Отец поневоле

— Угх-х… — чей-то не то стон, не то хрип пронёсся по комнате, намекая, что у кого-то утро началось не самым лучшим образом. Но сам его обладатель держался вполне достойно. После хрипа не было издано ни звука, что смог бы указать на все переносимые страдания. Однако если слух больше не был помощником, то вот глаза всё ещё могли послужить своей цели — одного взгляда вполне достаточно: тяжёлое дыхание, лёгкая гримаса и пот на лбу выдавали, что человек на кровати стойко переносил боль, хотя двигаться и что-то делать для облегчения своей участи не спешил. А всё потому, что последствия грандиозной попойки обязаны быть столь же грандиозными, как и сам кутёж. Григорий привык к подобному раскладу, поэтому пил пусть и редко, но от души, смиренно принимая всю гамму неприятных чувств на следующее утро и ближайшие два дня стойко перенося дискомфорт и боль без каких-либо таблеток с рассолами. Он даже в шутку называл это покаянием после разгульного пьянства. На самом же деле столь эксцентричное решение было следствием немного странных, но твёрдых принципов мужчины — нести ответственность за любые свои действия. Порой доходило до абсурда и со стороны выглядело как откровенный мазохизм. Сам Григорий, уже как сорок лет живя на этом свете, был доволен своим кредо — подобная установка, как ничто другое, предотвращала многие глупости либо заставляла идти на них без сожалений и с полным осознанием грядущего. Но даже так, устраивая большой кутёж в честь собственного юбилея — целых сорок лет! — он не ожидал, что наутро его будет ждать что-то посерьёзнее адского похмелья и не менее адской боли во всём теле из-за возможной праздничной драки. Всё же он редко отпускал себя, так что во время подобного «безудержного веселья» могло произойти всё что угодно: от свеженабитых куполов на спине до парочки переломов и внезапно заведённого кота вместе с игуаной и удавом. Нет, Мурзик, Децибел и Каа прекрасно обжились в его квартире да и друг с другом на удивление очень хорошо ладили — наверное, опыт их пьяного приобретения хорошо сдружил или достаточно травмировал животных, раз те реагировали друг на друга более чем благосклонно. Григорий к последнему сюрпризу отнёсся с достоинством, первым же делом записав всю малую братию к квалифицированному ветеринару, попутно ища информацию об особенностях их содержания и заказывая всё недостающее для братьев меньших. С тех пор Григорию иногда становилось интересно, с чем ему придётся иметь дело на следующее утро, и он начинал играть в угадайку с самим собой. В шутку, конечно же. Иначе можно накликать что-то действительно проблемное. Если не уже. Это утро превзошло все мыслимые и немыслимые ожидания. Нет, он не записался на курсы управления вертолётом и вновь не забронировал прыжок с парашютом. Проснувшись от, как всегда, беспощадно карающих лучей солнца и стойко выдержав ожидаемую кару от собственного организма, Григорий волевым усилием попытался открыть хотя бы один глаз и разведать обстановку. Но то ли он перебрал вчера на радостях, то ли старость действительно уже стучалась в двери… Ни один глаз не хотел разлипаться и вновь видеть белый свет, выражая протест в виде адской головной боли. — Ну твою ж-ж-ж!.. — жалобный не то скрип, не то хрип протяжно зазвучал в комнате, не менее протяжно отдаваясь звоном в голове и резко обрываясь. Подобное дезориентировало ещё сильнее, не позволя хоть как-то упорядочить мысли и осознать самого себя. Так что на языке оставались лишь непечатные слова, которые и вслух не произносились — любой звук мог спровоцировать ужасающую по силе мигрень. Возможно, не будь он столь упрям, чтобы нести ответственность за свои действия в полной мере, то при первых же попытках облегчить боль сторонними методами понял бы — здесь что-то не так. Но Григорий всё ещё оставался твёрд в своём желании страдать, потому лишь лежал на кровати, не подозревая, что обстановка вокруг него совсем не та, как и он сам. Ближайшие два часа его терзали боль тела и блаженное невежество души.

***

Оказывается, маги существуют и тоже могут напиться вдрызг, несмотря на свою природную выносливость. И все благодаря местной волшебной алкогольной продукции. С ней это было легко, особенно если поставить цель. А Грегори Лестрейндж, свежеиспечённый вдовец и отец двоих детей, её себе поставил и даже превзошёл, раз на его месте оказался совершенно другой человек. Пусть и со схожим именем. Как это произошло, нельзя сказать наверняка — в воспоминаниях есть лишь алкоголь, глубокая тоска по умершей жене напополам со стойким чувством вины в отношении недавно потерявших мать сыновей. Так что неизвестно: сотворил ли бывший владелец тела это сам или ему помогли. Однако последствия для Григория всё те же: теперь вдовцом с двумя детьми стал он. Так ещё и во всем знакомой серии фильмов, которую не менее двух раз в год крутили по всем известным телевизионным каналам. Не знать о мальчике со шрамом и его истории было просто невозможно. И теперь уже Грегори это сыграло на руку. Можно прикинуть масштабы грядущего белого пушистого зверька. Одно радует — «приземлился» он как никогда вовремя. Местную школу он закончил давно, наследников у него аж две штуки, и вновь жениться никто не заставит. Да и все вокруг знали, что нынешний лорд Лестрейндж свою жену любил и сильно по ней убивался. Даже у строгих родственников совести не хватит вновь его окольцевать, о чём свидетельствовала небольшая горка писем, наполненная обеспокоенностью и соболезнованиями о теперь уже его утрате. Отдельно от этой стопки и лежало то самое письмо, что давало ему гарантию дальнейшего безбрачия без особой на то нужды. А её и не было. Скорее, подобное принесло только вред — семья покойной жёнушки, всё ещё здравствующая и преуспевающая, подобного оскорбления не стерпела бы. Ведь в своё время находились партии для их дочери и получше. Но та упёрлась, мол, любовь всей жизни. За другого не пойду — руки на себя наложу. Лорд и леди преуспевающего дома Гринграсс действительно любили свою единственную дочь, что была до этого послушна во всём, потому согласились. С условиями. Но уступили желанию своей кровиночки. Так что быть ему одиноким и скорбящим вдовцом до конца жизни. Подобной перспективе Григорий только обрадовался, так как сам ещё в прошлой жизни не женился и не был намерен связывать себя с кем-то на постоянной основе. Слишком влюбчиво и непостоянно его сердце. Коротенькие интрижки — недельки две-три жаркой любви — его предел, как бы ни старались его многочисленные дамы сердца и он сам. Попытки это изменить были, но все безуспешные. Как был вольной птицей, так и остался. К слову о свободе, лорд Лестрейндж ещё не имел при себе Рабской метки — привычка проверять тело после попойки на предмет лишних рисунков всё ещё сильна, пусть это происходило и в другом теле. Так что радостное осознание независимости от Тёмного и Безносого после принятия попадания в магический мир не заставило себя долго ждать. Ведь это сулило многое: как минимум отсутствие целого вороха проблем — как максимум возможную спокойную жизнь подальше от войны. У него своих дел полно. В виде двух обалдуев с криминальным будущим и целым вагоном обязанностей. Деньги из воздуха не берутся. Даже с помощью палочки. Бывший владелец сего тела уже пробовал в юности, движимый любопытством. Магловские же банкноты трансфигурировать один в один со всеми водными знаками просто нереально, а использовать вечное преобразование (а иное мошенничество Министерство быстро ловит, ибо Корона бдит!) для мелочи глупо — сил тратишь немеренно, а выгоды никакой. Да и несолидно для волшебника столь высокой квалификации. Проще настоящей, полезной работой заняться, что любезно объяснили любопытному магу родители ещё на первом курсе, когда он подслушал интересный разговор среди маглорождённых. Вот и выходило, что всем, несмотря на магию, нужно работать, чтобы жить. И жить хорошо. Григория, что никогда не пытался «скосить углы», такой расклад более чем устраивал. Да и для имеющихся и будущих потомков стоит попробовать преумножить богатства, а не тратить бездумно. Всё же даже самое большое богатство конечно. Помимо заработка следовало озаботиться и тем, чтобы те самые цветы жизни не стали сорняками и могли позаботиться о себе в случае чего. Говоря о потомках… Теперь уже его отпрыски оказались теми ещё лапочками. В самом что ни на есть хорошем смысле этого слова. Рудольфусу, старшему сыну, было всего лишь три года. И в этом возрасте он выглядел на диво воспитанным и кротким. Было ли это его характером или следствием недавней смерти матери — предстояло ещё выяснить. К счастью, времени предостаточно — ближайшие три месяца никто не будет трогать скорбящего вдовца. Но даже так, смотря на старшенького, становится ясно одно: Беллу нам не надо. Мы кого-нибудь получше и поадекватнее найдём… Не из Блэков. И Раби тоже. Хоть тот сейчас слишком мал для раздумий о браке и вообще хоть чего-то, помимо сна с едой. Сам Рабастан же — его младшенький — оказался очень милым ребёнком, особенно если учесть, что все ночные побудки и другие младенческие хлопоты взяли на себя эльфы. Честно, первое время Григорий пытался сам позаботиться о ребёнке, но эти дивные ушастые создания непреклонно-мягко отстранили от его работы. Учитывая, что один из эльфов вынянчил это тело в младенчестве… Пришлось уступить и перенаправить энтузиазм на «освежение» знаний. Хотя право укладывать Руди спать он таки отстоял. С трудом, уговорами и подкупами, но отстоял. И, пребывая в эйфории от столь знаменательной победы, уже Грегори направился в храм столь нужных ему знаний. Нет, не в библиотеку. В кабинет. Ведь все самые важные, нужные и актуальные вещи держатся при себе для удобства и сохранности. И подобные рассуждения оказались верными: вся нужная документация по работе предприятий Лестрейнджа, необходимая справочная литература и гримуар Рода находились здесь. И не только они. Григорий никогда так не радовался чьим-то мемуарам. Да не просто чьим-то, а своего предшественника! Ну что сказать? Первые «тома» сих мемуаров напоминали больше обычный личный дневник ребёнка, пусть и магически одарённого. Много повседневный событий, детских переживаний и минимум размышлений. Что, возможно, к лучшему. Детские воспоминания на то и детские — тут больше о яркости дней, эмоций и событий. И ему, внезапно ставшему отцом двоих детей, видеть, как те чувствуют, воспринимают мир, да и самому вспомнить детство было лишь на руку. Ведь пусть миры и разные, но люди в своей сути едины. Эти «дневники» позволят как нельзя лучше в будущем понимать уже своих детей. Да и оставить стоит на видном месте. Как напоминание, что все мы были детьми и что когда-то существовал такой человек, как Грегори Лестрейндж, а не Осипов Григорий Николаевич, по необъяснимой причине занявший его место. Оставить осязаемое напоминание о том, что юный Грегори ненавидел летать на мётлах, но до одури обожал сидеть на краю Астрономической башни и всем телом чувствовать холодный ветер, пробирающий до костей. Что первой любовью у того была не дражайшая покойная жена, а староста Хаффлпаффа, двенадцатилетнему мальчику казавшаяся самим воплощением силы, красоты и стати. Что вид флоббер-червей не вызывал у него столько же отвращения, сколько корни мандрагоры. Что не было для него ничего теплее объятий матери и одобрения отца… Чем дольше Григорий читал, тем сильнее проникался жизнью и судьбой этого человека. И тем больше видел в нём не просто безымянного персонажа какой-то книги. Каждая страница, полная различных событий, мыслей, шалостей, беззаботных или неожиданно проницательных размышлений, мечтаний… Всё это делало того человека более реальным и осязаемым для нынешнего владельца тела, позволяя чуть ли не воочию увидеть его взросление, познание окружающего мира. Следя за чужим ростом через эти простые, иногда небрежные строчки, нельзя было не проникнуться настоящим Грегори Лестрейнджем и его историей. Оттого тяжелее с каждым словом оказалось читать чужой «дневник», зная, чем всё закончится… Но Григорий и не думал замедляться или вовсе прекращать познавать чужую душу. Всё его естество призывало продолжать и не отступать. Третий курс Хогвартса. Именно здесь в записях начал чаще появляться в будущем самый важный человек в его жизни. Та, кого Грегори позже с гордостью будет звать родственной душой, сокровищем своего сердца. Ну, а сейчас она больше упоминалась как Заносчивая Надоеда, Носастая Выскочка и Зубастая Зануда. Юный Грегори предпочитал игнорировать всех девочек (за исключением той самой старосты с Хаффлпаффа, хотя и ей мальчишка предпочитал любоваться издалека), даже своих сокурсниц, но спустя два года произошёл сбой — маска отстранённой незаинтересованности начала трескаться. А всё потому, что начались Руны — его любимейшая дисциплина. И, как позже выяснилось, не только его… — Хозяин-лорд. Время ужина. Пришлось отложить чтение и последовать за домовым эльфом в столовую. Основные потребности нельзя игнорировать. Как и возможность провести время с сыном. Ужин проходил в гнетущей атмосфере. Тишина была отнюдь не уютной, а давящей и горькой от недавной утраты. Даже такой «посторонний», как Григорий, уловил это, едва войдя в столовую. Больно красноречиво выглядел ребёнок, тоскливо смотря на пустующее место напротив. Сомнений нет, что там, ещё при жизни, трапезничала его мать. Теперь же на этом месте никого нет и не будет. Сердце неприятно кольнуло. То ли из-за сочувствия к неосознанно полностью осиротевшим мальчишкам, то ли ещё из-за чего. Может быть, это сердце всё ещё помнит боль и грусть от пережитой утраты? — Хозяин-лорд. Присаживайтесь, — видя чужое оцепенение, домовой эльф не побоялся окликнуть своего господина и даже отодвинуть стул своей магией. — Ужин вот-вот будет подан. Место во главе тут же было засервировано. К счастью, не по всем правилам. Среди приборов присутствовали только вилка, нож, суповая и десертная ложка. Осипов хоть и подчерпнул основы столового этикета из мемуаров — на его счастье, автор сего нужного шедевра не поленился зарисовать все приборы, — но запомнить их ещё не успел. Так что можно просто порадоваться отсутствию лишней головной боли. Похмелье отлично справляется само. Как только во главе стола оказался Григорий, взгляд Рудольфуса на мгновение сосредоточился на нём, прежде чем снова вернуться к пустому месту. Так и сидел дуэт отца и сына в полной тишине, изредка прерываемой голосом исполнительного эльфа да тихим звоном посуды. Даже самая вкусная еда на свете станет пресной в такой среде. Оттого и не удивительно, что оба ели будто через силу, неохотно и медленно, беря по маленькому кусочку, только растягивая эту психологическую пытку до тех пор, пока тарелки не опустели полностью.

***

— Фух-х… — как только дверь кабинета закрылась, Григорий осел на пол, прислонившись головой к стене. Руки безвольно лежали на полу, спина непривычно для этого тела была сгорблена, вызывая лёгкую боль. Но как-то менять позу уже лорд не спешил — та приносила ему психологический комфорт, а холодный кирпич позволял сосредоточиться и унять бурный поток эмоций и клубок из противоречивых мыслей. Думать о том, что у тебя есть трёхлетний сын и ты теперь вдовец — это одно. Но вот увидеть и ощутить… Совсем другое. Особенно понять, что эти два факта не отделимы друг от друга и в итоге на руках есть ребёнок, что может или не может уже начать осознавать смерть собственной матери. Кто знает, как ментально развиваются юные маги… И забудет ли тот обо всём? После прочтения всех дневников он обязан найти хоть кого-то сведущего и написать, надеясь на толковый совет. Вряд ли где-то в этом поместье есть книга по детской психологии, в которой будет чёткая инструкция, что делать отцу с трёхлеткой, недавно потерявшим маму. Но пока сам не прочтёт все эти «мемуары», действовать не стоило. Поспешностью и своим незнанием картины можно сделать лишь хуже. Так что перед ним стояла новая цель: к утру прочитать все записи Грегори Лестрейнджа. Даже если придётся забыть о сне. Дети — существа чуткие и ранимые, а ещё очень впечатлительные и восприимчивые. Промедление в подобных ситуациях может иметь последствия, что позже повлияют на всю оставшуюся жизнь. Эта ночь действительно вышла полной чтения и отсутствия сна. Перерывался «исследовательский запой» всего три раза. Первый для того, чтобы лично сопроводить детей ко сну. Оставшиеся два были отведены под бодрящие процедуры в виде перерыва на кофе и ополаскивания холодной водой для того, чтобы поддержать ясность ума. Взаимодействие с обоими сыновьями произвело на него сильное впечатление, пусть и по-разному. В то время как маленький, хрупкий и доверчиво дремавший на его руках Рабастан приводил в странный трепет, задевая струны души крепкой хваткой своих коротких пухленьких пальчиков, Рудольфус же… Вызывал стойкое чувство растерянности и лёгкой робости относительно мальчика, что отнюдь не помешало Григорию уложить того в кровать, предварительно обняв. А уже после заботливого подталкивания одеяла последовал любящий поцелуй в лоб, что явно оставил дитя в лёгком оцепенении. Григорий был человеком решительным, и даже непривычная робость по отношению к уже его старшему сыну это не изменила. Неловко, топорно, но первый шаг для сближения сделан. Сами же «мемуары» раскрыли историю, достойную стать любовные романом и разойтись по Магической Британии неплохим тиражом. Здесь было всё: соперничество, что переходило из вражды в неохотное уважение с обеих сторон; приключения (будь вы трижды воспитанными в семье потомственных аристократов, детская непоседливость вкупе с любопытством и желанием проявить себя сильнее привитого здравого смысла); интриги (на Слизерине иначе нельзя!) и драма. И это только за третий курс! Дальше — больше. Появилась та самая пресловутая романтика, а точнее первые намёки. Незаметно для себя, на четвёртом курсе Грегори начал всё чаще писать о своём непримиримом сопернике, начиная невольно отмечать некоторые детали, привычки. Например, девушка всегда цокала от досады, когда не могла выиграть в одном из многочисленных споров с автором дневника. А когда, наоборот, одерживала верх, то поджимала губы, не давая гордой и довольной улыбке появиться на лице. Конечно, подобные наблюдения сопровождались сарказмом и желчными замечаниями. И — о чудо! — юный Грегори начал упоминать ту не только по обидным прозвищам, но иногда и по фамилии. Оказывается, та умная и амбициозная особа носила довольно знакомую фамилию Гринграсс. Хотя само её имя так и не было упомянуто до пятого курса, который ознаменовал полную капитуляцию наследника Лестрейнджей перед таким беспощадным чувством, как любовь. И дальше события только набирали обороты, а страницы волшебного дневника начали пестреть взрывами эмоций и чувств в различных формах: начиная с простого описания пережитого и заканчивая набросками той, что пленила его сердце. Чуть позже к ним добавилось огромное количество черновиков поэм, стихов и любовных писем. Упорство Грегори в освоении искусств во имя дамы сердца достойно восхищения. Так как объём тех черновиков был сравним с общим объёмом записей четвёртого и пятого курса. И имя, что раньше не появлялось на этих страницах из чистого упрямства и желания не признавать свою соперницу как личность за пределами её семьи… Теперь, когда последняя защита пала, будто прорывая плотину, на страницы, подобно цунами, ворвалось её имя. Роуз. Или Роза. Это имя писалось с таким трепетом и нежностью, что даже спустя года такой посторонний, как Григорий, мог увидеть это. Достаточно бросить один взгляд на эти аккуратно выведенные буквы. И так элегантный и выверенный годами муштры аристократический почерк стал ещё лучше. Да настолько, что невольно вспоминаются все эти мастера каллиграфии, у которых что ни чёрточка, то искусство. Так же и здесь. Каждый штрих был пропитан эмоциями, прекрасно передавая все чувства писавшего к обладательнице этого имени. — Недооценил я, ох недооценил… — пробормотал Григорий, потирая изрядно уставшие глаза после ночи запойного чтения, которая, скорее всего, такими темпами перейдёт в день. Скрытый магией объём «дневника» поражал сердце и вызывал резь в глазах. Как и количество исписанных страниц с рисунками и черновиками, раскрывавшими скрытую ранее романтичную натуру Лестрейнджа. — Такими темпами я сам стихами заговорю… Увы, пропустить все эти страницы не позволит чувство долга, совесть и простая необходимость. Так как среди подобных стихов часто располагалась важная информация, что могла позже облегчить приспособление к миру и на раннем этапе сгладить культурные различия. За время чтения он не раз выпадал в прострацию не только из-за культурных, но и временных отличий. Здесь не Россия и не более-менее знакомые страны СНГ. Это Британия середины двадцатого века. Так ещё и не обычная. Магическая, что со времён Статута стала развиваться более изолированно. Оттого тут всё чужое в кубе. И без истории о Мальчике-Которому-Не-Дают-Спокойно-Учиться было бы ещё сложнее… А так. Есть что-то знакомое и известное. Пусть до столь культовых событий не один десяток лет. Сам факт хоть какого-то знания — уже своего рода облегчение и утешение. Опора. — Спасибо тебе, российское телевидение, что все фильмы про Гарри Поттера крутили стабильно пару раз в году… Хочешь не хочешь, а что-то запомнишь. Что ж. Изучение обстановки и «автобиографии» продвигалось споро, пусть местами и со скрипом. Когда мозг переставал воспринимать слова, а перед глазами всё плыло… Григорий, согласно старой доброй поговорке «лучший отдых — это смена деятельности», бродил по особняку неприкаянным призраком. Изучал обстановку. Разведывал территорию. «А со стороны я смотрюсь как самый натуральный вдовец… — мелькнула мысль во время «прогулки». — Сначала запой, потом сидение часами напролёт, позабыв о сне, за «собственными» дневниками. В том числе и за тем, что хранит историю любви, а также добрую сотню рисунков и стихов, посвящённых покойной жене. А теперь, будто призрак без души, брожу по поместью. Для эльфов я пялюсь в никуда, а не изучаю обстановку и пытаюсь хоть как-то ориентироваться в этом лабиринте. А по списку следующей стадией будет удариться в заботу о сыновьях. Забавно. Хотя сама ситуация совсем не смешная». В таких неутешительных мыслях проходила вся экскурсия, пока эльфы не позвали в столовую на обед. Завтракал он в кабинете, а вот остальные приёмы пищи принято проводить в кругу семьи. А это значит… Ещё один час неловкого молчания за столом. Но, к счастью, пессимистичный настрой Григория не оправдался. Видимо, вчерашний способ укладывания спать встряхнул ребёнка, выводя того из оцепенения. — Доброго дня, отец… — тихое, робкое приветствие, полное неуверенности, было неожиданным, но не менее желанным и приятным.

***

Совместная трапеза прошла куда лучше, чем вчера. Уровень отчуждённости заметно снизился, а в напряжённой тишине начали пробиваться хрупкие ростки детской надежды. Ребёнок начал открываться, предпринимать попытки идти на контакт, что не могло не радовать. Ведь каждый заслуживает кусочек хорошего детства. Конечно, Григорий не ожидал, что всё исправится и станет лучше в одночасье. Хоть это и волшебный мир, но магия не всесильна. Сердцу нужно время и безусловная поддержка, чтобы залатать душевные раны. И он её предоставит. Прежде чем уйти и вернуться к «работе», мужчина подошёл к Руди и нежно провёл рукой по голове, прощаясь до ужина. То, что ребёнок делает шаг вперёд, не значит, что теперь только он должен идти навстречу. Доверие — это дорога с двусторонним движением. И вот вновь изучение мемуаров, попытка составить и запомнить карту особняка, практика письма пером за счёт составления заметок с необходимой для запоминания информацией (хоть мышечная память была значительной подмогой, всё равно приходилось учиться осознанно ею пользоваться). К самой магии и палочке попаданец не спешил прикасаться. Во избежание. Это только в художественных произведениях всё можно быстро и легко освоить, даже толком не пытавшись. В реальной жизни… (И пусть этот мир когда-то был серией книг. От этого менее реальным он не стал.) Нужно многое изучить, прежде чем делать. И, желательно, прочесть технику безопасности. Особенно, если может рвануть. А вспоминая, как разрушительно подбиралась палочка у Поттера… Рисковать сделать двух детей полными сиротами нет желания. Так что читаем, познаём и только после практикуем. *** По итогу можно смело сказать, что все трое суток с минимальным количеством сна прошли не зря. Помимо непосредственного знакомства с человеком, чьё тело он занял… Осипов Григорий Николаевич смог узнать, как это вообще произошло. Прямой ответ от Лестрейнджа хранился на последней странице дневника. Всё было одновременно просто и очень сложно. Лестрейнджи зачастую чувствовали больше и воспринимали мир острее, чем обычные волшебники. Это было не только даром, но и палкой о двух концах. Несдерживаемая эмоциональность в прошлом не раз вредила этой семье, а сама чувствительность, бывало, использовалась неприятелями. Потому каждый в этой семье ещё ребёнком должен был учиться владеть собой, контролируя чувства, не давая им вырасти или вырваться на волю в виде разрушительного колдовства, что не различало ни врагов, ни союзников. Это действительно помогало, но не нивелировало все последствия. Грегори Лестрейндж любил жену со всей пылкостью своей натуры — не мог по-другому. Настолько любил, что после её смерти недавно овдовевшего мага потянуло следом. Даже якорь в виде обожаемых сыновей не мог надолго удержать его в мире живых. К его огорчению и досаде, зов разбитого сердца и любящей души был сильнее нежелания оставлять собственных детей сиротами. И несмотря на сильное искушение бросить всё и уйти следом за супругой, тот начал искать способ если не остановить, то хотя бы отсрочить неизбежное. А записывал он все свои исследования в дневник в надежде, что это записи смогут помочь тем потомкам, которым не повезёт оказаться в похожей ситуации. Ведь где один, там и другой. За пятнадцать дней Грегори Лестрейндж успел сделать многое, помимо повседневных хлопот и организации похорон. О том ясно гласил подробный список литературы, что мог быть хоть как-то связан с этой темой. Настолько подробный, что, кроме самих книг, указывались страницы и конкретные абзацы с нужной информацией. Да и само исследование было написано так, что любой студент позавидовал бы. За десять дней прошерстить столько информации, структурировать её, а после и попытаться что-то применить на практике… Можно подумать, что здесь задействован маховик времени. Но нет, это был мотивированный человек, что почти полностью отказался от сна и функционировал за счёт специфичных зелий. Правда, чем дольше их принимаешь, тем сильнее будут побочные эффекты. Да. Эта боль по пробуждении была вызвана не сколько алкоголем, сколько последствиями долгого приёма зелий. Похмелье лишь дополняло букет страданий. И именно здесь принципы Григория сослужили хорошую службу — если бы он попытался облегчить своё состояние каким-либо зельем, то с высокой вероятностью впал бы в кому. Да и колдовать ему не стоит ещё с неделю — опасно для жизни и магии. Первые попытки остаться в этом бренном мире хоть и были провальными, но не несли каких-либо последствий. Однако с течением времени и ощущением того, что душа вот-вот вырвется из тела, давление росло, а сама срочность ситуации вызывала тревогу, подталкивая Грегори ко всё более рисковым и серьёзным экспериментам. Нельзя сказать, было ли это следствием удачи или неудачи… Но первый тщательно продуманный, пусть и более рисковый, ритуал по привязке души к телу не прошёл так, как ожидалось. То есть ничего не произошло. Не было каких-либо отрицательных и побочных эффектов. Даже магическая сила не убыла. Подобное поставило Грегори в тупик и знатно так выбило из колеи. Настолько, что ближайшие полутора суток он провёл в библиотеке, пересчитывая и перечитывая всё, что хоть как-то могло объяснить подобный провал. Но ничего. Всё казалось верным. И чем больше он изучал и перепроверял, тем крепче становилась уверенность, уступая всё растущему недоумению. Дошло до того, что лорд Лестрейндж рискнул провести ритуал во второй раз, но в другом месте. Конечно же, в расчётах были совершены соответствующие условиям корректировки. Полночь. Пустырь, где обычно не бродит ни одна живая душа. Рунический круг. Сложное пение. Ритуал, а в итоге… Ничего. Снова никаких психологических, физических или магических изменений. Всё безрезультатно. Так продолжалось ещё несколько дней. Несмотря на отчаяние и решимость, он всё же был в здравом уме и видел грань. Сам Григорий одобрял. И этой гранью были дети и возможный для них вред. Вопреки безнадёжности и неудачам, лорд Лестрейндж даже не рассматривал способы, которые могли грозить чрезмерной платой: проклятьем или каким-либо откатом для своих детей и их потомков. То противоречило изначальной цели. Время всё текло, приближая Грегори ко дню разлуки с детьми. Лестрейндж сменил не одно направление исследований, прежде чем смирился. Смирился с тем, что не сможет лично присутствовать и принимать участие во взрослении своих драгоценных сыновей, что не сможет провожать в первую поездку на Хогвартс-экспресс, не сможет показывать, как он ими дорожит, не сможет сказать, как мать любила их всем сердцем, не сможет рассказать о том, каким острым умом и звонким смехом обладала она… Он смирился, но не с тем, что их с Роуз малыши потеряют отца сразу после матери. Даже если и не он сам… У детей всё ещё будет любящий отец. «Этот день был всё ближе, но, приняв реальность, я становился только спокойнее и решительнее. Многие эмоции и сомнения отошли на второй план, впереди была только цель, уже достижимая. Счастливое будущее моих мальчиков. И я сделаю ради этого всё, что возможно. И даже больше». Эти строки стали своеобразным предисловием к решающей подготовке и предпоследней записью в дневнике, что не касалась самого ритуала и особенностей его проведения. Предпоследней записью человека, чья душа уже ушла за грань. Григорий честно пытался вникнуть в эти схемы, расчёты и инструкции, но собственные поверхностные знания в новой для него области (спасибо за кое-какие крохи понимания дневнику, что он пытался осилить который день, именно из-за него бывший магл теперь хотя бы знаком с терминологией и кое-какими основами) ограничивали понимание, оставляя Осипова лишь со смутными догадками относительно сути ритуала. Подозрения подтверждались условно последними строками автора сего труда. «Пожалуйста, позаботься о Рабастане и Рудольфусе, о Заблудшая Душа. Единственная плата за жизнь в этом теле, о которой я прошу». Дальше шли ещё какие-то записи, но сам Григорий не сводил глаз с этих строк. В голове крутились мысли. Однозначно не врушающие оптимизма. Для их подтверждения или опровержения пришлось вдумчиво перечитать все записи о ритуале несколько раз. — Помер… Как пить дать помер я… Промелькнувшее было предположение о том, что Грегори совершил что-то близкое к некромантии, тут же отмелось как несущественное.