Плохая память и хорошие знакомства

Игры окончены. Кресты всё-таки победили. Игроков распустили с невеликой суммой на руках. В зубах, если точнее. Швырнули на обочину обнаженными, в одном белье, с кредиткой во рту Первое, что Нам Гю ярко ощутил, было противное жжение в районе предплечья как будто ножом вырезали неясные символы. Он решил посмотреть позже. Сейчас были дела в разы важнее. Одеться, например, или стащить с конечностей тугие веревки, которые натирали кожу в местах соприкосновения при малейшем движении. Получилось не скоро и с большим трудом. На запястьях остались алеть неаккуратные полосы от толстой бичевки. Ноги развязать было проще в силу освобождённых рук. Масла в огонь подливало и то, что голова кошмарно кружилась, будто его на эту дорогу швырнули как мешок картошки. Жуткая тошнота, стоящая в горле ещё с самых игр, вместе с запахом крови в носу и тонким привкусом на языке, тоже не делала легче. На улице было прохладно. Одежда была совсем не подходящей. Шорты да тонкая кофта с длинным рукавом. Сеул принял не шибко гостеприимно. Нам Гю, вообще то, привык к таким встречам, но надеялся, что будет хоть на долю теплее. Первым делом Нам Гю надел кофту. Натягивая шорты, вдруг вспомнил о неприятном жжении на запястье. Захотел посмотреть, вспомнить, отрыть в голове мысль, которая бы хоть как-то прояснила. Но было слишком темно. Красноватые царапины на бледной коже были почти незаметны в тусклом свете угасающего фонаря, под которым его бросили. Перед глазами плыло, но очков в куче одежды он не нашёл. Только разряженный телефон, какой-то мусор из карманов, смятая пачка сигарет и.. крест? Это он помнит прекрасно, помнит, что это не просто побрякушка, помнит, кому принадлежал, помнит, что внутри осталось ещё немного таблеток и наконец вспоминает, почему в голове гуляет ветер, а виски будто тисками сдавливают. Почему из всего, что стоило, он запомнил только это? Неужели остальное было настолько незначительным? Или, может, это все из-за таблеток? Сейчас важно найти автомат, где можно зарядить телефон и светлое место, где можно спокойно рассмотреть царапины на руке. Нам Гю точно помнит, что они не просто так. Но не помнит, для чего именно. Не помнит когда, в какой момент, в каком состоянии и чем выцарапаны были символы на запястье. Но помнит, что это важно. Иначе бы давно забыл и о незначительном дискомфорте, и о мелких царапинах, которые не удалось разглядеть под фонарным столбом. Нам Гю хуево, и без навигатора он вряд-ли сможет дойти хоть куда-то. Топографический кретинизм, мать твою. Он даже не знает, где находится. Перед глазами плывет, растекается бесформенным пятном все вокруг. Он даже табличку с названием улицы рассмотреть не может. А ещё за время что он здесь находился(сначала валялся, приходя в себя, а потом сидел, пытаясь осознать себя в пространстве), мимо не прошло ни единого человека. Предусмотрительно. Нам Гю хочет есть, но не может. Не сможет, даже если найдёт какое-нибудь дешевое кафе. Живот скручивает противным спазмом от одной только мысли о чем-то съедобном, тошнота все не отступает, даже когда головокружение, кажется, успокаивается. Хочет спать, но улечься на улице себе даже при величайшем желании не позволит, он пал низко, но не настолько. Хочет... Хочет вспомнить всё, но не получается. Он слишком много хочет и слишком мало получает и так было всегда. Измотанное тело швыряет из крайности в крайность. То прошибает сумасшедшим жаром, то пронзает кости иглами лютого холода. Это самый противный отходняк, который только мог быть. Нам Гю ненавидит себя за то, что повелся, что снова нырнул в озеро, не умея плавать. Дрожащими руками открывает тайник с заявкой на религиозность. Пару секунд смотрит на таблетки, решая, стоит ли. По лбу будто в замедленной съёмке стекает капля ледяного пота. Закидывает в рот одну таблетку, разжевывая моментально, глотая вязкую, горькую слюну. Уже жалея о этом решении. В голове тикают воображаемые часы, отдавая тупой болью в виски. Время идёт неумолимо медленно. Нам Гю только сейчас наконец поднимается с земли, пытаясь твердо стоять на ногах. Пара секунд на то, чтобы стабилизироваться и он наконец-то может идти, куда глаза глядят. Глядят то глаза во вполне конкретном направлении, Нам Гю просто не знает куда именно. Все ещё ничего не видно, перед глазами все ещё плывет. Он прижимается спиной к столбу, чтобы не упасть снова. Громкий марш сердца отдает пульсацией в уши. Нам Гю судорожно тычет пальцем по кнопке включения, надеясь, что это сработает. Что он просто идиот и телефон просто выключен. Он, наверное, и правда идиот. Но кнопка все же не срабатывает и Нам Гю сдается. Он слишком много думает. О том, что было, о том, что есть и будет с ним дальше. Таблетки больше не дают успокаивающего эффекта, не очищают голову, лишь порождают большую тревогу. Хочется оторвать голову и бросить на дорогу под проезжающую мимо машину. Хочется зарыть её вместе с грёбаным крестом и воспоминаниями обо всем, что случилось до сегодняшнего дня. Он достает из кармана пачку сигарет, выуживая одну и зажимая зубами. Поджигает(благо, привычка носить зажигалку в упаковке у него была всегда), с облегчением вдыхая тяжёлый дым. Счастье долго не длится, потому что от первой затяжки и без того саднящее горло будто кошки драть начинают. Противный кашель пронзает, сдавливая грудь. После второй становится чуть легче. Третья – самая обычная. Ура, блять. Нам Гю наконец решает, что стоять и просто ждать чуда  бесполезно, так что медленно шагает по дороге, разглядывая замыленным взглядом место, где находится. Идёт бесцельно, скитается по безымянным закуткам, уже даже не пытаясь найти что-то конкретное. Но судьба благосклонна. Он выходит к более менее привычному месту. Не знакомому, но выглядящему как самая обычная улочка Кореи. Куча круглосуточных магазинов, расположенных вдоль улицы, яркие вывески слепящие глаза и запах еды. В таких местах ночь и не наступает будто. Тушит сигарету, промахиваясь мимо мусорку, но забивая. Нагнется, чтобы подобрать – больше не разогнется. Колени не позволят. Когда наконец находит автомат с зарядными устройствами сердце едва не выпрыгивает из груди от радости. Ребра болят, в зубах уже вторая сигарета, перед глазами слегка прояснилось и он теперь даже может разобрать надписи на вывесках. Пару секунд вспоминает, какой у его телефона разъём. Ещё секунд пять пытается понять, как пользоваться автоматом. Когда разбирается наконец прикладывает карточку, любезно предоставленную организаторами игры, и получает желаемое. Включает телефон сразу, как только экран загорается. Закатывает рукав, подсвечивая фонариком, чтобы разобрать. На предплечье криво выведен номер телефона, а под ними лаконичное "388". Нам Гю вспоминает. Все разом. Будто резкая вспышка. Как разряд электрического тока через дефибриллятор. Нам Гю вспоминает черты лица, вспоминает голос, интонации. Вспоминает, как сидели вдвоем между рядов кроватей, прижимаясь плечом к плечу. Как он нелепо пытался успокоить. Как шарахался его прикосновений 388. Как смотрел в глаза своими, напуганными. Как тяжело дышал, прижимая колени к груди. Помнит, как в груди что-то ёкнуло. Будто рядом самый дорогой в жизни человек. 388 таковым, ясное дело, не был. И вряд-ли когда-либо мог бы стать. Нам Гю в целом редко подпускал к себе людей. А сейчас вдруг подпустил. Он его толком не знал, но уже что-то чувствовал. На каком-то непозволительно глубоком уровне подсознания. Он помнит, как оказывается, четко и ярко. Во всех подробностях. Со всеми тонами и оттенками. Помнит теплые ладони, помнит дрожащие руки, разбросанные по вспотевшему лицу волосы и хлипкие остатки самообладания, которые тот хранил до последнего. Помнит, как гладил его по спине. Как 388 со временем привык к прикосновениям. Как они разговаривали об отвлечённом. Как он поблагодарил и поспешно ретировался на свою кровать. Помнит, как сидел на том же месте ещё несколько минут, пытаясь понять, зачем он подошёл, зачем успокоил и почему вообще обратил внимание.   Сейчас, кажется, понимает. А ещё помнит, как плохо было после драки в туалете. Помнит, как стоял перед зеркалом, смывая с лица запекшуюся кровь. Как кружилась голова, болело тело и душила цепь креста. Помнит, как в моменте сдавило грудь противным чувством странной неполноценности. Помнит, как сползал по стенке, дрожащими руками пытаясь вскрыть крест. Как смотрел на яркую таблетку в руках, думая, стоит ли. Впервые в голове возник такой вопрос и его природы Нам Гю ни тогда, ни сейчас не понял. Помнит, как скрипела дверь, когда в помещение зашёл ещё один человек. Помнит, как на холодный пол рядом с ним опустился 388. Помнит, как сжимал его руки, помнит, как покатилась по полу таблетка, когда пальцы расслабились в мягкой хватке чужих грубых рук. Помнит, как 388 шептал что-то успокаивающее. Помнит, как вернул ему небрежный жест, поглаживая по спине. Помнит, как он сам взъелся, потому что ему помощь не нужна, потому что он, вообще-то, не слабак какой-то. Помнит, как 388 сказал, будто просить о помощи – не слабость. Помнит, как сидели на ледяном полу возле раковины, помнит, как поджимал к груди острые колени. Помнит, как смеялись, будто как-то слишком быстро поменялись ролями. Помнит чувство дежавю, будто уже бывало такое. Он помнит абсолютно все. В мельчайших подробностях. До каждого сбитого вздоха. До мельчайшей дрожи в пальцах. До дернувшегося мускула на лице. Помнит горячие губы на собственных, помнит, как ютились в тесной кабинке. Помнит ладони на бедрах, не сжимающие, придерживающие осторожно, как жался взмокшим лбом к крепкому плечу. Помнит, как 388 спрашивал без конца "Можно?", оглаживая руками фиолетовые синяки на рёбрах, как он сам отвечал на каждое кротким кивком. Как зубами цеплялся за кожу шеи, оставляя алеющие следы. Помнит, каким потерянным выглядел оппонент. Будто его заставили. Со стороны могло показаться, наверное, но со стороны никто не смотрел, так что все нормально. 388 выглядел ошарашеным, но на поцелуи отвечал с удовольствием, под касания подставлялся и оттолкнуть не пытался. Помнит, как потом валялся будто опустошенный на своей кровати. Даже таблетки не понадобились. Одна так и осталась валяться на кафельном полу туалета, но тогда было плевать. Как острым зубчиком вилки выцарапывал, сидя на смятых простынях чужой постели, номер, который диктовал собеседник. И лаконичную приписку "388". Он помнит всё. Помнит и больше не забудет. Только вот имени, кажется, так и не узнал. Или, всё-таки, забыл? Весело, однако. Нам Гю смотрит на время. 02:20. Звонить сейчас наверное было бы не совсем правильно, но они с 388, он уверен, в одинаковой ситуации и он вряд-ли спит. Нам Гю набирает злосчастные восемь цифр. Добавляет номер в телефонную книжку без подписи, потом разберётся. Три гудка и тишина. Тихий шорох по ту сторону трубки. Нам Гю не говорил, просто дышал как-то чересчур громко. — Нам Гю? Ого. Узнать, кто звонит, по многозначительному молчанию в трубку это сильно. Нам Гю пытается найти в себе силы сказать хоть слово. Ответить. — Угадал. Все, на что его хватает. Первое слово, сказанное за ночь. Горло саднит, голос хрипит и ломается. Многозначительное молчание затягивается. Становится почти гнетущим. Напряжение каждого ощущается даже с того конца. — Ты где? Давай встретимся? Сейчас. Ух ты. Сейчас 388(который, в общем-то, уже и не 388, но имени от этого Нам Гю не вспомнил) явно более настойчив, чем тот потерянный человек. Запуганный, дрожащий в уголке, прижавшись спиной к бетонной стенке. — Я не ебу где я. — Вздыхает в трубку Нам Гю, усмехаясь чуть нервно. Человек по ту сторону подхватывает неловкое веселье. Нам Гю почти представляет, как он, задумываясь, чешет затылок, разбрасывая грязные волосы по плечам. Яркая фантазия как всегда играет с ним злую шутку. — А.. э.. да, не подумал. — Собеседник, кажется, только осознал, что они вообще-то в одной ситуации. Нам Гю смеётся уже не скрывая. Это все так глупо. Ужасно глупо. Кошмарно глупо. Он поправляет то безобразие, на голове, на которое доселе не обращал внимания в силу затуманеного рассудка. Сейчас сознание чуть просветлилось и он, в первую очередь, задумался о небрежном внешнем виде, во вторую о том, где же всё-таки может находится 388. Больше ни о чем думать сейчас он не мог. — Я скину адрес. — Нам Гю смотрит на панель инструментов. Тринадцать процентов. Блять. Если не поедет сейчас – завтра не решится, если поедет – не факт, что телефон выдержит. Ебучая дилемма. — Хорошо. — Отвечает, не давая себе времени на раздумья. Если бы думал слишком долго – пришел бы к выводу противоположному и, несомненно, более рациональному и логичному. — И такси оплачу. — Нам Гю хочет возразить, что они, вообще-то, одинаковую сумму выиграли и строить из себя героя не нужно, но молчит. Все же... Разве плохо бесплатно прокатиться на такси? Он ведь не будет в своей ситуации пытаться быть сильным и независимым? Собеседник его душу уже видел, ему скрывать нечего и притворяться не нужно. Он сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа, понятно становится, что вне зависимости от решения Нам Гю за такси бы заплатил именно он. В сообщениях оказывается адрес, номер и марка машины. Нам Гю перекатывается с пяток на носки, браня мерзкий холод и мысленно подгоняя зарядное устройство, будто оно от этого быстрее работать начнёт. Хочется верить, что да. К огромному сожалению – нет.

***

Нам Гю выскакивает из машины молча. Водитель что-то недовольно бурчит в след, но ему так-то критически похуй. Он видит у входа в мотель темную фигуру, до которой не достает неяркий свет. Щурится, пытаясь разобрать. Понимает, что и в очках бы не увидел, так что забивает. Легче все же подойти ближе. Так хоть понятно будет. Мужчина пальцами по экрану тыкает, нервно стуча носком ботинка по бетону тротуара, не обращая внимания на гостя. — Поцелуемся? — Пытаясь привлечь к себе внимание интересуется Нам Гю, разводя руки для объятий. Шуточно, конечно, но с абсолютно серьезным лицом, потому что сил даже на самую вымученую улыбку не хватает. — А? — Он поднимает голову, убирая телефон в карман, чтобы сосредоточить внимание на Нам Гю. Делает шаг вперёд, выходя из тени и позволяя рассмотреть себя чуть лучше в свете вывески придорожного мотеля. Такой же. Только лицо в крови не заляпано, а рубашка и брюки явно лучше на нем смотрятся, чем зелёный спортивный костюм. И волосы все так же растрепаны, хотя видно, что пытался ситуацию исправить. И взгляд все такой же. Ошарашеный, будто до сих пор не осознал всего, что было, до конца и понимал обрывками. — Шучу. — Закатывает глаза Нам Гю, указывая рукой на дверь, мол, пойдем уже, я заебался. И холодно пиздецки. Оппонент понимает без лишних слов и входит первым, подходя к стойке регистрации и о чем-то договариваясь с девушкой за ней. Нам Гю благодарен, потому что у самого сил на социальные взаимодействия осталось примерно нихуя. Разве что на недолгий диалог с самим морпехом. Мужчина подходит к нему, подкидывая ключ в руке пару раз и укладывая руку на плечо. Девушка смотрит на них, усмехаясь, думая, будто прекрасно знает, чем именно они заниматься будут. О, она даже не догадывается. До номера доходят молча. Нам Гю все силы направляет на то, чтобы по лестнице подняться, не упав лишний раз и паралельно силясь вспомнить, как же его сокамерника на ночь зовут. А тот ждёт, пока с ним заговорят, потому что самому начинать страшно. Два долбаеба. Картина маслом, блять. Тишина стоит ещё добрые три минуты. Оба пытаются собраться с мыслями и подобрать нужные слова. Чтобы не спугнуть, не обидеть, не показаться тварью или трусом. Они друг друга уже видели обнаженными душой и телом, но все ещё пытаются доказать, что не являются теми, кто они есть. — Давай с простого. — Вздыхает Нам Гю, как только щелкает замок на двери. — Тебя как зовут? Так обыденно, будто между ними ничего не было, будто первый раз знакомятся. — Дэ Хо. — Его вопрос ни капли не смущает, кажется. Он просто упирается любом в дверь, пару секунд стоя так, а после проходя все же в номер. Точно. Дэ Хо. Нам Гю тогда ещё сказал, что имя красивое, а Дэ Хо несколько минут о его значении распинался. Действительно забыл. Но уже не стыдно. Просто похуй, главное, что сейчас помнит. Несколько минут молчат, выискивая в головах нужное и действительно важное. — Почему ты дал мне номер? — Интересуется Нам Гю, звездой укладываясь на махровый ковер. Ворсинки приятно щекочут обнаженные участки кожи, Дэ Хо смотрит на него сверху, не надменно, как кое-кто, кого Нам Гю предпочитает не называть, а спокойно, размышляя, переваривая вопрос в больной голове. — Потому что ты попросил? — Как данность. Нам Гю усмехается, тянется в карман за пачкой сигарет, заталкивая одну в губы и уже собираясь было прикурить, но переводя взгляд на временного хозяина номера. — А если бы я тебя собой пожертвовать ради меня попросил? — Чувствует себя злой мамочкой, ругающей ребенка за то, что сделал так же как и все пресловутым "а если все с крыши прыгнут?". Зажигалка теперь оказывается в его руках не нужным приспособлением, а простой игрушкой. Он чиркает мозолистым пальцем по колёсику, высекая искры, но не давая возникнуть пламени. Весело, ничего не скажешь. — Ты ж не против? — Указывая на незажженную сигарету в зубах все же спрашивает, не давая даже подумать над прошлым вопросом, потому что это шутка была. — Я штраф оплачу. — Наверное пожертвовал бы. — Кивает мужчина. Нам Гю удивлённо поднимается, садясь на мягком ковре, чтобы посмотреть ровно в глаза. Блять. Либо Дэ Хо не понимает шуток, либо шутит над ним в ответ ещё более зло. Сигарета падает, катясь по ковру и останавливаясь где-то в паре сантиметров от края. Будто на обрыве. Нам Гю не совсем помнит, когда в мыслях начали рождаться столь поэтичные сравнения. — Кури. — Серьезно? — Нам Гю вдруг понимает, что задавать по два вопроса разом – плохая идея, потому что сейчас у него в голове слишком много мыслей, путающихся и сплетающихся, как голодные крысы липкими хвостами. — Ага. — Продолжает Дэ Хо, будто это обыденность. Будто каждый день предлагаю сдохнуть за себя. И Нам Гю ему верит почему-то. Верит его интонации, его невинному взгляду. Верит и сука тоже понимает, что пожертвовал бы всем, если бы пришлось выбирать. — Тебе настолько понравилось то, что было в кабинке? — Смеётся. Не называет вещи своими именами, потому что какое-то странное чувство стучится со дна подсознания, куда его запихивали старательно долгие годы, чтобы не мешалось, не позволяя привычной излишней пошлости. — Нет. — Дэ Хо смущённо уводит взгляд. С секунду смотрит на обивку не слишком удобного дивана. В этом номере вообще мало чего удобно, кроме кровати. В целом, логично, никто ведь не стал бы снимать номер в придорожном мотеле, чтобы поговорить по душам. — Ну.. то есть, понравилось конечно! Просто... Не только из-за этого.. Неловкий словесный поток Нам Гю прерывает, вскидывая руку, давая понять, что до него дошла мысль, которую Дэ Хо пытался сшить воедино из мелких обрывков. Он ещё несколько секунд пытался построить разбегающиеся слова в единую ровную шеренгу, но смирился и послушно замолчал. — Из-за чего? — Нам Гю уже искренне интересно, что такого он сделал, чтобы заслужить такое тёплое к себе отношение. Неужели морпеху хватило и того, что он утешил, когда было плохо? Но он ведь уже отплатил той же монетой. Это слишком сложно и непонятно. Дэ Хо сложный и непонятный, даже если на первый взгляд кажется самым обычным и легко читаемым. — Ты... По тебе видно, что ты жить хочешь. — Дэ Хо откидывает голову на спинку дивана, обнажая шею. Нам Гю глазами цепляется за алый след недавней близости и сердце снова начинает ускоряться непривычно. Странно. Кажется, будто это было так давно, а на деле – буквально прошлой ночью. — А сам? — Нам Гю затягивается подобранной с пола, зажженной наконец сигаретой. Выдыхает дым вверх, расслабляясь всем телом. Будто душа бренное тело покидает и летит куда-то в сторону рая. Не долетает правда, в реальность возвращает надломленный голос Дэ Хо. Такой, каким он разговаривал только в тот момент, когда стало совсем невыносимо. В тот момент, когда сидели между железных рядов односпальных кроватей и смотрели на кирпичные стены, изрисованные схематичными рисунками. — Я всю свою жизнь трусом был... — Дэ Хо продолжает пялиться в потолок. Наладить сейчас зрительный контакт – что-то невозможное. Обоим страшно. — Может, доказав себе, что я могу быть хоть немного сильным я бы хоть упокоился спокойно. Лучше сдохнуть героем, чем жить с осознанием, что так ничего достойного и не сделал. — Я б тоже пожертвовал. — Ещё одна затяжка оседает в лёгких мерзкой тяжестью. Говорить не хочется, но слова сами льются и это пугает. Нам Гю всегда себя контролировать мог, а тут... — Зачем? — Потому что твоя жизнь ещё чего-то стоит, тебе есть куда возвращаться. А я всего этого не достоин. — Нам Гю вскидывает руки вверх, поворачивая голову, прижимаясь щекой к, оказывается, не такой уж и мягкой ткани ковра, раздражающей тонкую кожу. — Я хотел жить. Но мне было мерзко от себя. Хотел жить где-то вне собственного тела. А если бы я знал, что ты ради меня умер... Я бы убился скорее, чем спокойно жить продолжил. Смеётся. Не весело – обречённо как-то. Так, как смеются те, кто, наверное, игры смертельные пережил. Дэ Хо не находит ответа, молчит, смотрит. Смотрит на тлеющую в пальцах сигарету, на узор на обоях, на подраную обивку дивана. Смотрит на все, что угодно, лишь бы не встретиться глазами. — Мне было так противно. Противно дышать, противно жить, зная, что я натворил за гребаные двадцать семь лет. То, что было на играх будто стало крайней точкой. — Словесный поток не останавливается, потому что Дэ Хо, кажется, не против, он слушает внимательно. Слушает не одним ухом, паралельно общаясь с ещё тремя людьми, как все тот же, кого Нам Гю не вспоминает. Он слушает его и только его и это не потому что слушать больше некого. Потому что хочет слушать только его. — А если бы я знал, что ты ради меня умер... Я бы убился скорее, чем спокойно жить продолжил. — Мы с тобой оказывается похожи. — Усмехается Дэ Хо. Грустно. С какой-то горечью на грани слышимости. Это все так похоже на глупый ситком с ними в главной роли. Кажется, будто всех этих серьезных разговоров – не существует. Что они действительно сняли мотель только для того, для чего он и предназначен. Хочется, чтобы так и было, но уже не остановиться. Нам Гю мотает головой в ответ на утверждение Дэ Хо. "Нет. Не похожи. Ты слишком чист и невинен, чтобы быть похожим на такого, как я" И по сравнению с Нам Гю любой бы чистым и невинным был. На его фоне даже самый мерзкий преступник показался бы святым. И это ему вдалбливали в башку с самого детства. Ты ужасный. Не такой. Почему не можешь быть как все? Идиот. Тварь. Ужасный сын. И он верил. А Дэ Хо почему-то об обратном говорил. Блять. Нам Гю совсем не нравится все то, что творится у него в голове. Таблетки то ли перестают действовать совсем, то ли возымевают эффект совершенно противоположный тому, какой он желал почувствовать. Дэ Хо видит его смятение. Страх. Что-то неизвестное. Видит, потому что у Нам Гю все на лице написано как не пытайся скрыть. Нам Гю уже и не пытался. Понял, что с Дэ Хо это бессмысленно, что он в любом случае заметит, потому что внимательный, потому что видит, потому что не такой, как тот, чье имя у себя в голове Нам Гю отметил самым ненавистным. Он понял, что с Дэ Хо можно не тратить лишних сил, чтобы заглушить в себе остатки эмоций, которым дозволено было выжить в процессе образования личности Нам Гю. Дэ Хо поднимается с места, садясь на корточки рядом с ним. Противный жёлтый свет бьёт в глаза, но закрыть их сейчас – последнее, чего оба хотят. И не закрывают. И больше не имеет значения то, что они сделали, а чего нет. Имеют значение только эти пристальные взгляды и горячее дыхание. Они смотрят в глаза не мигая, как дуло автомата в лоб. Дэ Хо дёргается от воспоминания. Нам Гю видит и кладет руку ему на колено. И в этом нет подтекста. Безмолвная поддержка. Попытка успокоить ещё не начавшуюся панику. Нам Гю уверен в том, что они были категорически правы, когда меньше рассуждали и больше трахались. После всех этих разговоров по душам не то, что трахаться, даже целоваться не хочется. Дэ Хо хочется обнять этого маленького напуганного и неуверенного в себе мальчика, которого насильно в тело двадцати семилетнего мужика запихали, и плакать. Нам Гю понимает, что Дэ Хо, кажется, первый, кого не только симпотная обёртка заинтересовала, но и то, что под ней. А под ней совсем не симпотная рана, глубокая, рваная, не заживающая, потому что ебаное время, вопреки всем рассказам, ни капли не лечит. Только притупляет ощущения, а потом в какой-то момент заставляя вспыхнуть с новой силой. Нам Гю продолжает думать думать думать. Слишком много и слишком глубоко. О том, было бы лучше, если бы он забил на милого морпеха сразу после всего, что между ними было, сделав вид, будто это все сон? Если бы не сидел на его постели, чересчур старательно царапая по запястью номер? Если бы сейчас не позвонил, не приехал? Если бы не обратил никакого внимания и продолжил голосовать за сраный кружок, оставаясь там, в игре? И все же нет. Он уверен, что сделал всё правильно. Правильно, что номер выпросил, правильно, что сейчас сидит на ковре в придорожном мотеле, правильно, что сейчас прижимается к нему и не ощущает ни капли сексуального влечения. Только какую-то странную эмоциональную привязанность. Вероятность влюбиться в одноразового партнёра мала, но никогда не равна нулю, верно..? — Почему приехал? — Задаёт интересующий все это время вопрос Дэ Хо. Нам Гю зависает на время. Сначала пытаясь понять, серьезно ли спрашивает Дэ Хо, или просто злобно шутит в ответ на то, с чего они начали. А потом силясь осознать. Действительно, почему? Только ли из-за того, что пообещал? Из-за того, что хотел повторения туалетного действа? Вовсе нет. — Потому что хотел. — Все, на что хватает. Этот разговор не выглядит как осмысленный диалог двух взрослых мужчин. Это выглядит как недоработанный сценарий глупой мелодрамы. Но всё же правда. — Ты мне понравился. Я хотел приехать к тебе и приехал. Мне кажется, этого достаточно. Больше не разговаривают. Половина информации так и остаётся, застревая где-то в горле. И о той незримой нитке, который их связали два недолгих диалога на играх. И о тех чувствах, которые Нам Гю волной прошили в какой-то момент, каких он в жизни никогда и ни с кем не испытывал. Он молчит, потому что рассказать – открыться полностью. Он пока не готов. Нам Гю сигарету, скуреную до фильтра, тушит о деревянный пол. Вот ни капли не стыдно сейчас. Спасибо сказать должны, что не о ковер. Окурок кидает куда-то подальше, чтобы забыть и больше никогда не вспомнить. Дэ Хо ладонью проводит по щеке размашисто, неосторожно. Целует в подбородок смазно, вырывая из уст кусачками, почти насильно удовлетворённый выдох. Нам Гю откидывает голову, давая больше простора для творчества, но у Дэ Хо план другой. Какой-то странный и совершенно небанальный. Он снова целует в подбородок, придерживая пальцами. Потом в щёку. Ещё раз – в другую, одну ладонь укладывая на шею, а второй пытаясь держать равновесие, уперевшись в пол. Он целует мелко, точечно, целомудренно и много. Очень много. Нам Гю, который смущение и стыд закопал примерно в тот момент, когда стал иголками баловаться, вдруг почувствовал все это вместе и сразу. Покраснел так, как не краснел даже когда с алкоголем неплохо так перебирал. Прикрыл глаза в наслаждении большем, чем когда-либо получал от наркотиков в любом виде. Дэ Хо уже сам как наркотик. В кровь въелся как самый дешёвый кайф и его уже не вытравить. Нам Гю и не хочет, пожалуй. Ему нравится. Дэ Хо отстраняется на секунду, чтобы выдохнуть в распухшие губы: — Останови меня... Пожалуйста. — Не хочу. — Нам Гю руками обвивает шею. И дороги назад уже нет. Не стало в тот момент, когда в туалете, сидя на кафельном полу, прижался небрежно к губам Дэ Хо отчаянным поцелуем. Когда... Когда случилось всё то, что не должно было. Дэ Хо ладонями снова проводит сквозь ткань одежды по рёбрам, там, где синяки все ещё цветут фиолетовым. Нам Гю шипит, жмурясь. Его снова целуют, успокаивая, в висок, шепча на ухо тихое "Прости..." Нам Гю ненавидит все эти розовые сопли, сжимает пальцами плечо, впиваясь в кожу ногтями, оставляя следы через не слишком плотную ткань рубашки. Он тянется к пуговицам, путаясь. Пальцы не слушаются, руки дрожат и Дэ Хо останавливает, не давая даже начать по нормальному. — Успокойся... — осторожно гладит рукой по спине, вторую укладывая на щеку. Нам Гю цокает зло, но правда успокаивается. Такой тон действует расслабляюще. Не требовательный, спокойный такой. Как весь Дэ Хо сейчас. — Я спокоен. — Пиздит как дышит. А дышит часто, потому что Дэ Хо продолжает нежно гладить рукой по спине. И это выбивает из колеи сильнее нетерпеливых поцелуев и грубоватых касаний. Он не спокоен ни на йоту и партнёр видит. Не спешит. Они молчат, глядя вот так вот друг на друга, минут пять. Рубашка Дэ Хо расстёгнута на две верхних пуговицы и давно смята кошмарно. Нам Гю и до всего этого помятым был, поэтому терять нечего было. Только более менее нормальную укладку, но то, что трогать волосы нельзя Дэ Хо запомнил с первого раза. Нам Гю клянётся себе, что этот момент навсегда запомнит. Запомнит и не позволит себе забыть никогда. Запомнит, как обнимались, сидя на мягком ковре в каком-то уебанском мотеле. Запомнит, как за ночь так и не переспали, потому что уже неуместно было. Запомнит горькую сладость на корне языка, не запятнаную похотью. Как продолжили разговаривать о важном и не слишком. Как "недолгий диалог", на который он рассчитывал превратился в целую ночь беспрерывного общения. Как Дэ Хо смотрел влюбленным взглядом. Он запомнит от и до. В деталях. Запомнит, потому что это, кажется, похоже на любовь. И Дэ Хо запомнит. Не все, правда, потому что полную биография Винсента Ван Гога перестал слушать примерно после монастыря, а малоизвестные факты о Пикассо после того, что имя его из 23 слов состоит, как бы интересно Нам Гю не рассказывал. Но зато запомнит как расслаблялась под его пальцами напряжённая спина, как проводил медленно подушечками по выпирающему позвоночнику, выбивая тихие вдохи и выдохи время от времени. Как Нам Гю позволил себе улыбнуться его глупой шутке. Как поспешно улыбку с лица стер. Но Дэ Хо и её запомнит. Запомнит, как с пола перебрались на жёсткий диван. Без умысла, просто чтобы удобнее было. Хотя на полу кадр, пожалуй выглядел драматичней. Эстетичней, может. Дэ Хо и его запомнит обязательно. Запомнит, потому что уверен – это любовь.