За порогом тепла

Дождь, не прекращая, хлестал по склону со вчерашнего дня, превращая узкие тропинки в ручейки грязи. Азуми стояла чуть в стороне от горного домика под прикрытием густого можжевельника. Она собиралась уйти еще утром, но что‑то удержало ее. Или кто‑то. Сквозь полуприкрытую штору было видно, как в доме зажегся тусклый свет фонаря и темная фигура склонилась над низким столом. Кадзу. Его профиль, суровый и привычный, сейчас казался другим — мягче, внимательнее. Он что‑то мешал в глиняной чашке, а рядом, под одеялом, сидела она. Мэй. Азуми сжала кулаки так, что ногти больно впились в кожу. Опять… опять ради нее.  Она помнила, как самой ей приходилось просить его о мелочах, ловить каждое слово, и как он отмахивался. Не грубо — холодно. А сейчас… Он сам поправляет одеяло, сам готовит для этой девушки чай, смотрит на нее так, как никогда не смотрел на других. Почему не я? Чем она лучше?  Горечь комком застряла в горле. Азуми резко вытерла мокрые ресницы, будто дождь виноват в этих каплях. Она ненавидела себя за эту слабость, но не могла отвести взгляда. Каждое движение Кадзу было для нее болью. Как он осторожно касается пальцами руки Мэй, как присаживается ближе… Он никогда не был таким со мной. В груди защемило. Хотелось броситься туда, в дом, сказать, что она здесь, что она — рядом. Но Азуми знала: это ничего не изменит. Он выбрал. И не ее. Тонкая полоска света от окна дрожала в дождевой пелене, а Азуми стояла еще минуту, не в силах заставить себя уйти. Ее дыхание сбилось, сердце разбивалось на мелкие кусочки, и только одна мысль крутилась в голове: Если бы я хоть раз заболела — позаботился бы он обо мне так же? Она развернулась, шагнула в темноту, растворяясь в ночном лесу. Слёзы смешивались с каплями дождя, оставляя после себя только смесь раздражения, боли и бесконечной зависти к девушке за стеной. *** Мэй кашляла так сильно, что горло саднило до жути, а на грудь будто кто‑то поставил тяжелый камень. Ноги дрожали, когда она спустилась с лежанки и попыталась налить воды, но глиняная кружка едва не выскользнула из пальцев. Она даже не заметила, как дверь заскрипела. Лишь когда на плечи аккуратно легла чужая ладонь, Мэй вздрогнула. — Тебе нельзя вставать, — голос Кадзу был негромким, чуть хриплым, но в нем не звучало ни угрозы и ни раздражения.  Он снял плащ, стряхивая с него капли дождя. Мэй уже была готова забрать из рук мужчины одежду, как он ее остановил.  — Сядь. Я сам, — сказал он.  Мэй хотела было нахмуриться и возразить, но, встретившись с красноречивым взглядом Кадзу, послушалась и опустилась обратно на лежанку. Она наблюдала, как он разворачивает узелок, как осторожно перетирает сушеные листья между пальцами, бросает их в чашку. Его руки двигались уверенно, с той точностью, которая всегда завораживала девушку. — Эти травы — они горькие? — пробормотала кицунэ, стараясь подавить воспоминания о настойках, которые ей давал дедушка Чонган . — Немного. Зато помогут сбить жар, — синоби поднял взгляд на Мэй. Задержал его дольше, чем полагалось.  Когда он поставил перед ней чашу, Мэй почувствовала, как лицо ее обдает жаром свежего напитка, а нос улавливает поднимающийся терпкий аромат. — Осторожно. Горячо, — предупредил Кадзу. Он самостоятельно поднес чашку к губам девушки, держа свою ладонь под ее дрожащими пальцами, дабы не пролила. Первый глоток обжег, но тепло от лекарства почти сразу растеклось по телу. — Спасибо… — прошептала она. Ниндзя молчал. Склонившись ближе, поправил плед, заботливо укутывая плечи. — Слишком много берешь на себя, гордая, — сказал он негромко, почти устало. — Каждый день вижу это.  — Я обязана… — начала протестовать Мэй, но он мягко прервал: — Ты не обязана. Слова, простые и тихие, словно коснулись чего‑то хрупкого внутри. Девушка посмотрела на Кадзу, пытаясь удержать слезы, непонятно отчего проступившие. Он взял ее за руку, провел большим пальцем по запястью, словно проверяя, не слишком ли она холодная.  — Держись тепла, — произнес он так, будто говорил и о себе. Мэй вдруг захотелось что‑то сказать в ответ, но вместо слов вырвался новый приступ кашля. Кадзу тут же подал ей чистую ткань, другой рукой осторожно поддержал за плечи. — Тише-тише. Я рядом, — его голос стал еще ниже, ласковее.  Когда приступ прошел, Мэй по-прежнему держалась за его ладонь. Она вдруг наклонилась к нему и, сама не зная откуда взялась эта внезапная смелость, мазнула губами по его скуле. Едва‑едва, как дуновение ветра. Кадзу замер. Его рука, лежавшая на плече кицунэ, чуть дрогнула. Синоби не сказал ничего. Через миг его рука поднялась на затылок Мэй.  — Мэй… — выдохнул он почти неслышно. Девушка опустила взгляд, пряча смущение, и только тогда заметила, что его ладонь все еще греет ее пальцы. — Я, кажется, засыпаю… — шепнула она.  — Спи, нежная, — ответил Кадзу, не убирая руки. — Я останусь.  Она уже почти не слышала его, погружаясь в темноту. Тепло травяного чая и присутствие любимого окутывало ее, забирая из реальности.  *** Ночь угасала. Дождь за окном стихал. Кадзу сидел рядом, не двигаясь и следя за спокойным лицом Мэй в тусклом свете луны. Кицунэ спала, тихо и ровно дыша, ее рука лежала в его ладони.  Как же странно… Он привык к шуму клинков, к вечной боли, к усталости, а не к подобным мирным мгновениям. Он абсолютно не был готов к тому, что сердце вдруг будет биться чаще, когда она улыбается сквозь жар. Синоби провел пальцами по волосам спящей девушки, осторожно, чтобы не разбудить. Ты даже не знаешь, как меняешь меня, Мэй.  Когда‑то он думал, что сердце его давно закрылось от мира. Но сейчас, сидя в темной комнате, он ловил себя на мысли, что готов остаться здесь хоть навсегда — лишь бы она, его неведьма, снова посмотрела на него так, как сегодня. Он наклонился, задержав взгляд на ее лице, и едва коснулся губами руки девушки. Такое легкое прикосновение, а сколько в нем обещания, ласки… Как обет, который он еще не умеет произнести вслух. — Отдыхай, — прошептал Кадзу. — Я буду рядом. Всегда. Ветер за окном стих, оставив после себя только запах леса после дождя и ощущение, что в этом домике теперь есть что‑то большее. Здесь было тепло. Здесь была она.