Дыши. Я запишу.

      Тишина. Только лампочка над синтезатором отсвечивала тусклым янтарем, бросая дрожащие блики на сгорбленную спину Чана. Его пальцы нервно зарывались в волосах, дрожали от напряжения, будто пытались выдрать навязчивые мысли.       Слева клавиши. Справа остывший чай. А перед ним строчки, от которых уже неделю в горле стучал пульс, не давая покоя.       "Ты — мой допинг,        Ты — ломка."       Голос охрип, когда он пробормотал слова вслух. Как после долгого молчания. Или сдавленного крика, который так и не вырвался наружу. Организм будто знал, что это не просто песня. Это его признание.       Он не хотел писать такое. Слишком лично. Слишком обнаженно. Слишком о нем. Он был в каждом аккорде, каждом слове. Как вирус, поселившийся в клетках. Но пальцы сами находили нужные клавиши, наигрывая эту мелодию, лениво-сексуальную, притягивающую, как горячее дыхание обжигающее кожу губ. И каждый раз перед глазами вставал он. Растрепанный, с пухлыми, призывно приоткрытыми губами, с шеей, на которой так невыносимо хотелось оставить след. Хенджин как наваждение. Как вызов, который хочется принять, послав к черту осторожность и здравый смысл.       Стук в дверь разрезал тишину. Он вздрогнул, зная, кто это. Узнал его по шагам.       — Заходи, — пробормотал Чан, хотя был совсем не готов его видеть.       Дверь тут же приоткрылась и в дверном проеме появился Хенджин.       — Ты почему еще тут? — его голос звучал мягко, но с явным упреком, — половина третьего ночи, псих! Ты вообще спишь?       Хенджин прошел в студию. Каждый его шаг, что сокращал расстояние между ними, отзывался диким, горячим откликом. Чан чувствовал, как напрягаются все его мышцы, как кровь приливает к лицу, а сердце начинает стучать быстрее, чем ритм любой песни.       Мокрые волосы. Домашняя кофта, расстегнутая до пупка. Влажная после душа кожа. Аромат мыла, тела и чего-то еще, только его, Хенджина, от чего в животе начиналось нервное подёргивание. В полумраке его черты казались размытыми, мягкими, только взгляд выдавал напряжение. Привычное, но от этого не менее тревожное.       — Не могу, — ответил Чан, — пока не закончу, это будет меня грызть.       — Это то, что ты напевал сегодня? — Хенджин шагнул ближе. Остановился рядом, ткань рукава легко скользнула по запястью Чана, едва касаясь.       Его взгляд упал на экран. Губы шевельнулись, беззвучно повторяя строчки, прежде, чем медленно прочитать вслух:       — "Я слышу твои стоны даже в тишине... Я чувствую тебя на вдохе... Это не любовь — это что-то хуже..."       Чан не ответил. Он включил запись, и студия наполнилась тягучей мелодией, поверх которой легло дыхание Хенджина и его сбивчивый шепот, записанный украдкой. В сочетании с музыкой знакомые звуки приобрели новый, почти запретный смысл. Теперь они звучали грязно-откровенно, как стоны в полутьме, как прерывистое дыхание сплетенных тел. Личное, вынесенное на свет. Чан знал, что только он слышит Хенджина так. И теперь он будет слышать это всегда.       — Ты записывал... меня? — голос Хенджина прозвучал резко, но Чан уловил в нем едва заметную дрожь. Не любопытство, а что-то очень похожее на возбуждение, — ты совсем ебнулся?       Чан медленно поднял на него взгляд:       — Возможно.       — И почему... — Хенджин шагнул вперед, кофта распахнулась еще шире, — тебя на такое тянет, а, хен?       Чан не ответил. Он медленно поднялся, прошелся по студии. Три шага к окну, два обратно. Пальцы нервно постукивали по бедру в такт едва различимому ритму игравшей на фоне мелодии. Наконец он остановился напротив Хенджина, в глазах которого по-прежнему читалось знакомое напряжение. Темное и манящее, как омут.       — Вдохновение, — начал Чан и замолчал. В горле резко пересохло, — его много.       — Откуда? — Хенджин не сводил с него глаз.       Чан повернулся к синтезатору, провел пальцами по клавишам, не нажимая. Губы дрогнули, когда он снова посмотрел на Хенджина.       — Оно рядом. Каждый день. И оно чертовски... невозможно красивое.       — О ком ты? — голос Хенджина стал тише, едва различимым.       Чан сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними до минимума. Их взгляды встретились, зацепились.       — О тебе.       — Не надо так шутить... — начал Хенджин. Но голос его подвел, оборвался.       — Это не шутка. Каждое слово в ней, — он кивнул в сторону открытого ноутбука, — правда.       Чан видел, как дрогнул кадык у него на шее. Слышал, как участилось его дыхание. Хенджин понимал, что шуток тут нет. Никаких.       — В этих строчках... я?       — Ты во всех, — Чан подался вперед, сокращая последние сантиметры.       — И давно?       — Слишком.       Тишина. Густая, давящая. Пальцы Чана задрожали, когда он поднял руку и провел пальцами по ключице Хенджина. Острая кость под кожей, легкий пульс. Живой, теплый, только его.       — Скажешь “нет” и я уйду, — прошептал Чан, почти не своим голосом, — прямо сейчас.       — Не уходи… — Хенджин выдохнул, и это было единственным ответом.       Губы Чана впились в его шею не поцелуем, а укусом, оставляющим жгучий след. Он не целовал. Он метил. Хенджин резко откинул голову назад, подставляя горло его губам. Открывая. Приглашая.       — Черт... — хрипло выдохнул Хенджин, когда язык Чана коснулся чувствительного места за ухом. Его голос дрожал, как провода под напряжением. Пальцы вцепились в его волосы. То ли, чтобы оттолкнуть, то ли, чтобы прижать к себе сильнее.       Губы Чана нашли его рот, и Хенджин тут же ответил. Резко. С тем голодом, что копился слишком долго. Их языки сплелись, двигаясь в сумасшедшем, рваном ритме. Влажные, шумные поцелуи разносились по студии, дыхание сливалось в единый, прерывистый стон. Музыка дышала с ними в такт, заполняя собой каждый свободный сантиметр воздуха.       Чан целовал его, как будто это было не только в первый, но и в последний раз. Жадно. Так, словно уже занимался с ним сексом. Язык скользнул внутрь, двигаясь глубоко и требовательно, уже владея всем, что скрывалось внутри Хенджина. Руки скользнули под кофту. Грудь, ребра, соски... все на ощупь было до боли знакомо, хотя он и касался его впервые. Он шел по карте, которую знал наизусть, но только сейчас получил право пройтись по ней руками.       — Ты, — выдохнул Хенджин, с трудом отрываясь от его губ, — ты правда хочешь… меня?       — Я на тебя два года дрочу, Джинни, — голос Чана был хриплым от желания, — и ты еще сомневаешься, хочу ли я тебя?       Пауза. Долгая. И в эту секунду в глазах Хенджина разгорелось пламя. Эти слова выбили из Хенджина остатки сомнений. Его глаза закрылись, тело напряглось, налившись жаром. Хенджин проглотил рвущийся из груди стон и нетерпеливо стянул с него футболку, обнажая крепкий торс. Чан, на ощупь потянулся к молнии на кофте Хенджина, до конца расстегнул ее и стянул мягкую ткань с его плеч, касаясь горячей кожи. Под его ладонью колотилось сердце. Чужое, но до дрожи родное.       Он потянул Хенджина к дивану. Резко. Почти толкнул, заставляя лечь. Хенджин не сопротивлялся. Он лишь выгнулся в пояснице, позволяя стянуть с себя штаны. Одежда слетала с заминками, комками падая на пол. Чан прикусил мочку его уха, заставляя вздрогнуть и шумно втянуть воздух. Вкус кожи, смешавшийся с запахом геля для душа, создавал пьянящий аромат. Все было реальным, обжигающе горячим, сбивчивым, беспорядочным. Мир вокруг них сузился до этой небольшой студии и музыки, что звучала только для них двоих.       Гладкая кожа бёдер. Изгиб паха. Тонкие линии мышц. Чан впитывал взглядом каждую деталь, будто запоминая навсегда.       — Блядь... — выдохнул Чан, прижимаясь губами к животу Хенджина, оставляя дорожку из поцелуев ниже, — ты меня с ума сводишь…       Склонившись между его ног, Чан прильнул губами к внутренней стороне бедра. Кожа оказалась неожиданно нежной, почти бархатной. Такой маняще уязвимой. Скользнув выше, он не удержался и оставил на ней несколько красных отметин. Хенджин ахнул, но не оттолкнул. Он до побелевших пальцев сжал обивку дивана и сквозь прикрытые веки, наблюдал за ним.       — Я не смогу... — выдохнул Хенджин, — долго себя держать… не смогу…       — И не надо, — Чан лизнул головку его члена, чувствуя, что кожа там уже липкая от смазки, — зачем?       Язык скользнул по всей длине. Губы жадно сжались у основания, захватывая его так умело, словно он учился специально для Хёнджина. Глубже. Резче. Судорожно вздохнув, Чан взял его до самого предела. Почти захлебываясь. Задыхаясь. Но не останавливаясь. Он хотел, чтобы Хенджин не просто чувствовал его. Чан хотел, чтобы он сдался.       Хенджин застонал, его бедра дернулись навстречу, когда Чан добавил мощное движение языком, скользя вверх и вниз, имитируя толчки. Он чувствовал вкус Хенджина на языке. Сладкий, острый, возбуждающий. С каждым движением руки Хенджина сильнее впивались в его волосы, дергая, пытаясь притянуть ближе. Он чувствовал, как дрожит под его языком чувствительная головка, как Хенджин выгибается в ответ на каждый глубокий толчок. Каждое движение, каждая ласка горячего, влажного рта уводила Хенджина все дальше. Чан это видел, чувствовал и наслаждался этим.       Не доводя Хенджина до кульминации, он отстранился. Выдохнул. Протянул руку к ящику, нащупал банку смазки. Старую, с царапинами на крышке. Он хранил ее для таких ночей, когда сдерживаться было уже невыносимо. Хенджин наблюдал, как Чан медленно вскрывает ее, подцепив крышку большим пальцем. Его дыхание участилось. Стало резче. Глубже.       — Ты всегда держишь ее под рукой? — голос Хенджина звучал хрипло, но в глазах читался откровенный азарт, — и много таких, как я, тут бывало?       — Никого не было, — Чан размазал прохладную, чуть скользкую субстанцию между пальцами, наблюдая, как Хенджин сжимается от прикосновения, — я просто знал, что однажды не выдержу. Сломлюсь. Она ждала тебя.       Первый палец вошел легко. Слишком. Но тело под ним сразу напряглось. Чан почувствовал, как горячая внутренняя поверхность сжимается вокруг него. Почти сопротивляясь, но не отталкивая.       — Скажи, если больно, — он прижал ладонь к низу живота Хенджина, чувствуя, как мышцы там дергаются под его прикосновением.       — Нет уж… — голос Хенджина дрожал, — не дождешься…       Второй палец. Внутри стало горячо, влажно и тесно. Чан нащупал ту самую, чувствительную точку, и Хенджин дернулся, как от удара током, застонав так громко, что эхо отразилось от стен.       — Ммм... — он закинул руку за голову и Чан не удержался, впился зубами в выступающую кость ключицы. Оставил синяк. На память.       — Вот так?       — Да… Чан… Черт возьми…       Чан опустился на него, обхватив ладонями его горячее лицо. Дышал с ним одним воздухом, ощущая его тепло. Оттягивать неизбежное не было больше сил. И, дразняще медленно, Чан стал входить в его тело. И это не было просто сексом. Это было возвращением к себе. Слиянием. Обещанием. Ощущение внутри было настолько плотным, настолько правильным, что на секунду перехватило дыхание. Мир вокруг померк, осталась только эта сладкая, обжигающая теснота. Хенджин выгнулся, его ноги обвились вокруг его талии, словно взяв в плен. И Чан, почти застонал сам, чувствуя, как его тело инстинктивно вжимается глубже, жадно, до боли, желая стать частью Хенджина.       Тепло. Плотно. Влажно. До мурашек. Чан дышал в его губы, сдерживая стон. Почти рыча. Хенджин выгнулся под ним, едва слышно охнул. Пальцы вцепились в его спину, глубоко, до отметин.       — Ты... в порядке? — Чан прошептал это, чувствуя, как его собственный голос дрожит.       — Не останавливайся, — Хенджин приподнял бедра, принимая его глубже, — Чан… мне хорошо… правда…       Они двигались в странном, неровном ритме, то слишком медленно, то резко, на грани срыва, как будто оба не могли контролировать себя. Звук их тел был громким, влажным, совершенно неприличным. Чан чувствовал, как внутри Хенджина пульсирует, горячо сжимая его, и это сводило с ума. Это было слишком для него. Лучше, чем он мог представить.       Он толкался глубже. Еще. Пока не почувствовал, как прижался бедрами к телу Хенджина, полностью растворяясь в ощущении. И замер, делая глубокий вдох. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. Стало одним на двоих. Внутри тел испепеляющий жар. Влажное давление. Рваный пульс. Почти боль.       — Ты такой горячий… — прошептал Чан, прикасаясь лбом к его виску, — черт, я никогда так не чувствовал никого… До головокружения.       — Потому что я — твой, — прохрипел Хенджин, выгибаясь, — а они — нет.       Чан двигался медленно. Невероятно медленно. Будто хотел запомнить, как его сжимает каждая мышца внутри, как дрожит грудь Хенджина под его ладонями, как стон рвется из его горла даже на самых мягких толчках. Взгляд был прикован к его лицу, он ловил каждый спазм, каждый вздох. Толчок. Ещё. Глубже.       — Ты… невероятный, — выдохнул Чан, целуя уголок губ Хенджина, почти впитывая его жалобный, умоляющий стон, — что ты со мной делаешь?       Хенджин выгнулся навстречу, инстинктивно ища более глубокого проникновения. Пальцы впивались в спину Чана, царапали, сжимали, будто искали, где схватиться, чтобы не потерять равновесие и чувство реальности. С каждым движением Чан заходил чуть глубже. Чуть наглее. Чуть резче. Увереннее. Он замедлялся, чтобы подразнить, довести до грани. Ускорялся, чтобы губами поймать его стон, его дыхание. Тела хлопали друг о друга с глухим, срывающимся звуком. Призывно. Громко. Комната пахла потом, возбуждением и их собственным, неповторимым запахом близости.       — Смотри на меня, — он схватил Хенджина за подбородок, заставляя встретиться взглядом, — я хочу видеть, как ты кончаешь подо мной.       — Чан, черт… — сорвалось с губ Хенджина, почти мольба.       Он наклонился, провел языком по шее, влажно, прикусил мочку уха. Другой рукой обвел сосок, сжал его, и тело под ним судорожно дрогнуло. Откликнулось. Хенджин будто струна, натянутая до предела. Каждый толчок отзывался в его теле. Глубоко. До самого нутра.       Выходя, Чан затаил дыхание. Задохнулся. Потому что, черт, Хенджин был не просто красив, он был блядски красив. Красный, запыхавшийся, с полузакрытыми глазами и губами, влажными от поцелуев и растрепанными волосами.       — Как же ты выглядишь сейчас… — выдохнул Чан, не в силах подобрать слова, — я кончить могу только от того, что ты на меня смотришь…       — Тогда не тяни, хен.       И Чан вновь вошел. Резко, с хрипом, с почти болезненным наслаждением. Он приподнялся, чтобы видеть, как выгибается Хенджин, как мышцы на животе вздрагивают от перенапряжения. Как он теряет себя. Чан двигался ровно, плавно, чувствуя, как каждая мышца внутри сжимала его. Член Хенджина дергался между их телами, влажный от смазки и возбуждения.       — Чан… бля… я…       — Я знаю, малыш. Я чувствую, как ты дрожишь.       — Я сейчас…       — Кончи на меня. Прямо сейчас. Я хочу этого. Чтобы я знал, что ты был подо мной до последней капли. Весь.       Он наклонился и стал входить глубже. Быстрее. Безжалостнее. Каждый толчок пронзал Хёнджина насквозь, выбивая воздух из лёгких с хриплым стоном. Диван скрипел и бился ножками об пол, вторя их ритму. Глаза Хенджина расширились, а искусанные губы казались еще более пухлыми. Пальцы впились в плечи Чана, заставляя его поморщиться от боли.       — Вот так, — Чан закинул его ноги себе на плечи, — так я вижу, как ты принимаешь меня.       Он двигался в нем, одновременно лаская рукой его член, пока тело под ним не начало дергаться.       — Чан, я…       — Не сдерживайся, малыш…       И в следующую секунду Хенджин выгнулся, резко, всем телом, будто его ударило током. Руки сжали жесткую обивку дивана, голова откинулась назад, открывая горло. И он залил их обоих горячими рывками. На живот. Грудь. Обильно. Жарко.       — Какой же ты красивый, когда кончаешь, — Чан провел пальцем по его приоткрытым искусанным губам, — и такой развратный.       Чан чувствовал, как все внутри него сжалось, требуя отпустить себя. И он отпустил. С последним сильным толчком, с глухим всхлипом и шепотом его имени на губах, Чан вошел до упора и взорвался внутри. Слепо. Жадно. До дрожи в каждой клетке. До сладкой темноты перед глазами.       Тело Чана обмякло, тяжело рухнув на Хенджина. Он всё ещё оставался внутри. Горячий, пульсирующий, до последней волны удовольствия. Они оба тяжело дышали. Воздух казался густым и вязким, как мёд, насыщенным их потом, стоном, остатками близости. Грудь к груди. Бедро к бедру. Кожа к коже. Сердца стучали диким, но замедляющимся ритмом. Руки Чана, которые только что крепко сжимали Хенджина, ослабли, скользнули по влажной коже его спины, притягивая ближе.       Всё ещё внутри. Всё ещё вместе. Его.       Тело Хенджина все еще вздрагивало. Мелко, хаотично. Капли пота блестели на висках. Губы чуть приоткрыты. Дыхание было хриплым, прерывистым. Словно он выдохнул из себя остатки кислорода и теперь вновь учился дышать.       Чан наклонился. Поцеловал его губы, нежно, с благодарностью, с жадным послевкусием, слизывая остатки стонов и вкус Хенджина.       — Знаешь… если бы я раньше знал, как ты стонешь, — голос был осипший, хриплый, но тёплый, — я бы бросил музыку к чёрту. Просто слушал бы тебя. Сутками.       Хенджин хрипло хохотнул, даже не открывая глаз:       — А теперь?       Чан провёл губами по его щеке, вдыхая запах его теплой кожи.       — А теперь я хочу, чтобы ты стонал только для меня. Громко. Чтобы все знали, кто тебя доводит до этого.       — Пошляк… — устало, почти мурлыча ответил Хенджин. Он обвил Чана руками, уткнулся носом в его ключицу, и Чан не стал шевелиться. Просто держал его крепче.       На ощупь Чан дотянулся до пледа и накинул на него сверху.       — Так будет теплее...       — Мы можем остаться тут надолго?       — Сколько захочешь, — прошептал Чан, уткнувшись носом в его волосы.       Ответа не было. Только дыхание. Медленное, глубокое, доверчивое. Чан слушал его и понимал — песня может подождать.       Его вдохновение уже дышало у него в объятиях.