deeper

      Гостиничный номер наполнен тишиной, когда Бэкхён возвращается в него. Дверь за ним закрывается с тихим стуком, и секундой позже он тяжело вздыхает.       Он устал.       Безумно сильно. Три страны менее, чем за неделю, действительно сказались на его физическом состоянии.       Он моргает по инерции. Его тело трясется, будто тревога разгоняется вместе с его кровью, заставляя температуру тут же подскакивать.       Кровать квин-сайз так и не застелена с момента, как он проснулся днём перед концертом; простыни точно смотрели на него с осуждением, явно догадываясь, что Бэкхён не планирует ложиться спать в ближайшее время. И он даже не позволяет себе задуматься об этом, делая пару шагов, чтобы пересечь маленький коридор, как его резко обхватывают поперек талии две руки.       Два тяжелых и горячих выдоха сорвались почти одновременно: один — теряется в воздухе, а второй — мягко трогает нежную кожу на затылке. Большие ладони машинально опускаются на низ живота Бёна, играясь с подолом белой футболки, и на тонкую шею осыпаются влажные поцелуи. Мужчина чувствовал, что его сердцебиение учащается, а всё его тело сейчас находится в большей безопасности, чем в последние несколько недель. Он просто отдался своему партнёру, позволяя делать то, что тот хочет, как тот любит. Мощные руки наконец-то избавляют хрупкое тело от футболки, и поясницу тут же начинают массировать узловатые пальцы, пока Бэкхён не склоняется над кроватью. Пальцы же продолжают массировать, играться с кожей, мягко поглаживать, на что вокалист вздыхает и изгибается на простынях, стараясь вести себя тише, пусть если никто его и не услышит.       Парень вновь ловит себя на мысли, что моргает по инерции, не осознавая, когда тёплое дыхание обжигает его ушную раковину, а два кончика пальца аккуратно припускают резинку нижнего белья. На Бэкхёне хоть и были джинсы, но те спустились до бёдер, едва ли делая его одетым. Фанаты любят подобный стиль, а человек за его спиной всегда и с особым энтузиазмом повторял, что это выглядит невероятно, когда его можно легко раздеть, когда одежды на нём едва, чисто для формальности.       И дыхание Бёна глухо затерялось в простынях, стоило глубокому баритону раздаться в ушах, распаляя душу и тело изнутри.       — Ты сегодня хорошо постарался, — голосом растекались комплименты, сладкие и ободряющие, в разрез с которыми чужие ладони возбужденно избавляли тело парня от одежды, предварительно вжикнув молнией на джинсах. — Правда, любимый. Твой голос… — раздался рык, а Бэкхён только сейчас ловит себя на мысли, что даже не в силах поднять взгляд, когда одно из его бёдер сжимают. Он закусывает губу, сглатывая не то слюну, не то стон, хотя отчёта своим действиям не отдаёт, даже таким незначительным — он просто не может управлять своим телом, — невероятный.       Бэкхён мягко гудит, оглядываясь налево, где изголовье кровати и подушка. Чужие ладони всё так же стискивают нежную кожу на бёдрах, находясь в опасной близости от паха. Бёна резко одолевает желание съязвить, он хочет дразниться, вредничать, быть сучкой, но его хватает только на вопрос:       — Неужели?       Басистый смешок раздаётся где-то позади, а после к его спине прижимаются тёплой грудью; две ладони хватают тонкие запястья и тянут к спинке кровати, пока Бён не изгибается подобно кошке, удовлетворенно выдыхая, чувствуя как расслабляются его мышцы.       — Ты не обращаешь внимание на их взгляды, любовь моя. Ты смотришь на них и видишь их любовь, но не замечаешь того, что я, — голос замолкает на секунду, чтобы поцеловать юношу в щёку, просто беглое, но уверенное прикосновение губ. Поцелуи медленно переходят на шею, касаются местечка за ушком, на затылок, кромку волос, осыпаются возле глаз. — Ты не замечаешь, насколько все загипнотизированы, потеряны в твоём голосе. Он может приказать им встать на колени, и они сделали бы это, даже не осознавая это, — пусть и говорили нежно, тепло, но сам монолог содержал лишь пошлость, что заставляло Бэкхёна чувствовать себя в ловушке.       Но ему недостаточно.       — Как ты? — ласково спрашивает он, но достаточно уверенно.       Всем телом его пригвождают к кровати, преграждая любые движения. Бён уверен, что перестал дышать в этот момент.       — Как я?       Теперь прекратил дышать тот, кто за спиной. Пробирающий бас звучит чуть насмешливо, однако Бэкхён давно научился улавливать любые, в том числе и опасливые, нотки в чужом тоне голоса, чувствовать угрозу, спрятанную за усмешками и ухмылками, как сейчас.       Ладони отпустили запястья Бёна и тут же перехватили его талию, вжимая в кровать, пока юноша полностью не упал телом на неё; его колени едва касались края белоснежного одеяла. Тёплое дыхание, опаляющее его ушко, всё ещё ровное, спокойное, в контраст которому руки жадно исследовали его, сминая Бэкхёна как игрушку.       — Тогда, любовь моя, скажи, кто сейчас прижат к кровати?       — Я, — голос сорвался на шепот.       — А кто умолял меня подождать его здесь, потому что скучал по мне… и по моему члену?       — Я.       Его шею грубо сжимают, приподнимая, чтобы взгляд парня уткнулся в окно, где отражались их тела, в другом конце комнаты.       Чанёль смотрел на него тем же взглядом, который возникает каждый раз, когда Бэкхён носит его одежду, когда он звонит и соблазняет так, что Чанёль посреди ночи срывается в аэропорт, лишь бы поскорее выебать его.       А глаза Бэкхёна, кажется, отвечают почти так же, с тем же взглядом, который кричит о том, что он хочет быть жёстко взятым, что он отчаянно нуждается в любви, нуждается быть собственностью Чанёля, из-за чего он беспечно, безрассудно, но без колебаний оставляет дубликат ключей на ресепшене, предупреждая персонал, что его должен забрать высокий мужчина, когда самого Бёна не будет в номере.       В мгновение ока его разворачивают и целуют прежде, чем спина касается кровати. Губы Чанёля такие же мягкие, но настойчивые, какими были в тот день перед отъездом Бэкхёна в Бразилию. Он целует его так, будто скорее умрёт, чем отпустит: их языки играют во рту Бэкхёна, и всё звучит таким влажным, что ему самому становится стыдно.       Но даже в этом стыде, даже когда тонкая нить страха — страха быть застигнутым, страха, что это может быть последний раз, когда он видит своего любовника таким — обвивает голову, он не может не возбудиться, чувствуя себя полностью захваченным. Его руки обвивают шею Чанёля, а ноги сгибаются, чтобы обхватить его талию. Руки, которые раздевали его, теперь оставляют отметины, сжимая каждую частичку кожи и мышц — от бёдер и ягодиц до талии и груди. Каждый сантиметр тела, который Чанёль когда-то украсил собственническими следами, вновь помечен, будто тело Бэкхёна забыло, что он чей-то любовник, чья-то игрушка.       Между ними больше, чем возбуждение и отчаяние, когда Чанёль заставляет парня раздвинуть ноги ещё шире — ему необходимо поцеловать свою сучку. Больше, чем физическое влечение, когда он уже машинально запрокидывает голову, разрешая своему возлюбленному вести. То, как дрожат бёдра в руках Пака, как он трахает рот Бэкхёна своим языком или как тот путается в волосах Пака своими пальчиками, чтобы была возможность хвататься за что-нибудь, пока его ротик насилуют так, что стоны становятся хриплыми, будто они болезненные, — намного больше.       В каждом движении Чанёля чувствуется собственничество и ненасытность — он отступил, чтобы снять ремень и расстегнуть джинсы, освобождая от тисков возбужденный член. В Бэкхёне же откликается некая одомашненность, покорность, когда он вытягивает запястья, хотя Пак его даже не просил, да и не думал о связывании. Они смотрят друг на друга так, будто думают об одном и том же — о том последнем разе, когда Бэкхён позволил ему почти публично заявить о своих правах, надев костюм Чанёля. Идея принадлежала самому Бэку, но именно Пак одевал его — и раздевал, и снова одевал — прежде чем отпустить на съемки. И сейчас младший задумывается: если уж фанаты смогли догадаться, что на нём была одежда Чанёля, то могут ли они вообще предположить, что Пак звонит ему по фейстайму просто понаблюдать как Бён готовится к выступлению? А после ещё раз посреди ночи, чтобы подрочить на миленький макияж и развратные стоны?       И всё же он понимает, что они никогда не смогут раскрыться, пусть и хочется заявить всем. Он хочет, чтобы люди смотрели на Бэкхёна и знали — ночью Чанёль драл его. Хочет, чтобы люди, видя слегка прихрамывающего старшего в аэропорту, сразу представляли Пака, грубо трахающего его до тех пор, пока простыни не окажутся на полу, насилующего его рот так, что слёзы будут застилать всё лицо.       Чтобы люди видели очередные образы Бэкхёна и понимали, что именно Чанёль выбрал эту одежду; чтобы представляли, как Пак будит парня по утрам с готовым завтраком, а после помогает принять душ.       — Любовь моя, именно я довёл тебя до такого состояния, так что и мне тебя собирать по кусочкам.       А после сладко целует и с тяжёлым сердцем отпускает в аэропорт.       Потому что между ними больше, чем страсть, физическое влечение, одержимость и любовь, когда Бэкхён кончает, так и не притронувшись к себе — как и всегда, — только от головки члена, которой Чанёль таранит его простату. Между ними больше, чем это всё — стоны, властные прикосновения и царапины на спине и талии Пака во время оргазма.       Между ними доверие.       Доверие в каждом уголке этой комнаты. В согласии Чанёля полететь следом в Берлин, чтобы провести ещё одну ночь вместе, потому что они слишком истосковались. В нежелании загонять Бэкхёна в угол, потому он и велел менеджеру забрать ключ и только потом отдать ему — лишь бы избавить того от лишнего напряжения. Доверие даже в том, что Бён, закрыв глаза, позволяет делать с собой всё, что заблагорассудиться, будучи заполненным чужим членом.       Неважно, что видят люди или же что они могут увидеть, потому что Бэкхён знает, что их отношения построены не на грубом сексе или одежде, которую они делят, когда находятся на расстоянии, ведь только это помогает; они построены на взаимных любви и доверии, которые зародились ещё с юношества, когда они толком не понимали свои чувства, и становились крепче, несмотря на контракты, адвокатов и директоров, пытающихся разлучить их.       Просто если Чанёль решит отправиться на край света, Бэкхён пойдет за ним. А если Бэкхёну станет мало целого мира, Чанёль всегда будет единственным, в чём он будет нуждаться.