Полуденное Ничто

Полуденное Ничто

Поля остаточных напряжений

Летний день. Жара раскалила город. Над асфальтом магическим барьером дрожит воздух наполняя загадками почти пустые улицы. Палитра красок сжалась до нескольких доминирующих цветов: бело-голубой, зеленый и серый. Небо, запыленные клёны и тополя, панельки. Другие оттенки, изредка мелькающие в мареве полудня, лишь подчёркивают её скупость. Город замер, застыл в этом "ничто". Будто попал в другое измерение. Если сойти с проспектов, завернуть вначале в переулок, потом в проезд, а затем и какой-нибудь безымянный дворик, то можно незаметно оказаться за горизонтом событий. Туда, где даже времени может не быть, а если вдруг оно и существует, то не описывается непрерывной функцией. Именно в таких местах, на гранях пространства появляется она. Вернее, не появляется – всегда была. Её называли множеством имён: Полудница, Эхо Забвения, Хранительница Закоулков, Хозяйка Ничто... Но, кажется, самое простое – «Эхо» – отзывалось в ней глубже всего, будто совпав с собственной резонансной частотой. Следы её присутствия едва заметны: пустая стеклянная бутылка из-под «Тархуна», внезапно скатившаяся с края ржавой урны в звенящей тишине и не разбившаяся; пара одуванчиков, упрямо проросших сквозь асфальт, пробив трещину там, где её вчера точно не было; внезапный отблеск слюды на старом кирпиче в косых лучах закатного солнца. Выглядит… почти обычной. Подросток. Дешевый сарафан в горошек, выцветший до неопределенного серо-голубого с яркой заплаткой не в цвет на подоле. Сандалии на босу ногу, один ремешок едва держится. Соломенная шляпка с надломленными полями за плечами. Но главное – уши. Два острых, чуть обтрепанных на кончиках, треугольничка темно-рыжего меха, торчащие сквозь каштановые, давно не знавшие расчёски волосы. Не миловидный аксессуар, а скорее – инструменты выживания, настороженные локаторы, сканирующие белый шум. Они подрагивают, ловя каждый отзвук в этой выжженой пустоте. Лицо – скуластое, загорелое, с веснушками на переносице и глубоким, усталым взглядом из-под челки. На локте – всегда свежий синяк со следами зелёнки, на недавно расцарапанной коленке – присохший пластырь. Плоть от плоти этого места – чуть ободранная, немного залатанная, вечно на грани, но так до конца и не исчезнувшая. Его застрявшее в выбеленных проходных дворах эхо. Таинственная аллея из склонившихся крон, соединяющих промзону и желтые трёхэтажки. Между двух домов - забор с аркой когда-то изящной кирпичной кладки. Сейчас она полуразрушена, будто через неё пытался протиснуться слишком широкий трактор. Яркий солнечный свет сквозь колышущуюся листву, контрастные густые тени рисуют под ногами живые узоры на занесённой "летним снегом" тропинке. А завтра этот тополиный пух унесёт ветер, смоет дождь или спалит упавшая спичка. Она сидит на корточках у основания арки, спиной к миру людей, водит пальцем по нагретому кирпичу, покрытому бархатистым мхом и трещинами. Не оборачивается, но уши развернулись назад, стоят торчком, трепещут. Как она стала Полудницей? Палец застывает на неровности. Роковая случайность или закономерный итог, неосторожный шаг в пустоту, побег, закончившийся тупиком? Или медленное растворение в безразличии мира, пока не осталась только горькая суть – желание быть, желание чувствовать? Её исчезновение стало той точкой, в которой сфокусировалась душа этих закоулков. Она не злой дух. Она – фрагмент памяти этого места, его боли и молчания, его сопротивления забвению. Кошачьи уши – не прихоть, а необходимость: чтобы слышать хруст осколков новогодних игрушек под ногами времени, шепот арматуры, уставшей ржаветь, в груди больных домов, доносящийся из прошлого далекий почти беззвучный плач ребёнка. Она не хочет пугать. Она просто есть, как трещина в асфальте или отслоившаяся краска. Ее боль – неспособность уйти. Радость – редкие моменты, когда кто-то видит её и не отворачивается. Её история не чёрная и не белая - в оттенках ржавчины на выгоревшей почти до бела ткани не различить изначальных цветов. Неширокий просвет между кварталами разных эпох. Коричневые пятиэтажки с полосами соседствуют со светло-серыми и грязно-белыми девятиэтажками. Застекленные вразнобой балконы. Антенны на крышах. Стоят в полуденном безмолвии, в окнах отражается только равнодушное небо. А между домами - типовая школа. Большая несимметричная "Н", окруженная забором, зарослями кустарника и молодыми деревьями. Обычно здесь шумно: все куда-то спешат, привозят, забирают, бегут, торопятся, играют. Но в эти краткие месяцы лета всё иначе. Звонкая пустота в коридорах, залитых осязаемым светом. Обволакивающая тишина на небольшом стадионе. Ветер гладит невидимыми пальцами белые одуванчики, готовые по неслышному сигналу улететь куда-то туда, куда память давно закрыла дверь. Она иногда приходит сюда, к пустому стадиону. Садится на самые верхние, раскаленные солнцем трибуны, поджав колени к груди. Смотрит на пустые ворота, на выгоревшую беговую дорожку. Была ли она когда-то ученицей здесь? Сейчас никто не скажет. Энергия этого места – детский гомон, смех, досада, первая влюбленность – манит, как далекая музыка. Она проводит ладонью по шершавому бетону, и сквозь жар пробивается слабый холодок – отзвук осеннего ветра и звонка на урок, запертые в камне. Здесь накатывает острая, колющая тоска - она пытается вспомнить свою обычную жизнь, школу, друзей... И не может. А тоска эта теперь - как гравитационный колодец, не отпускающий ее отсюда, не дающий вернуться к нормальности. Она лишь наблюдательница на границе миров, не принадлежащая ни к одному из них. Но есть на этих гранях Ничто места, куда и Эхо старается не заходить лишний раз. Старые железнодорожные ветки, сшивающие промзоны грубыми стежками, будто края открытой раны. Заросли репейника и лопухов. Черно-белый знак «Граница станции». Платформы провалились в землю, рельсы ржавеют под слоем пыли и сухой травы. Воздух тяжелый, насыщенный запахами ржавчины, креозота и стоячей воды, умирающей в открытых бетонных колодцах. Зной нависает над такими местами, но не прозрачный, звенящий, а влажный, липкий. Тишина здесь иного рода – глухая, гнетущая - редкая птица не вскрикнет, не донесётся отзвук обычного города. Только необъяснимый треск, будто где-то непрерывно бьёт коронный разряд. Порой, если слишком долго смотреть на эту пустоту, воздух «сдвигается». Не ветер, а сама ткань пространства рвется вдоль невидимой линии, обнажая изнанку евклидовой геометрии. На платформу падает тень, хотя небо чистое. Холод «оттуда» пробирает до костей, серебрит инеем сталь. И тогда в разрыве может возникнуть Она. Искаженное отражение в треснувшем зеркале. Не-Эхо. Та же хрупкая фигура, но волосы спутаны, а уши – заостренные, звериные, покрытые черным, слипшимся мехом. Глаза – не спокойно-усталые, отражающие бесконечную вереницу дней, а страшно-пустые, без зрачков. Залитые тьмой провалы в никуда. Серо-голубой сарафан разорван, его края обгорели, на месте заплатки – большое растекшееся бурое пятно. Лицо бледное, осунувшееся. На локте – не синяк, а открытая рана, из которой сочится что-то густое, почти черное. Босые ступни в пыли. Она не говорит. Просто стоит и смотрит. Во взгляде – ледяная, всепоглощающая пустота и равнодушие. Но нет, не стоит! Мелькнёт неразличимое глазом движение, и… раздаётся будто бы идущий отовсюду низкий стонущий гул, в котором только если прислушаться можно угадать искажённый голос: "дождись…" И повезёт, если раздирая гнетущую тишину, спасительно прозвучит далекий гудок автомобиля. Холод отступает, тень тает. Черноухая фигура замирает, ее пустые глаза сужаются, бросая последний взгляд на рельсы... и растворяется. Лишь влажное пятно на крошащемся асфальте платформы да запах озона напоминают некоторое время о ее появлении. Эхо машинально касается щеки, на которой только что стало на несколько веснушек меньше. Высокая "свечка" точечной застройки, окруженная двухэтажными бараками. Почему-то кажется, что скорее бараки переживут новострой, чем наоборот. Их дворы удивляют загадками анахронизмов. Вот здесь в тени клёнов неслышно рассыпается Субару. Пройдёт какое-то время, и на её месте останутся только ржавые лепестки и пыль всех дорог, а механическая душа наконец освободится и вернётся на свою родину в созвездие Плеяд. В соседнем дворе на верёвках сушится бельё, в одном из окон есть кондиционер, а в другом окне нет и стекла. Дальше уже не бараки - заброшки. Чёрные слепые проёмы окон, заколоченные двери, в которые кто-то уже проникал. Всё обнесено хлипким забором, который больше открывает, чем скрывает. И страшно. И притягательно. Это ее крепость. Ее убежище. Она знает каждую доску в заборе, каждый камень в фундаменте, каждую щель, куда можно пролезть. Здесь, в тени обрушившихся перекрытий, среди запахов горькой полыни, горячей пыли и дикой мяты, она чувствует себя в безопасности. Здесь ее сила способна вырываться наружу. Воздух густеет как желе, в механизме времени заклинивает храповик. Тени становятся плотнее, принимая причудливые формы, которые могут двигаться, если присмотреться. Иногда она разговаривает с этими тенями – жильцами, гостями, животными, которые были здесь когда-то. Они - ее единственные собеседники. Здесь же, в дальнем углу под лестницей, у нее есть «комната» – относительно сухой угол, с подобием постели из собранного тряпья, парой потрепанных книжек («Сказки», учебник биологии за 7-й класс) и жестяной коробкой с ее «сокровищами»: разноцветными стёклышками для аквариума, флэшкой с пометкой [алскн], красивой пуговицей, сломанной куклой без глаз. Куклу она иногда бережно прижимает к себе, гладит по волосам, шепча что-то беззвучное. Единственная настоящая игрушка, которая у нее когда-либо была? Память о сестре или подруге? Она не рассказывает. А тени молчат. К концу лета ветер приносит с промзоны другой звук – не гудок-спасение, а нарастающий, разрывающий уши скрежет метала, тормозящего по металлу. Звук без источника, похожий на тот, что раздаётся по ночам на сортировочных станциях, но только в десятки раз громче и сильнее. Когда он приближается, Эхо замирает. Уши прижимаются к голове пытаясь хотя бы чуточку ослабить его. Уже и так неглубокое дыхание сбивается. Только что непрерывный мир распадается на мгновения, становясь дискретным, необратимо теряя память о себе между микросекундами отсчётов. Солнечный свет меркнет на несколько оттенков. Она знает — это не поезд. И он не везет. Он - забирает. Не тела. Не души. Он выскребает по крупицам память, ощущения, само желание быть. Как ветер уносит листья с одинокого дерева, как песок годами точит камень. Он – Тень, скользящая по рельсам, длинная и бесформенная пустота, всасывающая в себя тепло, цвета, отзвуки прошлого, всё. Трава вянет на его пути, воздух тяжелеет. Под заплатой на подоле проступает влажное пятно. В такие мгновения Эхо сжимается в комок, обхватив голову руками и что-то шепча. Беззвучную молитву, предостережение? Или строфы детского стихотворения, единственное, что сохранилось в памяти, ещё устояло перед этой медленной, но неумолимой эрозией и держит её как якорь? Над низко вибрирующими шпалами летит сбивающийся стих. Делая неровные паузы ясный голос, упрямо устремляется ввысь, спотыкается, но каждый раз начинает с начала: …раз котёнок самый белый самый… самый два котёнок … … котёнок самый умный а четыре … Где-то там частный сектор встречается с многоэтажками создавая новые смыслы. На склоне холма сплелись гаражи и уютная жилая улочка, а между ними заросшая травой вытянутая игровая площадка. За гаражами слышно никогда не спящую загруженную магистраль, а над всем этим возвышаются вышки ЛЭП, держащие на вытянутых руках высоковольтные нити судьбы. Именно на этой заросшей площадке, между гаражей и жилых домов, ее видят чаще всего. Если очень повезёт – не мельком. Она сидит на заржавевших качелях, никогда не знавших ремонта. Но даже они не скрипнут – слишком легка и невесома их ноша. Мимо идут люди. Редко-редко случается, что маленькая ладошка укажет в её сторону: «Смотри, мам, девочка с ушками». Даже потерявшиеся было веснушки ярко проступают на обветренной переносице. Пока рука Полудницы робко поднимается помахать, уже слышится ответ, он всегда один: «Там никого нет, не выдумывай!» Рука опускается, только чуть бледнее лицо, чуть темнее мех на ушах. После этого она долго стоит посреди поляны, лицом к магистрали – как волновод, соединяющий гул невидимых машин и тишину двориков за спиной. Подолгу смотрит в одну точку – на облезающую краску на деревянной скамейке, где рядом ползёт муравей, на разбитую бутылку, рассыпающую на солнце блестящих «зайчиков», на равнодушное облако, плывущее в вышине. Она – дыхание это места, его пульс. Точка сборки.

Нерожденный

Посреди города, сразу на двух берегах усталой реки, сдавленной каменными набережными, уже много лет стоит остов. Недостроенный торговый или деловой центр. Каркасы из ребристого металла, некогда алые, теперь ржаво-бурые, как кости умершего колосса, тянутся друг к другу с противоположных сторон, пронзают небо под беспорядочными углами, но никогда не встретятся, прикованные к своим основаниям. Голые этажи зияют провалами в никуда. Башенный кран, гигантский журавль с перебитым крылом, замер в вечном падении, его стрела нацелена в пустоту, в середину заиленной заводи. Там застоялась лишенная естественного тока зеленоватая, заросшая водорослями вода, бессмысленно отражающая клочья облаков и рваные тени ферм – мертвое зеркало пустого неба. Влажный воздух застыл. Пахнет не просто ржавчиной, а окислившимися амбициями, пылью несбывшегося. Ветер тоже чувствует это, пробираясь сквозь лабиринт балок и пустых проемов несостоявшихся окон. Когда его скорость совпадает с собственной частотой конструкций, возникает низкий, протяжный гул – почти инфразвук, будто металл вспоминает, каково это – расширяться от жара или скулить от холода, а его заклёпки начинают ныть как режущиеся зубы. Случается, что где-то высоко с оглушительным лязгом отваливается и падает в глубины реки кусок обшивки – распад формы всегда следует за распадом смысла. Очень редко, в этих пределах несостоявшегося завтра, возникает она - внизу, у кромки еле текущей воды. Металлические рёбра в призрачной высоте не привлекают её. Шагает босиком по влажному песку, потрёпанные сандалии аккуратно оставлены недалеко, среди острых обломков бетона и битого кирпича. От лёгких шагов не остаётся ни ямки, ни вмятины, медленно заполняющейся темно-зелёной жидкостью. Серо-голубое пятнышко почти теряется на фоне ржавых конструкций и воды, отражающей небо. Острые, рыжеватые уши поворачиваются, улавливая скрип металла на ветру, разочарованный крик чайки, рокот струй из коллекторов выше по течению. Знает ли она, что здесь хотели воздвигнуть? Чувствует ли тяжесть обманутых надежд, впаянную в ржавеющие балки этого монумента неудач? Не так и важно, если Эхо – единственная, кто может услышать металлический плач. Невольный свидетель того, как грандиозное превратилось в руины еще до рождения.

Друзья

Над миром кипящего асфальта и выцветших стен есть плоскость, где заканчивается вертикаль. Сквозь темный, пропахший пылью и старой краской колодец лестничной клетки, где воздух стоит столбом - на самый верх. Крыша девятиэтажки. Высота меняет все. Гул магистрали внизу становится ровным, далеким шумом океана. Желтые трехэтажки кажутся игрушечными, промзона – лоскутным одеялом из ржавых крыш и серых корпусов. Школа с пустым стадионом – аккуратная коробочка в зеленой рамке. Рельсы – как тонкие серебристые проволочки на электрической схеме. И бесконечное, безразличное небо, приводящее всё к одному знаменателю. За массивным блоком лифтовой раскаленный рубероид, испещренный заплатами и трещинами, пахнет густой смолой. Ржавые вентиляционные короба медленно и глубоко дышат горячим воздухом. Лес антенн тихо поет – тонкий, высокий, почти не слышный внизу тысячеголосый хор. Подвернув сарафан, она сидит вытянув ноги, спиной к нагретым плитам. Ее взгляд скользит по шершавой поверхности крыши, по трещинам в тёмной мастике, по пожелтевшему обрывку газеты, застрявшему в стыке, где из всего текста осталось лишь «…ропала…». Ремешок на сандалии отрывается окончательно. На самом краю парапета, там, где когда-то было ограждение - только пятки ещё стоят на плите, подошвы уже парят над пустотой, касаясь лишь восходящих потоков раскаленного воздуха. Как из другого мира доносятся редкие обрывки детского смеха из невидимого двора. Глаза привычно находят полуразрушенную арку, заросли лопухов у путей, крепость-заброшку... С этой высоты ее мир похож на диораму - цельный, законченный и бесконечно далекий. Маленькая вселенная в оправе из бетона и ржавой арматуры - протяни руку и возьми, а она… Закинув назад голову смотрит не мигая на солнце, будто задавая вопрос. А дышится на крыше по-иному. Ветер здесь – настоящий, несет запахи далекой магистрали, влаги от реки, даже дымок чьего-то далекого костра. Он свистит в антеннах, гудит в трубах, будто соскучившись играет с соломинками в спутанных каштановых волосах, норовит сорвать шляпку за спиной, пока вытянутая ладонь, широко расставив пальцы, наконец не приласкает его. Чуткие треугольные уши ловят лишь далекий крик птицы над промзоной да звон антенн на самом пределе слышимости. Отсутствие ответа – тоже в какой-то мере ответ. Спустя несколько минут на крыше остаётся только расшалившийся ветер. В вышине медленно ползёт самолёт, беззвучно отмеряя расстояние белой рулеткой.

По расписанию

На выезде из города, там, где редеющая промзона уступает степи, а асфальт окончательно сдается под натиском репейника и трещин, стоит конечная остановка. Синий знак на столбе, покосившаяся будка из мутного плексигласа, исцарапанного до матовости. Внутри – неразличимая реклама несбыточного: «ТЦ Крылья, скоро откр…» и выцветшее, полуоторванное расписание давно отмененного маршрута №3. "С.Котяки - Поликлиника - Вокзал". Здесь не останавливается ничего, кроме разве что времени. Пустая урна, проржавела насквозь и больше не принимает дары. Внутри скамейка. Деревянные брусья, собравшие на себе десятки слоёв краски, выцвели и выгорели, а теперь шелушатся ими. Рядом – иссохший пыльный куст сирени и детский рисунок мелом: треугольник – платье, руки-ноги – палочки, кружок – голова и… два треугольных ушка на ней. Довершает картинку голубоватая стекляшка рядом. А за остановкой, в глухом бетонном кармане стоит старый Икарус. Когда-то ярко-жёлтый, теперь песочно-пыльный. Нет ни окон, ни номеров, ни маршрутной таблички. Со спущенными шинами, разбитыми фарами, склонившийся набок без одной пары колёс - похож на уродливого бродячего кота. Он устал за свою короткую долгую жизнь на улице и в последний раз устроился отдохнуть на солнце. Опустился на голый асфальт, подобрал под себя покалеченные лапы. Он уже забыл, когда последний раз ел, забыл, когда протянутая рука дарила ласку, а не боль, забыл и всё плохое, что было. В блаженной неге закрылся единственный помутневший янтарный глаз. Зазубренные остатки отмороженных этой зимой ушей наконец согрелись. Пройдёт час-другой, и солнце уйдёт с этого места, открыв для него дверь в бесконечное лето. А сейчас он счастлив – самозабвенно мурлычет Пустоте, отдавая всю накопленную за годы любовь к этому миру, которая не пригодилась никому. Не забирать же её с собой… Пррр-пррр… Сквозь пустые рамы льётся ослепительный свет. Изрезанные коричневые сиденья, из которых торчит жёлтая пена. Белые поручни, светлая отделка салона, хрустящие осколки сталинита стёкол на полу. Слабый запах машины, видевшей за свою жизнь больше километров, чем «Аполлон». Пыль висит в воздухе, мельчайшие частицы сверкают яркими стробами, кружась на месте. Солнечные лучи упали на сиденья и застыли внутри в горячем молчании. Она заходит через открытую дверь, осматривается. Находит взглядом билетную кассу, держась за поручень идёт к ней. Он слишком высокий - приходится встать на цыпочки. Рулончик билетов давно закончился, прозрачный колпак треснул, внутри нет ни единой монетки. Но привычный ритуал неизменен: крутит ручку выдачи, порывшись в кармане сарафана достаёт желтый одуванчик и оставляет его сверху, не первый и не последний. Затем держась за спинки сидений проходит в конец салона и, сложив руки на исцарапанных коленках, устраивается на единственном целом месте – высоко «на колесе» у окна, где нет теней. Некому объявить: «Осторожно! Двери закрываются». Минуты бегут, складываясь в мозаику часов. 13:00 В щель между сиденьями завалилась маленькая пружинка от ручки. 14:00 Полудница знает, что она там, касается пружинки, но не достаёт её. 15:00 Столбы света медленно ползут, переводя стрелки теней. 16:00 Это единственное движение. 17:00 Когда длинная тень касается сиденья, Эхо встаёт и касаясь поручней идёт к дверям. В 17:35 на остановке снова пусто.

***

Но этот мир есть лишь пока солнце в зените. Времени некогда ждать. Когда светило склоняется к горизонту, зажигая его, мир Полуденного Ничто начинает переставать быть. Тени, такие резкие и контрастные в мареве полдня, вытягиваются, сливаются, превращая знакомые закоулки в подозрительные тоннели. Очертания домов искажаются, приобретая чужие, угрожающие силуэты. Воздух, еще теплый от дневного пекла, теряет свою звенящую, дрожащую плотность, наполняясь иными запахами – влажной землей, остывающим металлом, чем-то чуждым, просыпающимся в глубинах трещин и подвалов. Тишина вечера – не та звонкая, наполненная светом пустота полдня. Она густая, настороженная, полная незримого движения на самом краю зрения. Каждый шорох в кустах лопуха, каждый скрип покосившейся доски звучит теперь как предостережение. То, что днем было просто проёмом в ржавом забором или провалом окна, теперь кажется ловушкой. Внутри поселяется холодок – ощущение множества невидимых глаз, следящих из сгущающихся сумерек. Эхо исчезает первой. Не растворяясь постепенно, а словно гаснущий луч на кирпичной стене – резко, окончательно, лишь только первая удлинившаяся тень касается её сандалии. Один миг она ещё есть. И следующий – будто выключили из розетки. Ее мир жаркого вечного летнего безвременья не выдерживает натиска ночи. Схлопывается, как мыльный пузырь, унося с собой запахи нагретой пыли, полыни и шепот одуванчиков. Остается только город – вроде всё тот же, но вдруг ставший чужим, неуютным, лишенным своей тайной души. В остывающем воздухе висит ощущение чего-то утраченного, как запах травы после дождя, прежде чем и его унесёт ночной ветер. Полуденное Ничто закончилось. До следующего зенита.