YSL

— Это тебе. — Таня стоит с виновато-победной улыбкой, держа в руках нечто громоздкое, завёрнутое в полупрозрачную ткань, сквозь которую проглядывает густая, плотная текстура — не цветов, но чего-то похожего, немного чужого и оттого ещё более красивого. — Просто так, я просто... я хотела, чтобы у тебя был самый красивый букет на свете. Маша сначала не понимает, что это: она поднимает глаза, хмурит брови, потом снимает ткань — и замирает, губы складываются в маленькое «о», в глазах какое-то щемящее удивление, в котором чуть-чуть страха и целое море тепла. — Таня, ты… ты их сама сделала?.. Таня кивает, старается держаться спокойно, но лицо у неё вспыхивает от смущения и гордости сразу, и голос выходит чуть хрипловатым, неловко взрослым — как будто она репетировала его в голове, но он всё равно прозвучал по-ребячески: — Я подумала, что если нет настоящих, то пусть будут хотя бы такие. Это всё, что я могу. Пока. Маша обнимает её как-то не по-детски крепко, как будто хочет впитать в себя и Таню, и ленты, и ночь, и весь этот странный, безденежный, но такой искренний мир, где букет можно делать иглой и зубами, и, пряча лицо в Таниной шее, выдыхает очень тихо: — Ты понимаешь, что я никогда не смогу их выбросить? Таня улыбается в волосы Маши, молча, слегка прижимается лбом к её виску, потому что сказать больше нечего — только дышать, и чувствовать, как бьётся Машино сердце.

9 часов назад

Уже третий лепесток уполз куда-то под кровать, и Таня, лёжа на полу, поджав ноги под себя, склонившись над старой подушкой, на которой теперь лежала стопка алых, розовых и пыльно-белых лент, повторяет в голове как мантру: «я обещаю, когда-нибудь я смогу купить ей настоящие цветы, хоть тысячу штук, хоть всё поле роз, если захочет» — и втыкает иглу в ткань, криво, слишком сильно, так что палец снова прокалывается, и кровь оставляет почти незаметное пятнышко на одной из лент. Она встает на колени, отряхивает юбку, идёт на кухню за пластырем, крадясь мимо комнаты, где спит младшая сестра, потом возвращается и снова берёт иглу в пальцы, привычно, будто шила всю жизнь. Её ладони уже липкие от клея, затылок ноет от напряжения, но Таня не перестаёт — она уже сшила сорок две, а нужно сто одну, потому что Маша сказала как-то невзначай, что у богатых мужчин принято дарить такие букеты, и это как будто было мечтой, которую она тогда не озвучила прямо, но Таня всё равно услышала. «Я не мужчина, но я лучше, чем все они. Я единственная, кто любит тебя по-настоящему», — думает она и вырезает новый кружочек атласа, стараясь делать его чуть шире, потому что те, что в середине, были слишком мелкие, и теперь нужно выравнивать, создавать иллюзию объёма. На столе стоит чашка с недопитым чаем, он уже остыл, и в нём плавает чайный пакетик как корабль-призрак, — Таня не пьёт, ей некогда, и в то же время страшно остановиться, потому что если остановится, если приляжет, то может не проснуться, а утром уже поздно — утром нужно дарить. Ночь проходит в какой-то вязкой темноте, слипшейся из ленты, клея, её же волос, которые падают на глаза, и бесконечного шороха ткани, когда она переворачивает цветок, разглаживает, закручивает, вставляет в основу, и считает: сорок три, сорок четыре, сорок пять... «Господи, лишь бы ей понравилось. Лишь бы не рассмеялась. Лишь бы не подумала, что это какая-то глупость...» Но даже если подумает — всё равно. Потому что Таня знает: этот букет — это клятва, это то, что останется, когда всё остальное забудется, когда сгорят школы, переедутся квартиры, когда родители уйдут и останутся только чужие взрослые люди, и Маша — единственная, чьё лицо хочется видеть каждый день. В пять утра, когда уже начинают петь птицы, она собирает готовые розы в один плотный круг, обматывает стебли зелёной лентой, приклеивает последнюю ленту бантом, садится на пол, уставившись на свою работу — и вдруг хочется плакать. Не от усталости, не от боли в спине. А оттого, как красиво получилось. Оттого, как сильно она её любит.

***

— Они же ничем не пахнут. — Таня подходит к ней со спины, обнимая так, как обнимают не из нежности — из попытки обратить внимание, вытащить из воспоминаний к себе настоящей, ждущей Машу на кухне уже двадцать минут как двадцать долгих лет совместной жизни. — Ну пойдём уже, я есть хочу. — Я брызгаю их духами, — оправдывается, чтобы не сойти за дурочку, пытающуюся найти в пожелтевших лентах что-то, действительно способное вызывать зависимость своим ароматом, заставляя откладывать все дела на потом, чтобы «секундочку, мне просто надо… мне надо» и зарываться в них носом, как будто они — единственное, что напоминает о теплоте отношений. Как будто Таня, отчаянно пытающаяся превзойти саму себя и подарить что-то, способное подвинуть этот букет, не говорит ей каждые полчаса о том, как любит её, и не приносит уже остывшие завтраки в комнату, выполненную в стиле «Тань, ну давай что-нибудь светлое», который она презирала все пятнадцать лет жизни до их знакомства. — Духами? А ну-ка… — Она аккуратно двигает Машу, занимая почётное место у подоконника. — А-а, чувствую: те самые, которые очень нужно было купить из-за красивой рекламы? — Ты же сказала, что нет проблем — купим… — Проблем нет. Есть вопрос. — М? — Она разворачивается, смотря на Таню тем же внимательным взглядом, как тогда — в десятом классе, когда та посвящала её в искусство списывания. — Твои духи не будут против компании? — Если это — компания из тех, кто умеет не перебивать запах, — Маша поднимает бровь, почти театрально, но в этом нет позы: просто привычка защищаться не раздражением, а игрой. — То они, скорее всего, даже будут за. Таня молча уходит в коридор. Там, в гардеробной, под пальто и пыльной коробкой с зимними вещами, спрятано то, что она заказала ещё месяц назад, в день, когда случайно заметила, как Маша фотографирует чужую сумку. Не потому что та была нужна — нет. Маша вообще в последнее время редко чего-то «хочет». У неё будто всё есть. Но Таня знала — если человек фотографирует вещь украдкой, значит, где-то внутри он всё равно не отпустил эту детскую привычку: мечтать про что-то новое, красивое, без повода. Коробка мягко ложится на подоконник. Таня кивает в её сторону: — Не бойся. Это не животное. Оно не требует внимания, его не нужно выгуливать, оно не шумит и не кусается. Хотя… может прикусить, если неаккуратно открывать. Маша медленно, почти с опаской дотрагивается. Ленту она не развязывает: распускает. Цепочка внутри свернулась в изящную восьмёрку, и на ней играют солнечные блики. Цвет — не тот, что в рекламе. Этот сложнее. Пыльно-вишнёвый, будто вымоченный в прошлом и высушенный в терпении. На клапане — скромное, точно стесняющееся своей роскоши: YSL. — Таня… — голос срывается не от эмоций, а от того, что в нём слишком много слов, которые невозможно уместить в одно предложение. — Можешь не благодарить. Просто носи. Или поставь рядом с вазой. Пусть ревнуют друг к другу, — говорит с тем полутоном, в котором прячется и гордость за себя, и ожидание реакции, и слабая надежда, что Маша всё-таки засмеётся, а не заплачет, потому что ей всегда было трудно отличить одно от другого, когда речь шла о чём-то по-настоящему важном. — Нет, — Маша качает головой, берёт сумку обеими руками, как будто примеряет к себе, к одежде, к жизни, — она будет жить отдельно. Для особых случаев. И… ну, для того самого, самого особенного, — голос слегка дрожит, как будто память всё ещё перебивает настоящее. Она открывает молнию — медленно, чтобы не повредить ткань, чтобы услышать звук, тот самый шелест, который есть только у дорогих, мягких вещей — и достаёт из вазы одну-единственную розу, уже чуть приплюснутую временем, но всё ещё сохраняющую форму, почти не выцветшую. Осторожно укладывает её в потайной карман, без лишних слов, не как ритуал, а как жест, в котором нет ни сентиментальности, ни театра — только то самое движение, которым взрослые женщины обозначают: «это останется со мной навсегда». — Значит, сумка будет ревновать, — шепчет Таня насмешливо, но не злобно. — Придётся покупать ещё одну — побольше, с шёлковой подкладкой для всех роз. — Нет, — усмехается Маша. — В этой есть место. И для цветов, и для платка, и для зеркала. И для записки, если напишешь. — Какую? — Любую. Главное, от тебя. Таня будто хочет ответить, но вместо этого просто проводит рукой по Машиным волосам, опускаясь к плечу, задерживая пальцы на сгибе локтя — не для того, чтобы удержать, а чтобы сказать: «я рядом». Они стоят молча, пока на стекле не отражается их двойной силуэт — не юный, не стилизованный, без фона и без чётких границ. Просто две женщины в квартире, где всё как-то само собой стало белым, светлым, тёплым. — Я всё-таки пойду на кухню, — наконец говорит Таня. — Ты, как обычно, задержишься? — Только на минутку, — отвечает Маша, утыкаясь носом в букет. — Просто я хотела… — Я знаю, — перебивает её Таня. Уходит не спеша, но не оглядываясь. И всё же, уже у двери, добавляет: — Только с духами не переборщи. Ты же знаешь — я люблю, чтобы ты пахла собой.