in the radiance of the moon's mirror

☆☆☆

Миллионы лет назад мерцала Звезда.

Яркая, послушная — до скрежета гелиевого ядра желающая заполучить внимание прекрасной Луны.

И Звезде казалось, словно в Луне не существовало изъянов— и от того она выглядела недосягаемой. Доступной только для скромных взглядов украдкой и купании в остатках лунной пыли.

Как бы Звезда ни старалась — всё бестолку. Луна месяцами смотрела в моря и океаны Земли, гналась за своими успехами и старалась сиять всё ярче и ярче, позабыв про свои преданные звёзды.

Поэтому одна Звезда решилась на отчаянный поступок: бросилась с небосвода в холодную, океанскую гладь — в отражении которой Луна эгоистично поглощала свой облик.

И тогда Звезда погасла, до самого конца неся в себе надежду о внимании любимой Луны.

Так и появились на Земле первые люди из падающих звёзд, воплощения последней яркой мечты.

☆☆☆

Жан подорвался на кровати. Его распахнутые глаза врезались в пространство комнаты, освещённой ярким солнечным светом. Рот обожгла покалывающая сухость, а неприятная тяжесть осела в лёгких, не позволяя вдохнуть полной грудью. Вытерев влажный лоб, Жан заморгал. Он торопливо прошёлся по воспоминаниям, уголкам разума, но в голову не приходило ничего, кроме темноты и редких вспышек. Ослепляющего мигания и мокрого холода, беспощадно окутавшего его тело целиком и полностью. Будто этот холод вытащил из него память о случившемся, оставив странное чувство незавершённости. Наверное, последний раз Жан ощущал такое в день, когда их с Элоди разделили. Безумная тревога, начало и суть которой расплылись ради того, чтобы переродиться в одну-единственную мысль: что-то должно случиться. Совсем скоро. И Жану стало до ужаса не по себе. Резко откинув с себя простыни, он чуть не поскользнулся, когда побежал по тёплому паркету босыми, до сих пор ватными ногами. Тело еле успевало за сознанием — оно панически искрилось, взрывалось, подобно планетам, и создавало галактики вновь, боясь не увидеть чёрные, девичьи кудри. В голове — уже миллион возможных событий, произошедших за время тревожно-непонятного сна. Ни одно из них не имело хороший конец. Поэтому сердце чуть не рассыпалось осколками, когда Жан наконец-то добрался до комнаты с лилово-золотыми звёздами и распахнул дверь. В рёбрах покалывало. Но вдруг настало облегчение. Элоди — его пятнадцатилетняя младшая сестра — спокойно сопела в своей кровати. Тонкая линия света, проскользнувшая между плотными шторами, как раз подсветила локоны и часть лба, не закрытого маской для сна. И всю эту безмятежность подчеркнул вентилятор под потолком, лениво катающий на своих лопастях цветастых медуз. До смешного спокойно — врозь гадкому ощущению внутри. Последний раз окинув спящую девушку взглядом, Жан глубоко вздохнул и прикрыл дверь, следом попытавшись смахнуть усталость пальцами. Это мало чем помогло, поэтому Жан — всё ещё погружённый в попытки осознать сон — затащил себя в прохладный душ. Лавандовый шампунь, спутанные волосы, вода — все действия на автомате, как сотню раз до этого. Вспышки, всеобъемлющее тепло, а следом холод — как что-то родное, ставшее невыносимо далёким. Мятно-кедровый гель для душа, стоящий рядом с ванильно-цветочным Элоди. Мочалка, сведённые в напряжении брови — но картинка под закрытыми веками не становилась яснее. Размытые пятна, переходящие в блеск; ощущение предательства, прилипшее к костям. И вдруг — улыбка Кевина, поглощающего его зеленоватой темнотой. Жан выронил бутылёк из рук и шикнул от резкости своей же реакции. Неужели ему приснился Кевин? Глупости. Ополоснувшись в последний раз, Жан смахнул с себя нежеланную привязанность и медленно оделся в лёгкие шорты, футболку и лиловую гавайскую рубашку, подаренную ему Рене в прошлом году. Без повода — вместе с нежно-фиалковым платьем для Элоди. Сонливость не ушла даже в момент, когда Жан поставил турку с кофе на плиту и замешал тесто для вафель. Стараясь сконцентрироваться на Элоди — на её любимых вкусах, на определённом количестве молока и сахара, — он не сразу заметил, как девушка подкралась к нему сзади, впиваясь под ребра. Чуть не выронив вафельницу, Жан согнул руку и слабо хлопнул Элоди по лбу, пока та прижалась к нему со спины. Сдерживая улыбку, он позволял обнимать себя и наливал тесто в чугунную форму. — С ума сошла? А если бы обожглась? Задорно хмыкнув, Элоди закрыла крышку вместо него. — Ты бы не позволил этому случиться, — что правда. — Пойдешь со мной к Рене? Я поделюсь с ней своей порцией. Глаза закатились сами по себе. — Чтоб ты осталась голодной? Я сделаю и на неё. Сжав его рёбра в подобии объятий, Элоди наконец-то отошла, забрав с собой кофейное молоко. Не наоборот: потому что молока там — три четверти, а почти всё кофе с турки ушло Жану. — Ну так что? — продолжала настаивать сестра, забравшись на мягкий стул вместе с ногами, позволив увидеть набедренную татуировку медузы. Попивая напиток, она следила за перекладыванием вафель на тарелки и в небольшой контейнер, используемый только для передачи еды для Рене. — Не сегодня. Жан бы хотел посидеть с Рене, правда. Она его самая близкая подруга, а Элоди обожала её настолько, что искала встреч даже в дождливые или, наоборот, безумно жаркие дни. Но Жан сегодня… слишком рассредоточенный. Не станет удивительным, если никакого разговора у них и не выйдет: не то время. — И что тогда будешь делать? — Элоди начала поливать свою порцию ягодным сиропом, а потом добавила карамельный в контейнер Рене. В конце концов она скривилась, когда Жан спокойно запил обычную вафлю горьким кофе. — Пойду на пляж. Что же ему ещё остается? Он не выспался, не хотел разговаривать с Рене и мечтал избавиться от силуэтов и искр в своей голове. Мозг не хотел ничего, кроме успокоения, — и помочь в этом могли только одиночная прогулка и всеобъемлющий океан. — Но ты, если что, приходи, — немного осторожно предложила Элоди, обеспокоенно взглянув на него небесно-голубыми глазами из-под длинных ресниц. Жан поймал её взгляд и устало вздохнул. — Всё же хорошо? — Не переживай, mûre. Я просто хочу погулять один.

☆☆☆

Первый раз, когда Жан смог оторваться от своих мыслей, случился возле прилавка с фруктами и ягодами. Сияющая в палящем солнце поверхность персиков, манго и ананасов; представление о сладости кисловатых апельсинов; выставленные на самый верх сочные плоды клубники — всё это поглотило внимание, заставив сглотнуть слюну. Глаза разбегались, а руки чесались в желании схватить хоть что-нибудь. Это даже не голод, а подхваченная спокойной «The New Diana» тоска по ярким вкусам. Жан безумно любил спокойствие — своё собственное пространство, нерушимое и заполненное собственными мыслями и решениями. Жан жаждал независимости, отсутствия сахара в кофе и свободы в одиночестве. Но иногда… Это всё так сложно. Разум, тело, душа. Все они в один момент решали тосковать по яркому, открытому. Это жажда по фруктам, по ощущениям — вроде принадлежности к чему-то более значимому, чем он сам или знанию, что его замечают. Смотрят в упор, ищут взгляд, ловят каждое слово и эмоциональный взмах руки, радуясь долгожданному открытию со стороны Жана. Это Кевин, не сдающийся и покупающий ему фрукты: каждый раз новые, будто Жан обязан попробовать абсолютно всё. Будто Кевину интересно, какой вкус станет любимым для Жана. Будто это всё имело смысл. Будто вверить Жану странички в своем дневнике, заставив довериться, — это хорошая идея. И не важно, что случались ночи, когда ему не удавалось заснуть из-за тревоги, захваченной гравитациями двух мыслей: Жан боялся, что Кевин не сдержит слово и откроет те странички. Жан желал, чтобы Кевин оказался обманщиком и впитал каждое слово, написанное быстрым, отчаянным почерком. Невыносимо. — Так ты собираешься что-нибудь брать? Даже не помахав головой, он развернулся на пятках и побрёл мимо школы в сторону пляжа. Кошелёк всё равно остался дома, а брать в долг ради расцветающих под рёбрами чувств ему просто не хотелось. Он мечтал отключить свои мысли, вырвать тоску из нутра и забыться хотя бы на пару часов — где перед глазами не проявляются моменты прошлого, ещё более жаркого лета и приятной тяжести чужой руки на его собственной. Поэтому, только дойдя до пляжа, Жан забрался в гамак, натянутый между двумя пальмами. Большие листья отбрасывали тени на лицо и тело, укрывая от беспощадного полуденного солнца. Загорать ему тоже не нравилось – хотя не делать этого на острове почти невозможно, учитывая бесконечную тягу к прогулкам у океана. И как только в голову ворвался облик чужого загара, лёгшего ровным тоном на пресс, плечи и спину, Жан кисло скривился и прикрыл уставшие глаза. Слабый ветер раскачивал гамак. В нос мягко проникал морской бриз. А звуки волн, бьющихся о берег, помогли забыть про зелёную фенечку на его собственном запястье и задремать с пустым разумом.

☆☆☆

К его несчастью, сон повторился вновь. Но теперь он помнил концовку: холодный, глубокий океан, освещённый звёздами и сиянием луны. Бескрайний космос, отражённый в спокойной глади воды. Сейчас же горело солнце. Жан сонно повернул голову к океану и впился в блеск неумолимого течения. Это яркость, небо с редкими, пушистыми облаками и несколько людей, плескавшихся недалеко от берега. Полный контраст с тем, где он невольно побывал минутами ранее. Похлопал себя по карманам. Пустые: не только без кошелька, но ещё и без телефона, по которому можно было глянуть время или написать Элоди. Мысли от сестры медленно перешли к Рене — и Жан осознал, что скорее всего та написала ему утром, а он, захваченный своими тревогами, игнорирует её уже несколько часов. Успокаивало лишь то, что Элоди могла что-нибудь да придумать в его оправдание. Вытянувшись до облегчающего хруста в позвоночнике, Жан заставил себя оторваться от расслабляющего гамака и глазения на воду. Если не уйдёт сейчас — проспит до утра или ночи. Не в первый и, скорее всего, не в последний раз. Он был бы рад, правда — даже если погружался в глубокие сны непреднамеренно. И если говорить честно, то его состояние держалось на таких случайностях. Сейчас это удобный гамак, а в разы, когда его ещё не догадались натянуть — он умудрялся засыпать облокотившись на пальмы, глядя на горизонт и улетающих чаек. А дома… дома почти не спалось. Возможно Жан чувствовал себя обязанным сторожить сон Элоди, а может просто боялся увидеть во снах его. И последнее слово — тихий шёпот, даже в мыслях. В очередной раз зевнув, Жан прошёлся по рынку, лениво осмотрел брелки, браслеты из ракушек и кулоны в виде знаков зодиака. Запомнил несколько фруктовых магнитов на холодильник, чтобы вернуться за ними через пару дней или послать Элоди, которая магическим образом понимает с полуслова и находит любую вещь, упомянутую Жаном. Дальше глаза зацепились за набор заколок с пластмассовыми медузами и цветными рыбками. За ними он точно вернётся сам: чтобы не испортить сюрприз сестре. В какой-то момент Жан собирался уйти: ничего больше не привлекало. Но на самом выходе, сверкнув в одиноком луче солнца, его блуждающий взгляд поймали два кулона, висящих совсем рядом. Луна и звезда. Будто выкованные, чтобы принадлежать друг другу. Подобно зачарованному, Жан, совсем не осознавая действий, притронулся к своей татуировке подушечкой указательного пальца. И вместе с этим пришло осознание невероятной тоски. Ни злости, ни обиды, ни горечи. А той самой тоски, что преследовала его во снах и не давала отключиться без шума бескрайнего океана. Жан скучал. Безумно. И вместе с этим мечтал избавиться от этих чувств. Но продавщица — добродушная женщина в возрасте — восприняла его заминку по-своему. — Душка, подумываешь купить? — её улыбка вызволила из груди что-то непонятно-тёплое. — Я уверена, что любой из этих кулонов подойдет к твоей татуировке. — Я… у меня нет с собой денег. Купил бы он их, если бы не забыл кошелёк? Это навряд ли. Не нужно даже напрягать мозг: ассоциации вспыхнули серебристым сиянием, подобно зелёной фенечке на его руке. Той самой, от которой не удавалось избавиться из-за бесконечно мыслей «А что, если…», охвативших саму суть Жана. Нужно поскорее уйти. — О, ну разве это проблема? — Я не совсем понял? Женщина обошла прилавок, взяла кулоны, а потом приблизилась к оцепеневшему Жану. Её облик — подобно заходящему солнцу, мягко греющему лицо, или тёплому оранжевому подсолнуху, от которого не оторвать глаз. Жан догадался, что она собирается сделать, и вспыхнул неловким смущением. — Я не могу принять их. — Знаешь, я думаю, что это твоя судьба — получить их. Ровно также, как ты получил эту славную татуировку. Слова этой женщины — как капля надежды. И надежда эта гораздо больше той, что у него имелась до этого.

☆☆☆

Кожа бедра словно нагревалась под карманом с кулонами. Как бы Жан ни пытался отказываться, женщина использовала все средства — жалость, авторитет и возраст — чтобы он не ушёл с пустыми руками. Слишком верующая в легенды острова или просто заскучавшая на старость лет — Жан, желающий вернуться в свою одинокую безэмоциональность, не знал и не собирался узнавать, Потому что под рёбрами жгло, а в горле саднило. Чувства слишком схожи с теми, что охватили его после утреннего сна. И только яркий магазинчик Рене помог не вцепиться в тёмные кудри прямо посреди улицы — настолько Жану казалось, что он начал сходить с ума. — О, ты вернулся, — задрав голову поприветствовала Элоди, сидящая за прилавком по-гавайски. В её руках покоилась электронная книга их подруги. — Снова уснул? Рене сказала, что подарит тебе надувную кровать и отправит качаться на волнах. Но я думаю, что тогда её нужно привязать к причалу. Вдруг тебя унесет в открытый океан… а ты даже не взял телефон. Кстати, я его принесла! Как только Жан открыл телефон, в животе скрутилась и натянулась тревожная вина. Рене уже смотрела на него, когда он только нашёл её взгляд — спокойный, безукоризненный. И вместе с тем — плещущее волнение, просыпающееся в девушке каждый раз, когда с Жаном происходило подобное. Будто её созвездие на правой лопатке — Лира, нападающая антилопа — означало не спрятанную в красоте силу, а бесконечное сострадание, лаврирующее с платонической нежностью. — Извини, — выдавливает в итоге, быстро просмотрев десяток сообщений. В основном это беспокойства, планы на день и предложение зайти к ней. — Не устала за сегодня? Легко улыбнувшись, Рене открыла перегородку, в обычном положении служившей продолжением прилавка, а потом, когда Жан прошёл к ним за витрину, опустила с тихим хлопком. В её движениях не читалось нервозности или злобы. Наоборот, чуть ли не левитируя, Рене поставила в микроволновку булку и принялась за готовку напитка. — Совсем нет, — призналась, насыпая лёд в блендер. Только сейчас Жан осознал, как же ему жарко из-за погоды. — Сегодня маловато людей. Может, они все на пляже? — Не-а, почти нет, — промычал, бросив взгляд на Элоди. Он уселся на пластиковый стул напротив. — Я бы вернулся. — О, я не сомневаюсь. Только сначала поешь, ладно? Следом она сунула ему в руки ягодно-фруктовый смузи и подогретую булку. Стоило сделать только один укус, чтобы сочный сыр заставил выдохнуть от приятного вкусового взрыва на языке. До невозможности хорошо. — Ты не плавал? — спросила, радостно улыбаясь. Может Боги благословили Рене на получение сотни долларов за каждое хорошее дело? Иначе Жан не мог объяснить такую оптимистичность. Никогда не мог. — Жан не плавает в жару, — даже не отвлекаясь от книги и позволив спокойно попить вместо ответа. — Лучше же купаться в лучах прекрасной лу-у-уны, да? — Рене, будь добра, — проворчал, скрыв смущение. — Дай ей подзатыльника. Он прекрасно помнил, как слегка перебрал с алкоголем на празднике. Как Элоди, смеясь, помогла дойти ему до дивана, а потом хохотала с — как ей казалось — бредней пьяного мозга. И повезло, что тогда Жан не назвал имён, вскруживших ему голову. Точнее — конкретного имени. — Элоди, не обижай брата, — и её голос подозрительно сорвался, когда она приобняла Жана за голову и погладила тёмные кудри. — Вдруг он от нас уплывет, когда на небе появится лу-у-уна… Зацепив булку зубами, Жан резко ткнул в голый бок Рене чистым пальцем. Она пискнула от неожиданности и засмеялась ещё сильнее, но предусмотрительно отпрыгнула: о её боязни щекотки знали немногие — и ещё меньше людей смогли бы воспользоваться этим знанием. А поскольку жест вызвал улыбку, Жан не беспокоился. Только попробовал скрыть свою собственную за последним укусом. — Как там Элисон? — спросил скорее ради приличия и уважения чувств Рене, чем из-за реального интереса. Уже готовый выслушать монолог про возлюбленную своей подруги, Жан припал к трубочке, а потом помахал уходящей “Я сейчас вернусь” Элоди.— О, она недавно открыла показ мод в Лондоне. Туда приехали даже какие-то важные персоны, но я, честно говоря, не разбираюсь. У меня уже есть любимая модельерка, так зачем же мне следить за остальными? Я даже не смогла запомнить имена… Пока Рене трепетно делилась мыслями об Элисон, её руки делали новые смузи — лёгкими, уверенными движениями, будто она умела делать напитки ещё до того, как научилась ходить в младенчестве. И не важно, насколько это прибыльно: Элисон частенько присылает дорогие подарки, оплачивает большие расходы и возит Рене по миру, когда предоставляется возможность. Это более чем позволяет время от времени заниматься благотворительностью, а в остальное время делать коктейли и откладывать на частые подарки своим друзьям. Но все на острове знают, что их свело небо: одна татуировка на двоих, где Рене являлась созвездием Лиры, а Элисон самой яркой сапфировой звездой — Вега, падающий орёл и струна Лиры. Может быть, она поэтому так высоко и летает: знает, что Рене её подхватит и поможет взлететь вновь. Жану подумалось, что, должно быть, хорошо принадлежать к чему-то настолько прекрасному и неземному. И сразу же после этой мысли татуировку звезды стало слабо покалывать. Недостаточно, чтобы Жан не смог сдержаться и протянул к ней руки, но достаточно для лёгкого оцепенения и волн, медленно проникающих в разум. — …а сегодня она прилетает, — смущенно опустив глаза заканчивала Рене как раз, когда показалась переодетая Элоди. Теперь с выглядывающими лямками купальника и с пляжной сумкой. — Собирается ночевать у меня… — Фу-у, я знаю чем вы будете заниматься, — кривится Элоди, заставив их переглянуться. — Лучше возьмите персиков и пойдёмте на пляж, я устала сидеть на одном месте. — Но мне нужно работать. — Табличку поставь и всё. Никто не умрет, если подождет часик-другой. Не можешь же ты работать без перерывов? — Весь мой рабочий день как перерыв, — улыбнулась Рене. — Тем более, — закатила глаза Элоди, а потом открыла вместительную сумку с цветами и начала перекладывать в неё персики. Маленький брелок медузы бреньчал на лямке, а Жан гадал — сколько галактик могло туда поместиться. — Понесешь сумку? Я ещё воды из дома принесла, но можно взять коктейльчики. А после совершила бросок. Ловко поймав фрукт, Жан вспомнил себя на рынке: как мечтал вкусить сочную сладость, немного голодный и желающий яркости. Поэтому и сейчас, совсем не думая, он быстро поднес плод ко рту. И Жан бы вонзился в него зубами, если бы не запоздалая фраза Элоди: — Их, кстати, Кевин принёс. Все внутри сжалось. Померещилось, что от персика полетели лунные искры — яркие, серебряные, подобно тем, что отражались от океана отскакивали в нутро Жана. И вместе с этим в руке похолодело, будто сама Луна низверглась с ледяного космоса в его ладонь. — Он приходил…? — Ага-п, — невозмутимо продолжила Элоди. — Так давно с ним не виделись. Может, позовем его на ужин? Уверена, Кевин без ума от твоей еды не меньше меня. Смог бы Жан это сделать? Даже если бы вселенная позволила, смог бы он решиться на что-то большее, чем осторожные взгляды в моменты, когда внимание Кевина украдено его собственным отражением, стремлением к успехам и прекрасными друзьями, на фоне которых Жан просто мерк? Слишком далёкая, недостаточно яркая звезда — к чему ей подачки в виде фруктов? Жан делает вдох, а потом выдыхает слабо дрожащий воздух. Проводит подушечкой пальца по шершавой поверхности, продавливает ногтем, оставляя след полумесяца, и почему-то вспоминает про слова женщины, подарившей ему парные кулоны. Как он вообще может верить в судьбу: все события, решения, его собственные мысли — тревожные и нет, — привели к невозможности принять столь незначительный жест. Привели к тому, что Жан пытается избавиться от мыслей, привязанности, желания. Но как бы Жан ни хотел, чтобы персик оказался гнилым — тот сиял и манил. — Не хочу, — бессовестно лжёт, забирая сумку и кидая фрукт к остальным — мечтая, чтобы тот затерялся, подобно небесным телам.

☆☆☆

Жаркое солнце превратилось в мягкий оранжевый шар, медленно стремящийся к закату. Волны сияли, слабо бились об их тела. Рене подкидывала Элоди, заливисто смеялась и толкала Жана в тёплую воду. Они проплыли до буйков, вернулись передохнуть и перекусить на берег, а потом поплыли вновь: Элоди чаще всего гребла на спине, даже не пытаясь успеть за ненормальной скоростью Рене. Руки и спина у той сильные, хотя тренируется она не так часто. Парочку раз в неделю, в свои выходные. Повеселившись несколько часов, они встретили полноценный закат, сидя на пляжном покрывале. Громкие чайки подначивали на глупые разговоры ни о чём: сестра с серьёзным лицом выдавала бред, вроде плоской Земли, плавающей с медузами, и восстания искусственного интеллекта, а потом — лопалась от смеха, даже не договорив до конца. К моменту, когда они обсохли и девочки решили вернуться в город, щёки Жана болели от непроходящей улыбки. Наверное, именно пузырящееся счастье в груди заставило потянуться к последнему персику и заметить ту самую впадинку от ногтя. Можно ли это назвать судьбой? Жан впервые за день попробовал не отторгать мысли, а пропустить их через себя — вместе с шумом волн, мерцанием звёзд и возвышающейся над горизонтом луной. Чистое небо — без облаков, — наконец-то позволило рассмотреть небосвод широко раскрытыми глазами. Оперевшись на одну руку, Жан поднял фрукт второй, подставив его на место луны. Лёгкое покалывание под рёбрами, дрожащий выдох и глаза, бегающие от одного подсвеченного края к другому. Просто невообразимо. Наконец-то вкусив плод — и почувствовав маленькие сладкие взрывы, переходящих от языка в мозг, — он быстро обглодал его до косточки и выбросил в открытый океан. Жан не знал, что за этим крылось: принятие тоски, желаний и тлеющих подобно углям чувств, или последняя попытка успокоить бурю. Но он пошёл вслед за ней. Позволив уже прохладной воде обволакивать, Жан шёл всё дальше и дальше — немного задумчивый, немного влюблённый в белые блики и бескрайность океана, где границы с космосом незаметно стёрлись. На глубине он перевернулся и медленно поплыл на спине. Руки и ноги гребли сами — бесцельно, движимые за рассредоточенным разумом. Это путь в никуда ради нахождения источника всего: смазливого настроения; невороятной тоски, то вспыхивающей до невозможности двинуться, то стихающей до гула под рёбрами. Жан снова протягивает руку к небу — может, чтобы закрыться от луны, а может в попытке достать её с громозкого неба и утешить также, как скрытно алчет его сердце. Такая далёкая, такая желанная. Наверняка, именно она снилась Жану. Не оставалось сомнений, что в другом случае он бы готовил ужин, грелся в постели или смотрел всякие шоу с выживанием в экстримальных условиях. Но сейчас он нежился в лунном сиянии, совсем не замечая, как волны становились интенсивнее, а тело постепенно коченело в объятиях ночного океана. Его волновали только слабые вибрации, проходящие через тело и задевающие сокровенное нутро — будто затрагивая ранимую душу и впервые никак не вредя. А потом — внезапная судорога, поражающая за мимолётную, не замеченную им секунду. Не вышло даже барахтаться: конечности стали неподъёмными, вынуждая отчаянно хватать воздух ртом. И даже паника — яркая, захватившая грудь огненным кольцом — не помогла хотя бы попробовать загрести. Разве это может стать его концом? Вода стала проникать в нос, рот, обжигая солёностью глотку и лёгкие. Глаза защипало: Жан не мог позволить себе зажмуриться, продолжая поглощать луну даже через толщь воды. Будто она могла его спасти. Будто могла низвергнуться, заметив среди отражённых в океане звёзд. Могла почувствовать панику, боль — животное отчаяние Жана, неизбежно уходящего на дно и вновь протянувшего ладонь кверху. Из него искрилась надежда. Потому что Жан не хотел умирать. Не хотел оставлять сестру. Не хотел затухать, подобно падающим звёздам: сотни окружали смазанную, размытую луну, продолжающую светить ему даже под водой. И так холодно. Жан закрыл глаза, выпустив пузыри воздуха. Какой-то частью разума он смог осознать схватившую его руку. Но то, что он теперь не в океане — только при выхаркивании воды на песок возле оставленного покрывала. Весь скорчившийся, сжимающий ткань побелевшими костяшками, еле держался, чтобы не пролить разгорячённые слёзы. — Ты с ума сошёл, Жан? — тяжело дыша прикрикнул Кевин. — А если бы я не успел? Кевин не обращал внимания на стыдливо опущенные глаза: ничего не смущаясь, он помог сесть прямо, а потом обернул большое полотенце вокруг подрагивающих плеч и плотно завернул его вместе с ледяными руками Жана. Разогревая предплечья ладонями, обеспокоенный Кевин пытался поймать его взгляд:— Сильно замёрз? — смягчив тон, опустив голову и заглядывая в лицо. — Пожалуйста, поговори со мной. — Я не собирался топиться, — выплевывает немного едко, но больше от нежелания показывать слабости. Остатки холодной паники, страха — подобно звёздной пыли, неприятно осевшей внизу живота. Она тянулась, давила и мелко покалывала. И поэтому Жан подумал, что найдёт на лице Кевина только отвращение: и тогда всё станет ещё хуже. Ещё запутаннее: возвратив многомиллионную дистанцию, где прикосновения станут частью тревожного сна. — Я тебе верю, правда, — искренне, но немного нервно выдает Кевин. Только сейчас Жан замечает, сколько воды стекает с одежды его спасителя. — Просто… мне стало так страшно за тебя. Обескураженный сокровенным шёпотом — предназначенным только для Жана — он столкнулся с выражением лица, которое не видел слишком давно. Опустив ладонь на лицо Жана, Кевин погладил татуировку звезды подушечкой большого пальца и забрался глазами в самую душу. В самую потаённую часть, будто выискивая остатки утраченного времени и той самой привязанности, когда-то ярко натянутой между ними серебрянной нитью. Задержав дыхание из-за такого интенсивного внимания, Жан не смел пошевелиться. Его увидели. — Если ты хочешь, — опомнился, убирая руку. — То я уйду. Но Жан не хотел. Он был поражён — безумно, охваченный чувствами с головы до пят. Это щекочущая сладость, трепет, в которых он так давно нуждался. И это настолько близко ко сну, что даже через волнительный страх Жан поймал чужое запястье и покачал головой. — Не уходи. Если они сейчас расстанутся, то смогут ли перебороть себя и заговорить вновь? Жан не верил ни в это, ни в то, что его лопающаяся подобно разгорячённым пузырям смелость вернётся в любой другой миг. И даже если он пожалеет об этом позже… Не воспользоваться шансом — значит предать самого себя. Поэтому, взяв из оставленных на покрывале шорт кулоны, он молча протянул их Кевину, даже не зная, чего ожидать. В самой отвратительной вселенной украшения уже оказались бы погребёнными под песок или океанские водоросли — но верить в другие вселенные не хотелось вообще. — Ты купил их? — Нет, продавщица подарила, — так же тихо ответил Жан — Сказала, что они — моя судьба. Шептать на пустом ночном пляже бессмысленно. И все же, говорить чуть громче волн казалось правильным: будто пальмы, песок и многочисленные ракушки могли подслушать и испортить хрупкие, слегка звенящие мгновения. — Судьба, говоришь… Слегка улыбнувшись, Кевин — в характере своей татуировки — выбрал подвеску с луной. Но случилось неожиданное: вместо того, чтобы надеть кулон на себя, Кевин подсел чуть ближе и выпрямился, а потом — подтолкнул затылок, чтобы лоб упал на его плечо. Выпустив дрожащий выдох, Жан выждал, пока подвеску застегнут сзади шеи. Так близко. Настолько, что над ухом доносилось дыхание. — Почему луна мне? В глазах Кевина искрилось тепло. — Разве не ты сказал про судьбу? Грудная клетка — буря, охваченная рёбрами. Надев кулон со звездой Кевину, он снова увидел сияние под веками: яркое, серебристое. Множество вспышек. И теперь же картинка, пронесясь за пару секунд, оказалась чёткой. Жан сумел разглядеть и прочувствовать каждое событие. И тот сон… Всё это теперь неважно. Вернув жест и точно так же ласково обведя татуировку Кевина, Жан осознал, что дело не во сне. Всё это время он желал вернуться к потерянному, подобно Звезде, упавшей за Луну. — Придёшь в пятницу на ужин? Можешь взять Элоди. Жан невольно рассмеялся от того, что сестра уже предлагала подобное. — Конечно. И поскольку его душа снова была открыта для разговоров под звёздами, Жан решил признаться в самом сокровенном: — Знаешь, на тех страницах я написал, что ты мне нравишься. И всё равно, что будет дальше.