Highwayman

Blame it on the goose

Got you feeling loose

Blame it on the 'tron

Got you in the zone

 Blame it on the a-a-alcohol

              

***

      Холодные капли резали лицо на огромной скорости, приводили в чувство, исчезая резкими брызгами под колесными парами, оставались на осях и размазывались по стеклам. Карманный револьвер скользил, большой палец с трудом удерживался на спусковом крючке, слезы Зеницу мешались с водой и их моментально сбивало порывами ветра, тело мелко подрагивало в темноте, пока единственный ядовитый источник света из разбитого окна поезда освещал зажатую фигуру. Агацума стоял в дверях тамбура и целился в пустоту.  —Не стреляй, не вздумай стрелять!— Танджиро взвыл, одновременно пытаясь нашарить онемевшей ладонью маузер, но пальцы не поддались, отдаляя единственную возможность спастись и уберечь напарника от участи уголовника. Так не должно было случиться.  Тело Камадо тряпичной куклой осело в вагоне, он потерял слишком много крови.  Защитить, оградить, поменять местами их проклятые судьбы, на кой черт Танджиро было тащить сюда неприглядного воришку, с копной выгоревших волос ядерно-желтого цвета и жизнью полного аутсайдера, без возможности влиться в какой-никакой, но хотя бы преступный коллектив? Это его трагедия, но не трагедия их обоих, не постановка в театре драмы и балета с заранее определенным концом. Это чертова реальность, такая холодная, что горячая жидкость, струящаяся по живому телу, сейчас казалась Танджиро ледяной океанической субстанцией, но никак не его собственной кровью. В нос бил нарастающий запах безнадежности, кажется, Камадо вогнал себе в пальцы несколько заноз и сорвал голос. Вещи, которые кажутся столь незначительными в сравнении с тем, как он загубил жизнь обыкновенного подростка, действительно поверил в сбыточность его желаний, в схожесть их жизненный путей, в вероятность общего будущего, без слез и постоянного бегства от самих себя.  —Зеницу! Зеницу, я справлюсь сам! Беги внутрь, беги и встретишь остальных на Фенчерч-Стрит! Ты не должен этого делать, ясно?! Выбрось велодог и беги, я смогу прикрыть! Я— —НЕТ! ЭТО НЕПРАВДА! — резкий возглас Агацумы, до этого плотно сохранявшего молчание, позволил застывшие на долгое время движения Камадо воспроизвестись разом, он даже почти встал на ноги, только неуклюже завалился набок, опираясь о транспортную тару.  —Это ложь! Ты грязный лжец, Танджиро! В твоем барабане точно меньше половины патронов, а все остальное… — взгляд Зеницу был скрыт за челкой, грязь на щеках осталась кривыми разводами, они не смывались бушующим ливнем. —Все остальное осталось в десятках километров, еще при этом тупом замесе с ночными стражами! Остались! Остались и…Ты прекрасно об этом знаешь! — слова, полные горечи, не оставляли Камадо выбора, но придавали каких-то сверхъестественных сил, он чувствовал, слышал и почти дотрагивался до огромного сгустка слабости, хранившегося сейчас в Агацуме. Он не хотел.  —Ты знаешь, что врешь мне сейчас! — крики блондина срывались на тихие возгласы, ему не хватало воздуха, под зажмуренными до боли веками уже перестали мелькать светлые узоры — осознаешь, что не выберешься живым, ты обрекаешь себя на смерть!  — оружие Зеницу было направлено напрямую в третьего участника сцены, одного из легавых, осевшего сейчас прямо напротив, во входе в тамбур со стороны соседнего вагона, собиравшего содранными коленями остатки надежды на жизнь. Знал бы он, насколько тяжело дастся этот выбор им обоим, выбил бы предательский револьвер из рук никудышного палача и прекратил бы развернувшийся душераздирающий пейзаж раз и навсегда. —Если это твой выбор, Танджиро, то я убью его! Я прикончу его сам, клянусь! — послышался короткий всхлип, заглушенный визгом рельсов — Я не буду сожалеть, не буду отворачиваться от себя, не стану упиваться своей чистотой, да мне до фонаря на свою невинность, если это спасет кого-то близкого мне! Плевать, если я убью человека и стану настоящим преступником, слышишь?!  —Плевать тебе! Тебе, но не мне! — рука Камадо вытянулась с характерным щелчком взведенного курка и встретилась с встревоженными абрикосовыми радужками парня, явно не успевшего отойти от недавней исповеди. Танджиро вытянулся в полный рост и поправил копполу, теперь это больше походило на дуэль.   —Ну давай же, беги! Видишь, нет необходимости в подобной жертвенности, я же сказал, справлюсь сам! Ты всего лишь мелкий карманник, в прямом смысле перебежавший мне дорогу, когда мы с парнями пытались обчистить банковскую ячейку одного вельможи в Барклайс, тебе ли не знать?! — Камадо мельком перевел дух и сглотнул тоску — прекрати вести себя так, будто умнее всех вокруг, да ты даже открывать затворную раму без году неделя научился! Нет смысла тебе оставаться, ты погибнешь, если промедлишь, ты не герой, Агацума, очнись, это действительность, а не дешевые фантазии, в которых ты привык обитать! Это поле боя, а не сценка в колыбельнях! — Боль в сердце почти оглушала, когда Камадо рассмотрел полное разочарование, застывшее на лице блондина. Он намеренно отдалял дурного компаньона, спускал с языка скверну, чтобы тот сделал выбор в свою пользу, но даже самому прославленному мафиози Лондона тягостно было бы выдержать взгляд разбившегося где-то в чужой душе шанса. По телу мелкой дорожкой вновь прокатилась дрожь, следовало разобраться с решением Агацумы как можно быстрее, силы стреляться еще оставались, нет…было достаточно много воли, чтобы сымитировать остаток этих самых сил, ради успешного побега напарника. Камадо ощущал все риски для своей скорой гибели, догадывался о немыслимых беспокойствах, посещавших чужую голову. Сбеги Зеницу сейчас: оставит безоружного, но зарекавшегося в обратном Танджиро, с целой группой констеблей, запертых в четвертом вагоне.  Просто смешно. Он ведь Танджиро Камадо. Он в считанные секунды избавлялся от стрелянных гильз, а в следующий миг уже оснащал железными, горячими шариками десятки людей, без единого промаха, с нечувствительным взглядом человекоубийцы. Сводил в могилу всякого, кто даже поверхностно мог послужить помехой успешности дела банды. Он не встанет на сентиментальности, но где найти в себе достаточно жестокости, чтобы заставить Агацуму силой? Они уже выбрали, кто друг другу, далеко не чужие люди, но теперь этот выбор служил помехой.  —Хватит с меня…Хватит с меня этого притворства! Я прекрасно слышу, что ты несешь вздор сейчас! — общий шум прикрыл понимание того, что блондин взвел свой курок — Я не убегу, Камадо! Я сделал выбор, черт возьми! Я совершу это сейчас!  Конечности Танджиро, до этого с трудом держащие своего владельца, воспряли духом и неуклюже засеменили сами собой, когда он перемахивал через полицейского, все также смирно сидящего в отверстии перехода между вагонами.  Происходящее роилось перед глазами, Камадо в несколько неуклюжих прыжков преодолел автосцепку и развернувшуюся под ним дорожную пропасть.  Прогремел выстрел, небо взорвалось вспышкой неудавшегося стрелка, Танджиро грубо обхватил Агацуму за шелковый шарф, отведя второй рукой чужую вооруженную кисть вверх, резко поменяв их позиции. Зеницу расстрелял небо. Человек позади них все еще оставался жив.  Камадо впервые за целую вечность почувствовал, как свежий воздух проникает в легкие, но не разрывает стенки, не переполняет до краев, только удобно обволакивает. Успел.  —Придурок! Как ты, блять, не понимаешь!? Убьешь его и попрощаешься с нормальной жизнью раз и навсегда! Это не игрушки! То, через что мне пришлось пройти, через какие дебри я выбрался к свету, да я бы последнее отдал, чтобы освободиться от оков этой ебаной преступности! Это низина, откуда не выбраться, не удрать с ворованным портмоне! — Камадо дотронулся носом до чужого, будто замыленного в горести лица и тихо выдохнул. Агацума подрагивал, трясся у него в руках, не вымолвил ни слова, не дал понять ничего о степени его потрясения. Глаза защипало, эмоции не находили себе места, теснились между ребрами, грозились вырваться наружу.  —Все будет хорошо, ясно?! Я застрелю его сам, тебе не придется марать руки! Если так хочется меня защищать, то отдашь мне все свои револьверные, с ним впридачу. — Танджиро ослабил мертвую хватку, Зеницу безвольно пошатнулся и уткнулся лбом в родное плечо, почти выпустил оружие, но Камадо вовремя перехватил ослабшую ладонь. Легко сказать, когда привык напяливать тонну ярлыков и перекладывать ответственность на себя. Прямо Агнец Божий, только  наобещать — не значит застраховать до предела. Это дело привычки: бросаться в огонь и в воду ради благополучия другого, выпуская из виду себя. Прикрывать задницу немощного, когда у самого кровь носом и голова кругом. Это бесчестье для преступника, но выход для неприкаянного ласкового сердца Танджиро. —Я не оставлю тебя, слышишь?…—Агацума притих, его существование выдавал запах рыдания, который утихал в такт с неровным дыханием Камадо.  Стало тихо, только звучание поезда и шуршание дождя нарушало воцарившуюся на несколько ничтожных мгновений идиллию, снова хотелось оторваться от реальности, уйти в себя, но мельтешившее позади тело выбило только образовавшуюся почву из-под ног. —СДОХНИТЕ УЖЕ, ТУПОРЫЛЫЕ УБЛЮДКИ — легавый утырок, до этого сидевший смирно, захлопнул лбом барабан, по-видимому, воспользовался моментом их немого понимания, двое бандитов оказались на прицеле у стража правопорядка, вжатые друг в друга.  Лицо Камадо сморщилось одновременно с молниеносным движением к кобуре, он не отреагировал сразу, потерял драгоценные секунды, как можно было оставить без внимания основного недруга, да еще и с оружием под рукой?! Чувствительность снова вгрызлась в его мозг, заставила забыть обо всем. Только что пытался вытащить Агацуму из романтической истории про них двоих, а в итоге сам оказался там же.  Ноготь неуклюже зацепился за револьвер, Танджиро не ощутил звука, должно быть, выстрел уже был, но с какой стороны? Мышцы руки напряглись, Камадо внезапно вспомнил, что его подстрелили. Пуля уже должна была рассечь воздух. —СДОХНИТЕ!