Первая симпатия

**Часть 1: Очки, Деревня и Поиски Себя (Детство - 15 лет)** Площадка. Новая, блестящая, даже лучше, чем городские. Для нашей деревни – событие. А для меня, двенадцатилетней Мирай, жившей напротив, – окно в мир. Мир, который я видела… ну, как могла. Зрение подводило с детства, но я еще не знала, что это серьезно. Просто думала: все немного размыто, как в старом кино. Я знала всех в деревне. По именам? Не всегда. Но в лицо – да. Была тенью на обочине их игр: смугленькая, с торчащими зубками (уж сколько мама водила к стоматологу!), вечно в простых штанах и футболке, волосы – тугой хвост или быстрый «крабик». Никакого макияжа, бег – не мое. Зато наблюдала. Особенно за *ним*. Имиль. Тоже в очках, но таких… взрослых. Он первым заговорил со мной у новой горки. – Эй, ты же напротив живешь? – спросил он как-то, поправляя очки. – Видела, кто вчера качели сломал? Сердце ёкнуло. *Видела? Ну, силуэты какие-то…* – Не-а, – солгала я, смотря куда-то мимо его плеча. – Я рано легла. Потом он стал появляться чаще. И я вычисляла, когда он выйдет, чтобы «случайно» оказаться у калитки в тот же момент. Мы говорили о школе (он учился в городе), о младших братьях (у обоих были ровесники-младшенькие, и мы даже ходили в одну группу садика!), о глупостях. Было… легко. Пока не пришла *она*. Карина, вечная заводная болтушка, привела с собой пару других ребят. Кто-то ушел, кто-то остался. Мы с Имилем стояли чуть в стороне, обсуждая новый трюк на турнике. Карина вдруг фыркнула, указывая на нас пальцем: – Ой, вы что, парочка тут? Ай-яй, Имиль, не стесняйся! Мир остановился. Я резко повернулась к Имилю, глаза широко раскрыты. *Парочка? Мы? Он что, думает…? О боже, он краснеет? Или мне кажется?* Внутри все перевернулось. Страх, стыд, паника. Надо было что-то сказать! Быстро! Чтобы все поняли – нет, ничего такого! – Да что ты! – вырвалось у меня громче, чем нужно. Голос дрожал. – Имилю же Аиша нравится! Вот кому пара! Красавица же! Я махнула рукой в сторону Аиши, которая как раз подходила. Та замерла, нахмурившись. – Мирай, ну что ты несёшь? – Аиша фыркнула, но краска залила ее щеки. Имиль смотрел на меня как на инопланетянина. *Он ей правда нравится?* – пронеслось в голове. И тут же, как ножом: *А мне… он? Да. Нравится. Идиотка! Что наделала!* С этого дня я, как заведенная, начала их «сводить». Говорила Имилю: «Аиша сегодня такая красивая!», шептала Аише: «Имиль на тебя все время смотрит!». Было невыносимо больно и глупо. Общение с Имилем и Аишей скукожилось и умерло. А Карину я мысленно проклинала. *Могла бы дружить… а она…* Прошло около месяца. Боль еще ныла, но надо было жить. Я переключилась на младших пацанов. Особенно на Иделя, брата Имиля. Он редко выходил, но был чертовски красив, хоть и на три года младше. Мы болтали иногда. Пока не пришли его «друзья» – два подтелка с вечными похабными шуточками. Увидев меня рядом с Иделем, они захихикали. – О, Идель, небось пидофилкой обзавелся? – фыркнул один. – Мирай-извращенка! Мелких домогается! – добавил другой, скривив губы. Кровь отхлынула от лица. *Что? Я?!* – Да вы что! Мы просто разговариваем! – попыталась я защититься, но голос предательски дрожал. – Ага, разговариваем, – передразнил первый. – Тили-тили тесто, жених и невеста! Смех их резал уши. Идель лишь потупился. Эта клевета, эти мерзкие слова преследовали меня потом *года два*. Я отмывалась взглядами, избегала младших мальчишек, чувствуя на себе колючие взгляды и шепот: «Пидофилка…» Спасение пришло неожиданно – Арсен. Знакомый с пеленок, пухлый паренек моего возраста, которого все дразнили «А, толстый, выйдешь? Ну, Арсен!» Из-за сложной фамилии его кличка стала «Балтика». Чтобы отбить любые сплетни о нас, я пустила слух: – Мы с Арсеном – троюродные! Брат и сестра! Так что все свататели – мимо! Арсен лишь хмыкнул: – Ну да, сестренка. Только вот пинки твои какие-то братские слишком. – Он потер локоть после моего «дружеского» толчка. Он был подлецом – мог подставить, соврать, стырить последнюю конфету. Но он был *мой* подлец. Единственный, кто не боялся со мной общаться открыто. Мы могли часами сидеть на заборе, болтая ни о чем, или я гоняла его за гадости. Он понимал мои колкости, я – его вечное недовольство миром. Потом я нашла свой «клан» – ватагу пацанов от 4 до 14 лет. Я их сдружила, организовывала игры. Конечно, некоторые сторонились «девчонки», но многие приняли. И, конечно, стоило кому-то из них слишком часто со мной болтать или играть, как тут же раздавалось: – О, Сережа, ты с Мирай парочка? Тили-тили тесто! – Вася, невесту присмотрел? Сначала я злилась, потом смирилась. К четырнадцати я поняла: для этих малышей я – первая симпатия, объект для неловких экспериментов. Если кто-то из них начинал за мной тихонько ходить, смотреть большими глазами, я не отталкивала. *Ну нравлюсь и нравлюсь. Пройдет.* Я могла потрепать его по волосам: – Красавчик сегодня. Или просто болтать с ним чуть больше, чем с другими. Это длилось пару дней, неделю… Пока друзья не начинали дразнить того же Сережу: «Тили-тили тесто! Жених и невеста!» Краска стыда заливала лицо мальчишки, он опускал глаза и отдалялся. Навсегда. И я оставалась одна. Снова. Но в том же году случилось чудо – подруги! Не просто знакомые девчонки, а настоящие! Яна – высокая, стильная красотка в 11 лет; Дания – маленькая, умная коротышка в очках, как будущий профессор; и Мадина – моя бойкая десятилетняя родственница. Мы гуляли! Смеялись до слез! Ходили в лес за ягодами, болтали о всяком. И мои сестры – Сабрина (11), Софа (4) и крошка Румия (1.5) – стали чаще выходить со мной. Казалось, жизнь налаживается. Я даже забывала о своей «некрасивости». А потом приехали они. Вильдан, тринадцать лет, старый друг детства, и его брат Ильнур, вечный приставуча. Вильдан получил кличку «Козел» за упрямый чуб, Ильнур – «Козлик». И началось… – Мирай и Козел! Сидели на крылечке! – орали ребята, когда мы просто разговаривали о старых временах. – Жених и невеста! – вторили им девчонки. Я сопротивлялась. *Нет! Мы просто друзья!* И тайком поглядывала на Ивиля, симпатичного пацана лет десяти, который иногда гулял с нашей разросшейся компанией (тут были и братья Яны и Дании – Айнур и Айнар, и Велена – подруга с колючим характером, и Дина, шестнадцатилетняя «нянька»). Ивилю, казалось, я тоже нравилась… пока ему не стало скучно. Он стал все реже приходить. – Да бросьте, – отмахивалась я от сватаний, – мне вот Айнур больше нравится! Он пусечка! – Айнур краснел до корней волос. «Козлы» уехали. Через пару дней, сидя в тоске (Ивиль почти не появлялся), я вдруг вспомнила: Вильдан даже не попрощался. Злость и обида подтолкнули. Я написала ему в соцсети: *«Привет. Что не попрощался? Невежливо как-то.»* Сразу же удалила сообщение у себя. *Не увидит. Ладно.* Но он увидел. И ответил. Через три дня. Как раз после того, как Ивиль, наконец вышедший погулять, выслушал мое нервное признание у импровизированного костерка («Ты мне нравишься»), мило пообщался… а на следующий день нашел меня одну и сказал грубо, глядя куда-то мимо: – Отстань, Мирай. Ты не в моем вкусе. И вообще, ты странная. А потом пошел с Веленой и… с тем самым Иделем, чьи друзья травили меня. Боль была острой и жгучей. И когда в тот же день пришел ответ Вильдана, я, вся еще дрожа от унижения, написала: *«Ладно. Давай попробуем. Только на расстоянии – это же сложно.»* *Зачем?* – билось во мне. *Не нравится он мне!* Но было так одиноко. Хотелось хоть какой-то соломинки. В тот же вечер я гуляла только с Яной и Софой. Шли вдоль речки. Я, еще под впечатлением дня, выпалила: – Я… вроде как с Вильданом теперь. Ну, типа встречаемся. На расстоянии. Яна посмотрела на меня, ее красивые глаза стали серьезными. – Мирай… а он тебе правда нравится? Этот… Козел? Вопрос застал врасплох. Честность вырвалась сама: – Пока нет. И тут Яна… прыгнула на меня! Схватила за плечи, игриво прижала к стволу старой ивы у воды. В ее глазах смешинки, но… мне показалось, что глубже есть что-то еще. Печаль? Грусть? – Я – Вильдан! – провозгласила она, пародируя его голос. – Ты мне нравишься! Что ты сделаешь? Сердце бешено заколотилось. Шутка? Да. Но этот взгляд… *Она? Мне? Нет, не может… Но если…* Бездумно, на волне боли от отказа Ивиля, жажды хоть какой-то искренности, я сделала то, о чем потом жалела годами. Я резко наклонилась и поцеловала Яну. В губы. Коротко, неловко. Яна замерла. Глаза стали огромными, весь игривый блеск исчез, сменившись шоком. Она не оттолкнула сразу, но было ясно – это не игра. Я отпрянула, пытаясь спасти ситуацию шуткой, голос дрожал: – Вот… ты мне тоже нравишься, Козел… Ян? Яна ничего не сказала. Она просто развернулась и пошла прочь. Быстро. Молча. Я, держа за руку сонную Софу, пошла следом, зовя: – Ян! Я же пошутила! Ян, подожди! Она не обернулась. Ни тогда, ни на следующий день. Никогда. Наши пути разошлись. Мадина вскоре уехала, Дания, лучшая подруга Яны, тоже перестала со мной общаться. Моя девичья дружба рассыпалась в прах за один вечер. С Вильданом я «встречалась» весь учебный год. Переписка. Его сообщения: «Скучаю», «Ты особенная», «Когда увидимся?». Мои: «Привет», «Учусь», «ОК». *Ничего. Не чувствую ничего. Зачем я это сделала?* Это было еще одним грузом вины. Пятнадцать лет. Май. Экзамены. И наконец-то – очки! Мир врезался в глаза четкими, яркими краями. *Боже, как же я раньше-то жила? Трава зеленая, листья на деревьях – каждый!* На дне рождения Яны (я не пошла, конечно) я набралась смелости и написала Вильдану: *«Все. Надоело. Мы не пара. Удачи.»* И удалила его. *Козел, который все порушил. Игрался со мной на расстоянии.* Освобождение. Но горькое. Пора было думать о поступлении в педколледж. Я зарылась в книги. **Часть 2: Колледж, Воспоминания и Горе (15-16 лет)** **Первый курс колледжа пролетел. Я стала отличницей. ОГЭ – четверки, сессии – пятерки. Очки открыли мне не только мир, но и знания.** *Студенческая библиотека в понедельник утром пахла старым деревом, пылью и кофе из автомата в коридоре. Мирай устроилась в своем любимом углу у окна, пытаясь вникнуть в теорию коммуникации. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, упал на страницу, заставил пылинки танцевать в воздухе. И почему-то этот луч, эта пыль... перенесли ее не в теорию, а далеко назад. В душный школьный кабинет, на самую последнюю парту.* *Школа. Для Мирай это слово до сих пор ассоциировалось не столько с учебой, сколько с постоянным, тихим напряжением. Как щит, который нужно было держать перед собой каждое утро. Щит против насмешливых взглядов, шепотков за спиной про ее "консервы" на зубах (брекеты казались тогда вселенской катастрофой) и про то, что она "бука". И главный щит – молчание. Говорить – значит привлекать внимание, рисковать быть осмеянной. Проще слиться со стеной, с серой краской парты.* *Ее мир был размытым. Блики на доске, плывущие буквы в учебнике, напряженное вглядывание в тетрадь соседа. Очки... очки она получила поздно, только в выпускном классе. До этого – постоянная борьба с нечеткой реальностью. Ее главным "окном" в мир урока был почерк соседа по парте. Игоря.* *Игорь. Высокий. С таким... *присутствием*. Он входил в класс – и воздух словно сжимался вокруг него, наполняясь его смехом, шутками, которые он бросал через весь ряд. Он был как яркая вспышка в ее сером мире. Не объект вожделения – она тогда и слов таких не знала. Скорее, объект эстетического наблюдения. В долгие минуты скуки, глядя украдкой в его сторону, пока он что-то чертил в тетради или перешептывался с кем-то спереди, у нее в голове крутился один странный, навязчивый вопрос: "А кто же тут самый... красивый?" И после долгих внутренних дебатов, сравнений, ответ приходил сам собой: "Наверное, Игорь." Не потому что она влюбилась. Просто его черты лица, его уверенность, его манера двигаться – все это складывалось в некий гармоничный образ, приятный глазу. Как красивая открытка.* *Они сидели вместе. На самой последней парте. Ее личный ад и... ее маленький рай. Ад – потому что сзади ничего не было, только стена, и чувствовала себя загнанной. Рай – потому что рядом был *он*. Его тепло, его запах дешевого геля для волос, его громкий шепот, смешивающий учителя. И его почерк. Боже, его почерк! Какие-то закорючки, прыгающие строчки. Для ее и без того плохих глаз это была головоломка. Но альтернативы не было. Доска – просто светлое пятно. Учебник на коленях – размытые строки. Оставалось одно: тихо, почти не дыша, списывать у него. Вылавливать знакомые контуры букв, строить догадки.* *Однажды она особенно долго вглядывалась в его каракули, пытаясь разобрать условие задачи. И вдруг услышала его голос, тихий, удивленный, прямо над ухом:* *"Ты чо, не видишь?"* *Она вздрогнула, почувствовала, как кровь ударила в лицо. Готова была провалиться сквозь парту. Кивнула, не поднимая глаз, сжимая ручку так, что пальцы побелели.* *Он не засмеялся. Не сказал ничего обидного. Просто посидел секунду, задумавшись. А на следующий день случилось невероятное. Классная руководительница вдруг объявила: "Мирай, собери вещи, пересядь на первую парту, к Свете. Игорь попросил, говорит, тебе не видно."* *Весь класс обернулся. Мирай почувствовала на себе десятки глаз. Игорь где-то сзади негромко что-то сказал, и кто-то хихикнул. Она собрала свои потрепанные тетради, пенал, не глядя ни на кого, и поплыла к первой парте. Мысли путались, но одна пробилась ярче других, с горькой иронией: *"Блииин... Ну все. Каникулы кончились. Теперь уж точно не увижу ни красивого личика, ни брутального мальчика рядом."* Потому что Игорь был слишком высокий. Ему самому запрещали сидеть впереди – он загораживал обзор. Теперь между ними была целая вселенная парт, спин, повернутых голов. Он исчез из ее маленького, размытого, но такого важного поля зрения.* *На первой парте было... легче. Физически. Доска стала четче, голос учителя – громче. Но мир как будто потускнел, потерял тот единственный яркий блик. Она ловила себя на том, что машинально оборачивается назад, туда, на последнюю парту, ища знакомый силуэт. Но видела только спины других. Иногда доносился его смех – и она вздрагивала, как от далекого грома.* *Остальная школа прошла в привычном режиме выживания. Насмешки случались – то про очки, которые она наконец-то надела (хоть и стеснялась их ужасно), то про брекеты, то просто потому, что она была тихая, "странная". Она училась не обижаться. Вернее, обида горела где-то глубоко внутри, но она не давала ей выйти наружу. Улыбнуться сквозь пластинку на зубах, промолчать, сделать вид, что не расслышала. Тактика минимальных потерь.* *Выпускной... Он прошел как в тумане. Никаких слез, признаний, поцелуев под луной. Просто общий шум в актовом зале, неловкие фотографии, куда ее поставили с краю, и ощущение огромного облегчения. Она стояла в стороне, сжимая в руках свой скромный букет, наблюдая, как Игорь, окруженный друзьями и девчонками, смеется, обнимает всех подряд. Их взгляды не встретились. Не было никакого "прощай", никакого "спасибо за все". Просто... разошлись. Как лучи фонариков в разные концы темного поля. Кто-куда.* *Мирай моргнула, отгоняя нахлынувшие образы. Солнечный луч на странице учебника по теории коммуникации казался теперь слишком ярким. Она поправила очки – современные, легкие, стильные, совсем не те первые, неуклюжие "консервы". Пальцы машинально коснулись ровных зубов – брекеты давно сняты, оставив лишь привычку иногда проводить по ним языком.* *Прошлое. Просто прошлое. Один из многих неловких, порой болезненных, но уже давно пережитых эпизодов. Игорь... Красивый мальчик с последней парты. Человек, который однажды совершил для нее неожиданно добрый поступок, нечаянно лишив ее маленького ежедневного удовольствия. Ни больше, ни меньше. Никаких невысказанных чувств, никакого скрытого смысла. Просто страница из старого, потрепанного школьного альбома, которую иногда листает память под лучами пыльного солнца в библиотеке. Мирай вздохнула, вернула себя в настоящее, в теорию коммуникации, и перелистнула страницу.* Впереди была лекция, а после – чай с новой соседкой по общежитию, которая не знала и никогда не узнает про брекеты, размытую доску и красивого мальчика по имени Игорь. **А потом случилось страшное.** В начале марта, за пару недель до своего третьего дня рождения, погибла Румия. Моя самая младшая, самая любимая сестренка. Солнышко. Она опрокинула на себя кипящий чайник… Боль была всепоглощающей, черной. Дом погрузился в тишину страдания. Единственный лучик – младший братик Даниль, ему еще не было года. Его смех был каплей воды в пустыне горя. Дом… мы почти достроили пристрой, начатый, когда мне было четырнадцать. Теперь он красовался – новый, просторный. Красота. Которая была не нужна. Потому что не было в ней Руминого смеха. Я с одиннадцати смотрела аниме, теперь погрузилась в яой и юри мангу с головой. Телефон стал убежищем от реальности. *Там чувства простые. Там боль красивая. Там есть счастье.* **Часть 3: Лето Надежды и Диниль (16 лет)** Началось лето. Шестнадцать лет. Очки на носу. Зубки все еще проблемные, но уже не так страшно. Волосы – все тот же практичный хвост. Грусть по Румии была теперь не острым ножом, а тихой, ноющей тенью, сопровождавшей каждый день. Но жизнь, упрямая и настойчивая, брала свое. Дом наполнялся утренней суетой. Мама, с темными кругами под глазами, но с привычной решимостью, будила всех на огород. Мирай, привычно собрав волосы в тугой хвост, натянув старые удобные штаны и футболку, шла следом. Работа на земле стала лекарством. Жаркое солнце пекло спину, земля липла к рукам, но в этом простом, физическом труде было что-то очищающее. Прополка грядок с клубникой, полив огурцов из тяжелой лейки, сбор первых ягод смородины – ритмичные действия не требовали мыслей, только присутствия. Сестренки, Сабрина и Софа, помогали как могли, их звонкие голоса, смешиваясь с пением птиц и жужжанием шмелей, постепенно вытесняли гнетущую тишину. А Даниль, подраставший с каждым днем, сидел в тени яблони в своем стульчике, хлопал в ладоши и лепетал что-то неразборчивое, заставляя Мирай невольно улыбаться. Его смех, такой беззаботный и звонкий, был капелькой живой воды в иссохшей почве их горя. Дни текли размеренно: огород, обед, послеобеденный отдых в прохладе дома под мерное жужжание вентилятора, вечерние прогулки. Мирай часто бродила одна по знакомым тропинкам, вдоль речки, к старому мосту, слушая стрекот кузнечиков и наблюдая, как солнце, садясь, окрашивает небо в невероятные оттенки розового и золотого. Телефон с мангой по-прежнему был убежищем, но теперь она чаще просто слушала музыку, глядя в бескрайнее небо, чувствуя, как тяжелый камень в груди понемногу становится легче. Иногда к ней присоединялся Арсен. Они могли молча сидеть на заборе, наблюдая за деревенской жизнью, или он, кряхтя, таскал для нее тяжелые ведра с водой на огород, получая за это «братский» толчок в плечо и ее колкую, но добрую шутку. **Площадка и Мяч: Фон Деревенского Лета** И почти каждый вечер жизнь деревни стекалась к площадке. Не к самой горке или качелям, а к импровизированному футбольному полю, раскинувшемуся прямо перед ней. Пацаны всех возрастов, от семилетних сорванцов до крепких пятнадцатилетних парней, с азартом гоняли мяч. Воротами служили снятые с велосипедов колеса или просто брошенные на землю куртки. Гвалт стоял неимоверный: крики, споры о голе, смех, топот ног по пыльной земле. Мирай приходила туда почти всегда. Не играть – бег был не для нее, особенно в вечных мягких тапочках, от которых потом «пальцы болеть будут». Она садилась где-нибудь на краю, на скамейке или прямо на траве, в тени раскидистой березы. Иногда с книгой или телефоном, но чаще просто наблюдала. За стремительными перемещениями игроков, за горящими глазами, за детской серьезностью, с которой они относились к этой ежевечерней битве. Она была своим человеком на обочине этого мужского царства. Иногда подходила поболтать с «вратарями», заступавшими на вахту у велосипедных ворот. Ее не прогоняли, даже иногда звали присоединиться – но она лишь отмахивалась с улыбкой: «Вы что, с ума сошли? Я ж в тапках!» И все смеялись. Среди этой разношерстной ватаги выделялся Диниль. Тринадцать лет, крепкий для своего возраста, подвижный, с упорным блеском в глазах во время атаки. Он был тут каждый вечер, один из самых азартных и шустрых. Мирай знала его давно – через его старшую сестру, свою ровесницу. Раньше это были редкие встречи, мимолетные «приветы». Но этим летом что-то изменилось. Сначала она просто отмечала про себя, как он ловко ведет мяч, как горячится, если проигрывают. Потом заметила его взгляды, бросаемые в ее сторону между эпизодами игры. А потом он стал делать это: пинать мяч так, чтобы он катился сзади прямо к ее ногам. Она, не вставая, отпинывала его обратно в поле. Сначала случайно, потом все чаще. Тактильный лед между ними начал таять. Когда основная толпа игроков, уставшая и вспотевшая, расходилась по домам ужинать, компания редела. Оставались самые стойкие или те, кому просто не хотелось идти домой. Вот тогда начинались разговоры. Мальчишки подходили ближе, садились рядом с Мирай на траву. Темы были самыми разными: как прошел день на речке, кто видел новую тачку в деревне, споры о футбольных клубах, обсуждение последнего просмотренного аниме или блокбастера. Мирай с удовольствием включалась, подкидывая дровишек в огонь споров, специально заводила разговоры про яой и юри мангу, от чего мальчишки корчились и краснели, но слушали с жадным любопытством. Иногда мяч снова пускался в ход, но уже без прежнего азарта – пинали его лениво, попутно отпуская «взрослые» шуточки, хихикая и поглядывая на Мирай – единственную девчонку в их вечернем кругу. Она реагировала спокойно, с легкой иронией – привыкла за долгие годы к деревенскому «сватовству» и подколкам. Шутки стихали, стоило появиться ее младшим сестренкам; Мирай одним взглядом давала понять: при детях – не комильфо. Диниль в эти вечерние посиделки стал явно выделяться. Он садился ближе всех. Мог неожиданно плюхнуться к ней на колени, смотря прямо в лицо своими темными глазами, или «случайно» задеть рукой, поправляя волосы. Для Мирай это было знакомо – ее часто с кем-нибудь «сводили» в компании, даже если парень был младше. Она давно выработала иммунитет: ей было все равно, пока тот, с кем ее «сводили», не начинал явно показывать интерес *сам*, один на один. А интерес мальчишек, как она не раз убеждалась, был мимолетным – первой симпатией, быстро забываемой под давлением друзей или просто сменой настроения. Она принимала внимание как приятный, но несерьезный комплимент лета. Диниль же показывал свой интерес все явственнее, и Мирай не отталкивала его – ей нравилось его энергия, его открытый взгляд, да и он был... очень симпатичным. Но в глубине души она ждала момента, когда он, смутившись или поддавшись на подколки друзей, отступит, как это бывало всегда. Пока же она просто позволяла себе наслаждаться этим легким, ни к чему не обязывающим флиртом под шум вечерней деревни и писк комаров. **Вечерняя Встреча: Признание** К концу июля их вечерние посиделки на траве у площадки стали почти ритуалом, а связь между Мирай и Динилем приобрела какую-то особую, едва уловимую плотность. Однажды, после особенно жаркого дня, проведенного в огороде, Мирай почувствовала потребность побыть одной. Настроение было ровным, но немного отрешенным. Лицо бесстрастное, мысли где-то далеко. Она вышла из дома и неспешно пошла по знакомой дорожке, ведущей к дальним огородам и старому сараю. Воздух был теплым и густым, наполненным ароматом нагретой земли и скошенного сена. Сумерки сгущались, окрашивая все в сизые тона. На повороте у высокой изгороди она почти столкнулась с Динилем. Он возвращался, судя по гитаре за спиной, с репетиции (матери или сестры). Увидев ее, он резко остановился, лицо осветилось. Он не дал ей пройти мимо, окликнув: – Мирай! Куда? – спросил он, делая шаг навстречу, стараясь говорить спокойно, но в голосе слышалась легкая взволнованность. – Так... гуляю. Душно. А ты с репетиции? – ответила она, замедляя шаг. – Угу. – Он перекинул ремень гитары через плечо. – Может... вместе? – предложил он, уже догоняя ее и стараясь идти в ногу. Мирай сразу поняла. Не по словам, а по тому, как он смотрел – пристально, чуть исподлобья, с какой-то новой серьезностью. По его чуть скованной, но решительной походке рядом. Сегодня вечер будет другим. Обычно мальчишки хранили молчание о своих чувствах, пока их друзья не выкрикивали это на весь двор, пристыдив, и тогда все забывалось, как неловкий сон. Но сейчас Диниль был с ней *один*. На пустынной дороге, в сгущающихся сумерках. И он явно *сам* что-то задумал. Они пошли дальше. Разговор поначалу был обычным: о духоте, о том, как прошел день, о том, что скоро Мирай снова уедет в город, в колледж. Диниль слушал, кивал, поддакивал, но чувствовалось, что его мысли витают где-то в другом месте, он копил смелость. Вместо того чтобы идти к огородам, он ненавязчиво свернул в знакомый тихий уголок за старым, покосившимся сараем, где их точно никто не увидит и не услышит. Там росла высокая трава, пахло полынью и старым деревом. Наступила неловкая пауза. Диниль встал прямо перед ней. Он встал на цыпочки (чтобы быть чуть ближе к ее росту?), глубоко вдохнул, словно ныряя, и выпалил, глядя куда-то мимо ее плеча, в темнеющую листву: – Ты... мне кажется... н-нравишься... Слова были простые, сбивчивые, вылетевшие одним духом. В них не было ни стыда, ни оглядки на возможных зрителей. Только чистое, смущенное, но от этого еще более искреннее признание. Мирай не задумываясь ни на секунду обняла его. Крепко, по-матерински, но с теплотой, которую давно не испытывала. Впервые за долгие годы мальчишка признался ей *сам*, открыто, глядя в глаза (пусть и мимо), ожидая только *ее* реакции. Сердце ее сжалось от неожиданной волны тепла и чего-то похожего на нежность. **Первая Близость и Обещание Будущего** Она слегка отступила, держа его за плечи, и посмотрела прямо в его темные, серьезные глаза, в которых отражался последний свет заката: – Мне... я старше, – сказала она тихо, почти шепотом, – Тебе не обидно?? Ты уверен??... Диниль, все еще в полуобъятиях, уткнулся лицом ей в грудь, как бы пряча смущение, но слова прозвучали удивительно четко и твердо: – Ну и что? Это... это моя первая любовь... – он запнулся, смутившись собственной смелости, но тут же добавил увереннее, поднимая голову: – ...и я хочу первые отношения. Ну... с тобой. Короче. Он снова спрятал лицо. Мирай почувствовала его неловкий жест, его попытку прижаться – он явно намекал на то, что было у него под щекой. Нежность смешалась с пониманием его подростковой растерянности. Она мягко опустилась на высокую, сухую траву и потянула его за собой. Он хотел сесть рядом, но она усадила его лицом к себе, коленями почти касаясь его коленей. – Хочешь потрогать? Я права? – спросила она прямо, без смущения, но и без вызова, скорее с материнской снисходительностью и готовностью объяснить. – Н-нееет... – пробормотал он, покраснев до корней волос и отводя взгляд, но его поза, его напряженность говорили об обратном. Мирай улыбнулась его наигранному, но милому отрицанию. Она взяла его руки – теплые, чуть потные от волнения. Сначала поднесла их к своим губам и нежно коснулась их тыльной стороны. Потом медленно опустила вниз, на свою грудь. Она была в тонкой стеганой кофте на молнии и майке без лифчика. Диниль почувствовал упругость и тепло под тканью. Его пальцы слегка дрогнули, но он не стал «лапать» или сжимать, лишь осторожно, почти с благоговением прикоснулся кончиками пальцев. Он понял ее молчаливый намек – не торопиться, не превращать этот момент в пошлость – и сдержал свой порыв. – Ты молодец, – сказала Мирай тихо, глядя ему в глаза, где смешались смущение, восторг и вопрос. – Сделаешь это после своего совершеннолетия. Обещаешь? И прежде чем он успел что-то ответить – кивнуть или пробормотать согласие – она мягко наклонила его назад, приподняла его лицо руками и поцеловала. Сначала в шею – легкий, пробный поцелуй, почувствовав, как под кожей бешено застучал его пульс. Потом ее губы коснулись уголка его рта, щеки... И наконец, их губы встретились. Поцелуй был долгим, нежным, неумелым, но бесконечно искренним. Мирай чувствовала, как бьется его сердце где-то совсем рядом, слышала его прерывистое дыхание. В этом поцелуе была вся его юная, пылкая первая любовь. Когда они разомкнулись, Диниль, запыхавшись, глядя на нее широко раскрытыми глазами, спросил: – А чувства... ты не сказала... Мирай тихо улыбнулась, глядя на его растерянное, счастливое лицо, на котором уже лежали вечерние тени. – Люблю, – сказала она просто, без пафоса. – С того дня на площадке, когда ты так лихо обвел двух защитников и забил... Ты отлично играешь в футбол, Диниль. Он сидел молча, переваривая ее слова, ее признание. Потом неуверенно, словно боясь спугнуть только что родившееся чудо, спросил: – А что дальше??... Мирай встала, отряхивая траву со штанов, и помогла подняться ему. Она поправила его растрепанные от ее рук волосы. – А дальше, – сказала она твердо, беря его за руку, – мы подождем нашего возраста. Ты подрастешь, я доучусь... – Она сделала паузу, глядя куда-то в темнеющую даль, потом посмотрела ему в глаза: – И тогда, надеюсь, станем счастливы. По-настоящему. Она крепко сжала его руку и повела обратно, к огонькам домов. Проводила своего «мелкого парнишку» почти до самого крыльца его дома. На прощание она строго, но с теплотой и новой, нежной ноткой в голосе добавила: – И не гуляй по ночам один. Спокойной ночи, Диниль. Она повернулась и пошла к себе, в наступившую темноту. На губах еще ощущалось сладкое, чуть солоноватое послевкусие его поцелуя. И в груди, поверх привычной грусти и скепсиса, теплилось незнакомое до сих пор чувство – тихая, осторожная надежда. Надежда на то, что *эта* первая любовь мальчишки, встреченная в тишине летнего вечера после долгой бури, может стать не мимолетным увлечением, а чем-то гораздо большим. Чем-то настоящим. Для них обоих.