В палате было холодно

      В палате было холодно. Она замёрзла под тонким белым покрывалом. Противная тряска мешала заснуть, а за окном уже серело.       Ничего, с рассветом теплее станет.       Липкое, тошнотворное чувство закралось при мысли, что так придётся встречать ещё много рассветов. В пустой белой комнате, где чисто, но холодно, где всё пропахло запахом лекарств и хлорки — больницей одним словом.       Должно быть, впервые в жизни ей стало так одиноко и страшно. Хотелось даже заплакать под тяжестью белого холодного одиночества. Хотелось горячего чая и шерстяных носков. Хотелось тяжёлого пахучего пледа. Хотелось солнца и тёплого воздуха с весточками от цветущей акации. Хотелось просто с кем-то поговорить, в глаза заглянуть, улыбку увидеть. Кажется, ерунда. Но просто жизненно необходимая.       Она понимала, что не увидит своих ребят, скорее всего, до выписки. Они нужны там, за стеной Роза. У них слишком много работы. Это она по какой-то странной причине оказалась здесь, в именитой больнице Стохеса, хотя должна была бы лежать в обычном военном госпитале Троста. Голова болела от бесконечных мыслей. Помнится, накануне вечером медсестра что-то говорила про сотрясение. И как её угораздило? Столько лет службы, столько вылазок и сражений, и она ведь практически всегда отделывалась парой царапин! А тут вдруг обычная зачистка территории от обычных титанов закончилась открытым переломом с сотрясением.       Нога ныла страшно. Чуть ниже колена подпекала. Всё тело болело так, что невозможно было пошевелиться без болезненного вздоха. Как будто через мясорубку пропустили. Руки все порезаны. На рёбрах гематома. На другой ноге колотая рана. И повязка на ней уже покраснела. Пора менять, но медсестра придёт ближе к семи.       Какая же мука…       Она усердно пыталась вспомнить, как оказалась здесь. В воспалённой голове с трудом прорисовывались воспоминания: ливень, темнеет, лошадь устала, фырчит и ржёт раздражённо, но её подгоняют, зелёный плащ трепыхается от резких порывов ветра; большое светлое здание с высокими колоннами, в окнах горит жёлтым свет, какие-то люди в белом, встревоженные женские голоса, и один, такой знакомый и почти родной. Даже в бреду она запомнила эту фразу: «В лучшем виде! Лично проверю». Ни с кем не спутаешь. Капитан как всегда неповторим.       Что ж… Значит, хоть его можно будет увидеть рано или поздно. Он — человек слова, раз сказал, обязательно проверит. Да и выходит, он сам привёз её в Стохес. На этой мысли Аккерман запнулась. И вправду, сам, в ливень, на ночь глядя в Стохес… Даже слова подходящего не найдётся. Что вообще всё это значит? Зачем оно ему надо было? Отправил бы кого-то, как это положено командиру. Или в госпитале не умеют зашивать и шины накладывать? Зачем было загонять лошадь, чтобы привезти раненого солдата в Больницу Святого Сивона?       Вопрос без ответа.       Она удивлённо уставилась в пустую стену напротив. Потом на деревянную дверь, покрытую толстым слоем краски. Потом на собственные израненные руки. Она определённо попробует задать ему этот вопрос. Надо бы заснуть. Но действие морфина проходит, и боль, нарастая, затмевает собою всё. Её тяжело терпеть, но Аккерман старается.

■■■■■■■■■

      Наконец отпустило. Укол морфина как по волшебству изжил боль из тела и пустил по венам долгожданное расслабление. Ей удалось даже поспать, а когда она открыла глаза, за окном всё сияло в ярком солнечном свете, и по комнате тихо разбрелось тепло. Пока она спала, медсестра открыла форточку. Было слышно, как ветер шелестит листвой за окном. Она долго смотрела, как ей с улицы машет веткой старый большой клён, как воробьи и синицы прячутся от солнца в его пышной кроне.       — Да подождите же! А вдруг она ещё не проснулась! — звонко заголосила девушка за дверью.       Ей не ответили. Очевидно, просто прошли мимо и одарили красноречивым взглядом. Дверь тихонько скрипнула.       Капитан замер на пороге с оценивающим видом. Окинул взглядом комнату, тумбочку у кровати со стеклянным графином, лишь потом заглянул Аккерман в лицо. Выводы свои он, конечно, не озвучил, да и каждый из них понял другого без слов. Он увидел, что она, пусть и бледная, но лежит с кроткой улыбкой, значит ей уже немного лучше. А она рассмотрела за привычной каменной маской глубокие следы усталости. Он не подавал виду, но тяжёлая дорога и бессонная ночь (ему от силы удалось поспать часа три, и то неизвестно где) после зачистки дали о себе знать.       Она не знала, что и думать. Радоваться ли? Удивляться ли? Оба чувства перемешались на лице. Она была рада тому, что он пришёл. Впервые в жизни её сердце с отрадой трепыхалось в груди при виде капитана. Но разум тут же подливал масла в огонь — он ведь должен был вернуться к отряду, но почему-то пришёл этим утром, значит, ночь переночевал в Стохесе. Зачем? Как же это нелогично и непривычно.       — Тебе получше? — спросил Леви, медленно ступая вглубь комнаты.       Аккерман улыбнулась, открыто и искренне.       — Да, особенно под морфином.       — Шутишь. Это хорошо. Но сильно не увлекайся. Его долго колоть не будут.       — Вы неисправимы, капитан.       — Какой есть.       Он поставил на тумбочку плетённую корзинку со свежими яблоками, ароматным маковым рулетом и букетом полевых цветов. У Аккерман щёки налились румянцем. Слишком откровенным показался этот жест.       — Тебя уже покормили?       — Да. Овсянкой на молоке. Знаете, здесь вкусно кормят.       Она не смотрела на него. Взгляд приковался к корзинке.       Ночевал в Стохесе. Утром пошёл на рынок, чтобы всё это купить, и явился в больницу. Да что всё это значит?       Леви, не спрашивая, сел на край её кровати в ногах, засмотрелся на покачивающуюся ветку в окне.       — Вы очень устали, капитан.       — Нам не привыкать…       — Вы почти не спали из-за меня.       Он тянул с ответом, будто думал, будто взвешивал, что лучше сказать.       — Хочешь предложить лечь рядом? У тебя тут хорошо, тихо так.       И снова вогнал её в краску.       — Если договоритесь с медсестрами.       Он усмехнулся. Даже рассмеялся.       — Смотри, Аккерман, ловлю на слове.       Леви ухватился ладонью за шею и шумно вздохнул. А она молчала как рыбка, слова не лезли на язык, мысли перепутались, но было спокойно.       — Тебе как лучше будет, так или с соседкой по палате?       Она задумалась. А потом до неё дошло.       — Вы что, платите за моё лечение?       — Отвечаешь вопросом на вопрос, Аккерман.       — Но капитан…       — Так как?       Она вздохнула.       — А вы часто будете приходить?       Пришла её очередь крушить чужие мысли в щепки.       — При первой возможности.       Новый жест откровения. Смело и прямо. В его стиле.       И перед этим Аккерман оказалась безоружной. Уставилась на него широко распахнутыми глазами и с трудом заставила себя сказать:       — Тогда и не нужна никакая соседка.       Улыбка, скрытная, но лучистая, тронула его губы.       — Вот и отлично. Книжки будешь читать?       — Конечно.       — Хорошо. Попрошу, сегодня занесут. В следующий раз принесу письма от ребят. Они за тебя волнуются.

■■■■■■■■■

      Она ждала. Каждый день ждала его приезда. Медсёстры и лечащий врач — хрупкий седой дедушка в круглых очках — были добры, уделяли ей немало внимания, рассказывали каждый своё, но этому было не заменить разговоры с капитаном. Только тогда Аккерман поняла, что ей как будто становится нечем дышать без парочки острых фраз, перекинутых с ним.       Она уже выросла из того возраста, когда спорила с ним и упёрто доказывала свою правоту. Она перестала видеть в нём противного и наглого выскочку офицера, который регулярно применял свои варварские методы воспитания, в частности, к Эрену. Было дело… Когда-то считала его таким. А теперь самой себе хотелось дать подзатыльник за подобную дурь. Она многое пересмотрела в своей жизни, многое переосмыслила после всего случившегося. И поняла, что, пожалуй, капитан — единственный человек, который всегда брал на себя ответственность за неё и за её жизнь. Этим он её и зацепил, сильно, в самое уязвленное место.       Как и сказал капитан, к обеду мальчишка посыльный принёс с дюжину книг из лавки. Стоя на пороге палаты, он громко и с гордостью заявил: «Для госпожи Аккерман!» Напоследок широко улыбнулся, блеснул выбитым передним зубом и пожелал скорого выздоровления. Аккерман тогда ещё не знала, что впереди у неё не один месяц законного безделья, а когда узнала от медсестры, с горя схватила первую книгу из стопки и начала читать.       Книги он выбрал по своему усмотрению, и, очевидно, не прогадал. Аккерман увлекла история о человеке, который пытался придумать способ взмыть в небо подобно птицам, история длиною в жизнь. Изо дня в день она читала, поглядывала то в окно, за которым всё так же приветливо махал клён и алели черепичные крыши городских домов, то в коридор, где сновали медсёстры, кто с подносом, кто с баночками, кто в запачканом кровью фартучке после операции.       Капитан объявился через четыре дня. Вечером. И застал её за очень личным занятием. За окном пылал пожар заката, и Аккерман как завороженная смотрела в его зарево, а слова сами срывались с губ красивой песней:

Белым тополем, да по полям,

Быстрым соколом напополам

Синь порезана. И облаком

Укрывает степь, как молоком.

Тихим шелестом старых дубрав,

Сладким запахом пряных трав,

Теплым ласковым ветерком

Что-то шепчет степь перед сном…

Закат разливает медь,

Засыпай, засыпай моя степь.

Дышат чабрецом горы белые,

Тишина звенит децибелами.

Дикой яблоней и ковылем,

Ледяной рекой, пегим конем,

Затрещал сверчок - вроде около

Не найдешь его. От солнышка

Только розовой над горой,

Умирает день подсолнухом,

Склонив голову, зверобой,

Засыпает степь под луной.

Закат разливает медь,

Засыпай, засыпай моя степь.

Дышат чабрецом горы белые,

Тишина звенит децибелами.

      Он дослушал до конца, дождался, когда она наконец повернулась и, покраснев, уставилась на него до неприличия удивлённо.       — А ты красиво поёшь, Аккерман.       Улыбку он скрыть даже не старался. Аккерман окончательно растерялась, только и смогла пробурчать:       — Наверное.       — А я не слышал ни разу, чтобы ты пела с ребятами. Они обычно горланят у костра.       С ним снова была корзинка, из которой торчали уголки жёлтых конвертов.       — Меня редко тянет петь. Скучно просто стало. А тут вы пришли,— она неловко водила взглядом по дощатому полу и старалась на него не смотреть.       — Попалась с поличным?       — Выходит так… Капитан, а это правда, что мне здесь ещё месяца два лежать?       — Правда.       — И меня даже через месяц не переведут в госпиталь в Трост? Там-то ближе, ребята смогут приходить. И вам проще будет.       — В Тросте до тебя дела никому не будет. Там покалеченных хватает. Поэтому наслаждайся законным отпуском подальше от стен.       Она вздохнула с печальным согласием.       — Как вы сами?       — Как видишь. Дышу пока.       — Вообще-то, вы сегодня хорошо выглядите.       — А ты не очень. Всё такая же бледная. Как нога?       — У меня бледность наследственная. Не наговаривайте. А нога болит. Укол давно уже делали. Медсестра должна скоро прийти.       — А голова?       — Голова? Да уже не болит. Первые два дня плохо было. А у вас когда-то было сотрясение?       — Видимо, да. Только в Подземном городе больницы, считай, нет. Лечатся кто как может.       — Сегодня медсёстры целый день шептались про Подземный город. В газетах что-то про него написали.       — Тебе купить газету?       — Нет. Просто к слову. Мне куда больше нравится книги читать, что вы прислали. Спасибо.       — Какую сейчас читаешь?       — Сейчас «Духи времён». Уже прочитала «Манящую высь». Я бы тоже хотела так. Представляете, смотреть на мир так, как смотрят на него птицы, только нет никакого УПМ, ремней, балонов, ничто не пытается перетянуть или перерезать тебе конечность, ничто не тянет к земле.       Она пересказала историю изобретателя от начала до конца. Потом их беседу прервала медсестра, пришедшая делать укол.       — Письма в корзинке. Можешь передать ответные, так и быть, побуду почтальоном.

■■■■■■■■■

      Письма… Когда она в последний раз получала от кого-то письмо и писала ответ? Наверное, такого и не было. Все её близкие люди были рядом, и разлучала их только смерть. Эрен как всегда стал исключением, исчез, никому ничего не сказав, и за год так и не прислал весточки. Микаса нутром чувствовала: он жив. Разум подсказывал наиболее вероятный вариант — отправился в Марлию изучать врага. Как это на него похоже.       Каждый конверт она с детским благоговением вытаскивала из корзинки, раскрывала пахучую бумагу, водила по ней кончиками пальцев, очерчивая слова и строчки. Такие разные почерки, но у всех одно общее — отсутствие привычки. Ребята старались, писали аккуратно, и их скупулёзность виднелась в каждой букве, да только руки и пальцы ни у кого не привыкли писать. Перья они держали в руках очень редко, зато рукояти лезвий ложились в ладони как влитые.       Саша как всегда смотрела на всё заразительно светлыми глазами, просила не геройствовать ни в больнице ни впредь и засыпала вопросами о больничной еде. Конни писал, что переживает, что ужасается от того, что произошло, спрашивал за самочувствие, за больницу. Жан половину письма сокрушался о том, что с ней случилось, что её нет с ними теперь, что он очень скучает, потом началась очередь вопросов о самочувствии, и под конец — просьбы хорошо кушать, слушать врачей, не упрямствовать и поскорее возвращаться. Армин по своей проницательности хотел отвлечь её рассказами о всяких будничных делах (из-за этого его письмо оказалось длиннее всех), и ему удалось, лишь под конец он написал, что сильно за неё волнуется и надеется, что она восстановится и скоро к ним вернётся.       На последнем письме не было подписи. Отправитель не сомневался, что его узнают и так. Аккерман даже тихо засмеялась, представив вполне правдоподобную ситуацию, как капитан сидит за столом и хмурится, не может определиться, что написать, «Леви» — не для их статуса и характера отношений, «капитан» — слишком официально и серьёзно, тоже не подходит. В итоге плюнул на это дело, хотя в месте, где предполагалась подпись, осталась жирная клякса от пера.       Аккерман читала его письмо дольше всех, хотя оно было короче всех. Долго рассматривала строчки, слова, выведенные аккуратно и так же ювелирно, как он работает лезвием в бою.

Не часто мне приходится писать кому-то письма. Знаешь, Аккерман, у тебя странный талант рушить привычные уклады. Даже некому составить компанию за кружкой чая. Хотелось пару лишних нарядов тебе впаять за неосторожность и самоуверенность. Когда вернёшься, напомни мне об этом. И вообще-то за тобой должок. Чай кто за тебя будет пить? Имей ввиду, отработаешь.