как начала срывать одежду с Андреа, но помнит, как под ладонями оказалось тёплое, податливое тело. И это тело — не подчинённое, а отзывающееся. Не требующее подчинения, а зовущее за собой. Когда они оказались обнажёнными, и дыхание смешалось, и тела переплелись — всё остальное исчезло. Ни прошлого. Ни будущего. Ни того, кто кем был или будет. Только руки. Только кожа. Только голос Андреа, шепчущий её имя. Мягко. Почти благоговейно. — «Ты не представляешь, как долго я об этом мечтала…» И Миранда… чувствовала. Каждое прикосновение. Каждую дрожь. Чувствовала, как таяла. Как стены рушились. Как она позволяла себе быть… не Мирандой Пристли. Не «дьяволом». Не легендой. А просто женщиной, которая нуждается. Близость была не как у других. Это было не просто удовлетворение — это было освобождение. Каждое движение Андреа было уверенным, тёплым, бережным. Она целовала не только её тело — она целовала её одиночество. Её вечную усталость. Её страхи. И Миранда впервые за многие годы позволила себе не контролировать. Андреа не торопилась. Она будто изучала её — каждым пальцем, каждой частью языка, дыхания, ладоней. Пальцы скользили по внутренней стороне бедра — слишком медленно, слишком точно, чтобы быть случайными. Миранда вздрогнула, сдавленно вдохнула. Горячее дыхание у шеи, влажный след по ключице, резкий поцелуй под челюсть — и ей вдруг перестало быть важно, где и когда. Она издавала звуки, которых не слышала от себя десятилетиями. И даже не узнавала свой голос. Когда Андреа встала на колени между её ног, волосы спадая ей на плечи, и подняла взгляд — в нём не было вызова, не было доминирования. Только желание — отдать, не взять. И это обезоруживало сильнее любого напора. Она наклонялась к ней, и каждый раз, когда губы касались кожи, — по внутренней стороне бедра, по изгибу бедра, по животу, — у Миранды перехватывало дыхание. Мир сузился до точек прикосновений. До ритма. До того, как тело само двигалось ей навстречу. Когда Андреа наконец коснулась её там, где она горела, — нежно, мягко, с нарастающей настойчивостью — Миранда разомкнулась. Не скромно. Не сдержанно. Не элегантно. А жадно, с затаённой жаждой десятилетий. Она не помнила, когда последний раз кто-то заставлял её терять контроль. Она не помнила, когда позволяла себе отдаться — с доверием. Но Андреа не брала — она словно прикасалась изнутри. Не только к телу, а к самому сердцу одиночества. Миранда выгнулась, стиснув простыни, издав какой-то смущающе сырой, почти хриплый звук, когда на неё нахлынуло. Это не было кульминацией — это было распадением, растворением, исчезновением всего, что держало её в оболочке Миранды Пристли. Она разбилась — и родилась заново. Следующее, что она осознала — обнажённая Андреа рядом, на другой стороне кровати. Сердце снова ухнуло. Паника сжала лёгкие. «Что мы сделали?» И в тот момент, когда она собиралась встать, накинуть простыню и уйти — Андреа зашевелилась, открыла глаза, посмотрела на неё и… Улыбнулась. Как будто всё это — не катастрофа. А нечто естественное. — «Доброе утро…» — прошептала она сонно, и, не давая Миранде ни слова вставить, потянулась к ней и легко коснулась губ. Один короткий, ленивый поцелуй. Затем, не дожидаясь реакции, встала и ушла в ванную. Как будто это всё — нормально. Как будто это между ними — уже было. И Миранда осталась сидеть в постели, поджав колени, обнажённая, тревожно глядя в сторону ванной комнаты. Что теперь? Миранда дернулась, как от удара. Мысль, что её нужно немедленно одеть, включила железную машину привычек. Она резко вскочила с кровати, перехватила в руки одежду, быстро натянула, застегнув на пару пуговиц. Не хватало времени — но каждая секунда давила. В её глазах — остатки паники и туманной боли. После — блейзер, цепкий взгляд в зеркало, отражение ее не радовало, поправила волосы. Контраст роскоши номера и её собственной растрепанности был резким. Лак для волос всё ещё держался. Как знак — не всё под контролем. Она отскочила к двери. Вздох. Пальцы дрожали, когда нажимала на дверную ручку. Она не оглянулась. Двери лифта, закрываясь перед ней, издали мягко зазвенели. Свет в кабине — холодный. Она посмотрела вниз на туфли — завтрак, журналисты, красная дорожка… Она нажала кнопку своего этажа. И через мгновение оказалась на месте — двери раскрылись. Прямо перед ней стоял Найджел — слегка запыхавшийся, с влажным лбом и тревогой, которую он не успел спрятать. Его взгляд метнулся по ней сверху вниз, задержался на смятой прядке волос, на смятом воротнике, на едва заметной красной отметине у основания шеи. Он моргнул — будто не сразу узнал её. Или узнал, но не поверил. — Твоя новая ассистентка с утра подняла панику, — сказал он неожиданно мягко. — Не нашла тебя. Устроила переполох похлеще закрытия «Кельвина». Мы уже почти вызвали полицию. Она открыла рот, чтобы ответить, как обычно — коротко, резко, с уколом. Но слова застряли. Губы лишь дрогнули. В голове щёлкнуло: сбежать не вышло. Прежний мир настиг её в лифте. — Но, — продолжил он, чуть склонив голову и бросив выразительный взгляд на её шею, — думаю, можно было догадаться. Мы ведь знаем, как пропадают взрослые люди. Особенно, когда наутро остаются… ну, скажем, «детали». Он усмехнулся, но без ехидства — в этой улыбке было тёплое, искреннее удивление. — Я бы сказал, не ожидал от тебя. В хорошем смысле. В животе что-то болезненно сжалось. Щёки едва заметно вспыхнули, но она только кивнула, сдержанно, точно, словно утверждая, что не обязана объясняться. — Радостно, что ты ценишь инициативность, — произнесла холодно и безупречно ровно, как будто ничего не произошло. Как будто всё было под контролем. Он молча смотрел ей в глаза. А потом, с мягкой полуулыбкой, отступил в сторону, освобождая ей проход. — Ужин с Оливией. Надеюсь, ты поразишь её… как и всех остальных. Слова прозвучали почти шёпотом. Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах одеколона и то ощущение, когда кто-то знает больше, чем сказал вслух. Дверь за её спиной щёлкнула. Внутри номера было тихо. Она прислонилась к ней спиной на мгновение — как будто нужно было восстановить равновесие. Зеркало напротив встретило её отражением: бледное лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы, губы всё ещё чуть припухшие от поцелуев. Дорогая ткань сидела чуть хуже, чем утром, а в районе шеи уже проступал лиловый след. Она смотрела, долго и молча, и чувствовала, как внутри всё ещё дрожит. Невозможно было взять себя в руки. Можно было только собрать остатки образа. Она выпрямилась. Нужно вновь стать Мирандой Пристли.