No hope, no harm

Кровь брызжет в лицо, стремясь занять в глазницах место слёз. Он снова зачем-то хватает мальчишескую руку, чтобы поместить на рукоять ножа. Совсем не помнит, как мальчика зовут. Да и имя мужчины, который вот-вот захлебнется, ему неизвестно. Лучше бы снова приснилась та универсальная бездна, в которую падают миллионы спящих ежедневно. Утро, пробивающееся сквозь грязные шторы, кажется искусственнее, чем кислотная реклама по работающему телевизору. Только белый шум и абсент, который Уильям с врачебным видом заливает себе в глотку каждую ночь, снова не сработали. Один и тот же сон, против которого невозможно бороться — вчера, позавчера, каждую ночь, с того момента, когда он начал вносить значительный вклад в полторы тысячи нью-йоркских преступлений. Каждую ночь всё начинается заново, и никакая пуля, выпущенная в колено очередного наркодиллера неудачника, не ломает кости так же звонко, как нож, крошащий рёбра, закрытые чёрной сутаной. Он никогда не верил по-настоящему. В Бога – потому что ни один разумный создатель не должен ненавидеть своё творение. А извечно страдающее человечество Каттинг всегда считал ненавидимым. Но отствующий Бог был вынужден уживаться с отцом, на котором бременем лежало его создание и почти необоснованная ненависть. Отец всегда находил за что его ненавидеть — в шесть лет Уильям непростительно криво держал мясницкий нож, в двенадцать посмел увернуться от удара в скулу, а перед смертью отца, ему на радость, так и не женился. У Бога могли быть свои причины. И Уильям всё же ходил в церковь, великодушно возводя себя на пьедестал победителя в пари Паскаля. Но никогда не молился, никогда не слушал проповеди, почти никогда не вставал со скамьи, пока во время пения поднимались даже самые немощные. Он оставался в храме с надеждой, что грязное тело в божьем доме без лишних телодвижений может лишиться греха. Он оставался в храме в надежде увидеть его. Свечи, которые используют ирландцы – дешевле, а оттого быстрее сгорают. Билл хочет сказать, что купить хорошие было бы выгоднее, что если этот обделенный народец и правда так часто и огненно молиться их общим святым, он готов пожертвовать американские свечи. Тайно, нагло, подбросить их под крыльцо, как кость собаке, как бастарда под калитку сердобольной бесплодной кухарки. Вэллон смотрит с ужасающим волю снисхождением. Ему не нужны свечи, чтобы пошлым движением в слепой темноте найти губы, впервые произносящие молитву. Хотя Каттинг, конечно, совсем не верил в реинкарнацию. Чтобы душа каждый раз находила новое тело, эта душа должна была быть. В существовании собственной он сомневался. А вглядываясь в плывущее во сне зеркало или отражающий свод голубых глаз, он каждый раз видел себя. Но ведь так не бывает. При сохранении сути должна меняться форма. Во сне он был идентичным себе. Во сне он был собой больше, чем на лакированной скамье хорошенькой церкви, в которой никогда не разбивали окна. Билл говорит, что они не могут быть вместе. В глазах у Священника нет даже разочарования, он улыбается так, словно они никогда и не были чем-то серьезнее слёз на подушке, случайно залитой ладаном. Вечером Билл впервые просит у Бога ещё одну попытку. После смерти Вэллона просить он не перестаëт. В этом месте редко менялись служители. И никогда в жесткие белые воротнички не шли коренные американцы. Уильям, мысленно согласившись с согражданами, думал, что барахлящая радиола, дешевый порнографичекий кинотеатр и отвратительно яркий модный журнал — достойная замена самобичеванию внутри бликующего кровью витража. Думал, пока ночной бред не просочился в спасительную пресность его жизни. — Вы здесь впервые? Мясник предпочитает не вспоминать день, когда они познакомились. Он всё ещё был верит, когда впервые разрезает линию жизни безоружному святоше. Он готов был разбить это окно, начав необратимое. Уильям слышал, что мозг не способен ничего выдумать. Что все фантастические образы — лишь интерпретация, что лица людей во снах — настоящие лица. Перед ним, слишком громко в пустой церкви, но слишком далеко для спасительного ощущения близости, стоял Вэллон. Если, конечно, его фамилия осталась той же. Если в пустоте утра Каттинг не повредил истерзанную американской жизнью собственную психику. — Мы знакомы. — Он почти сорвал голос, произнося тихую, но такую тяжёлую фразу. Поднял взгляд, только чтобы отогнать от себя удушающий запах современности, совсем не надеясь встретиться с голубыми глазами. Запах своей кожаной куртки, грязных джинсов, пластиковой посуды у церковной стены. Отогнать наваждение слишком чистых рук, оттененных чернотой сутаны. Ему хотелось вернуть пыль, сукровицу и воск, что оставались на его щеках во сне после очередного греха плоти. Священник воспринял это как вопрос, ответ на который известен ему. Каттинг впервые увидел уверенность в столь не обремененном знанием взгляде. Мужчина перед ним, может, и не был глуп, но святые тексты напрочь убивают в их посредниках сомнение. Билл не умеет читать и хвастается этим каждый раз, когда в руках, ещё недавно державших его чресла, оказывается дешёвая Библия. Он верит, что невежество — последний способ сохранить свободу мысли. — Нет, вы меня с кем-то путаете. — Вэллон, или тот, кого очень хотелось принять за Вэллона, склонил голову набок и заговорил воспитательным тоном. Так говорят только с детьми и сумасшедшими, но Каттинг не забыл, что ему двадцать пять. — Не поверите, насколько часто путают священников. Словно одежда делает нас всех одинаковыми. Может, они никогда и не виделись. Реинкарнация - это про карму, про то, как радикально меняется жизнь каждое воплощение. Но пустота, наигранное сочувствие и немеющее безразличие в руке, которую священник положил ему на плечо, были его наказанием за убийство. Уильям отдал бы всё, чтобы самому забыть. Когда глазные яблоки совсем перестали отражать острое лезвие, Билл, непроизвольно дернув рукой, понимает, что Вэллон, перед тем как кровью замарать его рукава, наверняка взмолился о том, чтобы никогда его не вспомнить. — Вы меня не помните? - Горечь вчерашнего алкоголя съедала сладостный трепет пред столь знакомым лицом. Каттинг знал, что не выйдет. Знал, но молчать было слишком больно. На его памяти люди вспоминали даже то, чего не было. Стоило просто выстрелить в то колено, переломать пару пальцев или правильно ударить в челюсть. Но под сводом очередного Божьего дома не хотелось сладкой лжи, выведенной черной кровью по холодному песку, хотелось правды, которая бы попала ножевым в его, а не чужое сердце. — Совсем. — Он убрал ладонь. Такую же теплую, как во снах, такую же требовательную, как в кошмарах, которые Уильям проживал между состоянием небытия и бредом, вымывая с рук, испачканных порохом, кровь, которой на них не было. — Поражает скорее, что вы знаете меня. Уильям не знал, только помнил. Помнил, что его прошлая жизнь не окончилась счастливой старостью с локтями объятия на белом воротничке, знал, что не окончится так и теперь. Каждый раз, когда его голову посещает мысль сбежать с любовью всей его жизни, Мясник вспоминает, что Вэллон когда-то возжелал кого-то так сильно, чтобы породить зашуганного мальчишку. Может, Билл был для него уникальным, но никогда не был единственным. — Какая у вас фамилия, святой отец? — Последнее, что ему хотелось узнать — то, как отличается его извечное мечтание от угловатой и непредсказуемой реальности. Другая. Уильям даже не пытался слушать, белые статуи, зловещее распятие и тошнотворный, тяжелый запах церковных свечей вскружили голову своей насмешливой близостью к прощению. Он от Бога был так далеко, что место его оказалось за порогом резных дверей и далеко от праведной растерянности. Священник его даже не остановил. Не предложил прийти ещё. Вэллон говорит, что храм закрыт ночью лишь для того, чтобы Билл не забывал о распятии над собственной кроватью.       Когда от стен отразились слова первой за день молитвы, Уильяму отчаянно хотелось, чтобы самозванец, хитрыми комбинациями генов заполучивший такое лицо, умер. Не от старомодного ножа и не от фешенебельной пули. Просто от удара, как умирают внезапно люди среднего возраста. Уильям почти был уверен, что христианство одобрит столь внезапный и спокойный уход в рай. С уверенностью в том, что человек, за его спиной взывающий к Богу, будет жить, он окончательно лишался жизни своей. Своего мучительного состояния между сном и греховной свободой. Между близостью и обжигающим осознанием того, что они никогда не были знакомы.              Не в этой жизни, в которой он так же как и в той, любил каждый вечер идти ко дну барного стакана. Не теперь, когда игнорируя тоску в его глазах, бармен с гордостью опустил на проигрывать новенькую пластинку. Когда, вместо того, чтобы дать дорогой покупке шанс прозвучать от начала до конца, работник питейной опустил иглу на шестую дорожку.              Нью-Йорк прошлого века никогда не снился ему в хронологическом порядке. Сначала Вэллон умирает, потом исповедует его, несмотря на сопротивление, до этого его самого убивают раза два или три за ночь, после — он курит на ирландской простыне, пропахшей грехом.              Песня тоже о снах. Уильям не желал думать о том, что это не его уникальная проблема. Так проклят только он, а остальные лишь драматизируют, прикрывая ничтожность своих переживаний плачущим звуком, имитирующим удар молоточка о струну в открытом теле старого рояля. Звуком удара язычка о исхудавшее тело колокола в часовне.              — Красивая песня. — Слова покидают горящее горло раньше, чем Уильям признает, что поступательная мелодия звучит не так плохо, как он надеялся.              Когда снег опускается на кровь, подражая жемчужинам на красном бархате, Билл признает, что они — это было красиво. И каждый рассвет, который он застал в сознании, слышал его мольбы совершенно напрасно. Мольбы избавить от этой смертельной страсти. Пусть сердце пылает вечно.              — Они распались в этом году. — Салфетка собрала помаду с мутного стекла. Бармен, выдохнув тяжесть молчания, заметил распад так, словно это его совершенно не волновало.              Никаких новых песен, концертов и радиоинтервью. Никаких поцелуев, ран и бесконечных извинений над отсутствующим надгробием. Хорошо, что память сохраняет некоторые уничтоженные вещи. Лучше бы он не помнил привкуса затхлой грязи старого города, оставив в легких лишь токсичные испарения нецензурных записей вагонов метрополитена.              Второй стакан неприятно опустошил непривычно худой кошелек. Сны давно съели его заживо, съели способность выживать в мире небоскребов, где нужна была зеленая бумага, а не честь и любовь. Уильям заснул за стойкой, надеясь, что в этот раз Вэллон ему не присниться. Представляя, как вместо пяти углов, подсознание выкроит по тревожным тактам выступление группы, название которой он так и не узнал. Билл снимает распятие с гвоздика над кроватью, ставит рядом с собой портрет. Перед новым днём его ждёт очередной кошмар, где он не убьëт, но в изобилии фантастических следов прогресса, так и не встретит Вэллона.